Григорий Федорович Квитка‑Основьяненко 
Малороссийская проза (сборник)

Григорий Квитка‑Основьяненко
Малороссийская проза

© Л. Г. Фризман, предисловие, примечания, 2017
© Л. П. Вировец, художественное оформление, 2017

* * *

Зачинатель украинской прозы

В процессе литературной эволюции ничто не происходит вдруг. Постоянно идет процесс развития, накопления количественных изменений, которое с кажущейся внезапностью порождает новое качество. Так было и с возникновением украинской прозы. Мы можем определенно назвать ее год рождения – 1834‑й, когда вышла в свет первая книжка «Малороссийских повестей, рассказываемых Грыцьком Основьяненком». Ее появление было предопределено процессами, происходившими как в тогдашней литературе, так и в биографии ее создателя.
Как Украина была частью Российской империи, так украинская литература мыслилась как часть литературы русской. Хотя возникновение русской прозы с основанием считается результатом деятельности Карамзина, в первую треть XIX века она не занимала на литературной авансцене ведущего места, до поры принадлежавшего поэзии. Но к началу 1830‑х годов и писатели, и читатели потянулись к прозе. Наиболее убежденно и эмоционально сказал об этом Александр Бестужев: «Стихотворцы, правда, не переставали стрекотать во всех углах, но стихов никто не стал слушать, когда все стали их писать. Наконец, рассеянный ропот слился в общий крик: „Прозы, прозы! Воды, простой воды“».
Этот «общий крик» был услышан и Квиткой. Решив обратиться к прозе, Квитка поначалу, по его собственному признанию, «дерзнул» «обивать целое книжище». Имелся в виду задуманный им роман «Жизнь и похождения Петра Пустолобова». Но эти планы столкнулись с таким жестким сопротивлением цензуры, что попытки их осуществления пришлось отложить на многие годы. Тогда Квитка и принял решение, может быть, самое важное в его творческой биографии – он приступил к работе над произведениями, составившими его сборник «Малороссийские повести». Дело было не только в том, что под его пером зарождался новый, своеобразный литературный жанр.
Квитка, который до тех пор все свои прозаические произведения, в том числе и совсем недавно созданную романтическую повесть «Ганнуся», писал по‑русски, решился заговорить со своим читателем на украинском языке, или, как чаще говорили в ту пору, на малороссийском наречии. Решение издавать эти произведения именно так было для Квитки принципиально важным, вопросы языка он неоднократно и детально обсуждал в письмах, особенно в письмах к редактору журнала «Современник», где печаталось большинство переводов его повестей на русский язык – П. А. Плетневу. С языком он связывал самые коренные проблемы: создания и правильного понимания своих произведений.
Квитка‑прозаик пришел в литературу сравнительно поздно. Когда вышла книжка, точное название которой «Малороссийские повести, рассказываемые Грыцьком Основьяненком» – ему было уже 56 лет. Но впечатление, вызванное ею, оказалось ошеломляющим. В сразу появившейся обширной рецензии видный украинский поэт, этнограф и филолог О. М. Бодянский провозгласил прямо‑таки здравицу Квитке: «Хвала Пану Грыцьку, первому так смело и так живописно ворвавшемуся на лихом украинском коне в область ныне всеми любимого повествовательного рода». В таком же духе писали и другие критики.
Открывалась книжка небольшой повестью «Солдатский портрет». В общем массиве творчества Квитки ей принадлежит относительно скромное место. Это была, как говорится, шутка гения. Почти вся повесть заполнена описанием харьковской ярмарки. Квитка любуется изобилием продуктов, за которыми ему видится народный достаток. Хлеба всякого «видимо‑невидимо… Всякий товар и чего бы ты ни вздумал, все есть! Груш ли тебе надобно? Так и на возах груши, и в мешках груши, и купами груши, приди, торгуй, сколько нужно тебе… <…> уморишься только рассказывая… Чего только там не было!..»
Мы ничего не поймем в Квитке вообще и в этой его повести в частности, если сочтем, что эти так детально и старательно выписанные картины представляют собой некий фон, на котором разыгрывается основное действие.
Нет! Не анекдотическое происшествие – как нарисованного солдата принимают за живого, а потом разбираются, что обманулись, – а сами эти картины харьковской ярмарки и характеров ее посетителей – они и есть главный предмет изображения. Это некий восточнославянский аналог фламандской живописи: то же буйство красок, мобилизованных вдохновением художника, чтобы выразить черты и особенности народной жизни, мощное жизнеутверждающее чувство любви к родной стране, восхищения ее нравами и обычаями, ее народа, ее вольнолюбивых традиций, красотой людей, щедрой природы и ее обильных даров.
Сам же Квитка считал своим лучшим произведением другую повесть – «Маруся», создание которой произросло из убеждения Квитки в выразительных возможностях украинского языка. Она произвела такое впечатление на Шевченко, что он даже через несколько лет после того, как он мог с ней познакомиться, писал Квитке: «Не оставьте же, любите меня, как я вас люблю, ни разу не видев. Вас не видел, а вашу душу, ваше сердце так вижу, как, может, никто на всем свете. Ваша „Маруся“ так мне вас рассказала, что я вас насквозь знаю».
Квитка выпустил две «книжки» «Малороссийских повестей». В каждой из них по три повести, причем второй в обоих сборниках идет как бы главное произведение, превышающее по объему первую и третью повести вместе взятые. В книжке, вышедшей в 1834 г., такое место отведено «Марусе», а в сборнике 1837 г. аналогичное, «срединное» место занимает «Конотопская ведьма».
Если в «Марусе» безраздельно властвует стихия лиризма, то «Конотопская ведьма» – один из самых совершенных образцов творчества Квитки‑сатирика. «…В „Конотопской ведьме“, – отмечал И. Франко, – дал Квитка несравненный мастерский рисунок старых казацких порядков середины XVIII века в современном сатирическом освещении». В рецензии на галицкие юмористические журналы, появившейся в львовском журнале «Друг», Франко писал: «Элемент юмористично‑сатирический богат у нашего народа, его остроумие, его поблескующий слезами смех послужил основой бессмертных повестей Николая Гоголя, оплодотворил знаменитые повести Квитки: „Солдатский портрет“, „Конотопскую ведьму“ и другие».
Хотя повесть и называется «Конотопская ведьма», главным предметом изображения в ней является конечно же не ведьма Явдоха, а два ответственных местных чиновника: «конотопский пан сотник Никита Власович Забрёха и его задушевный друг, без которого он и чарки не выпьет, писарь Прокоп Григорьич Пистряк». Вероятно, и фамилия сотника была производной от украинского слова «брехать»: (Забрёха – тот, кто «забрехался», изолгался), но уж в отношении фамилии его друга‑писаря и сомнений никаких быть не может. «Пистряк» по‑украински значит «прыщ». Колоритность этого образа особенно впечатлила тогдашнюю критику. Один из рецензентов даже заметил, что «волостной писарь Пистряк достоин пера Мольера и Диккенса».
Помимо «Конотопской ведьмы» Квитка написал также повесть «Украинские дипломаты», в которой его талант сатирика выявился в еще большей мере. Это произведение заслуживает особого внимания и потому, что в нем отчетливее, чем где‑либо, дало себя знать сходство творческой манеры Квитки и Гоголя и влияние, оказанное Гоголем на Квитку. По трудно объяснимым причинам эта повесть, которую следовало бы причислить к его высшим творческим достижениям, осталась неоцененной и первыми читателями, и позднейшими литературоведами.
Начинается она с педантично серьезного внешне, но исполненного подспудной иронии сообщения, что если прежде 21 число июня месяца ни в русской, ни во всеобщей истории никаким достопамятным событием отмечено не было, то в тридцать втором году это произошло. Чтобы мы прониклись глубокой значимостью этого события, писатель сообщает, что случилось оно «в 20‑й минуте двенадцатого часа до полудня, при ясном, безоблачном небе, при + 20°». Оказывается, в эту минуту случилось что‑то такое, что сделало этот день «навсегда заметным»: «дворовые гуси Никифора Омельяновича Тпрунькевича, не быв никем водимы, наставляемыми, подгоняемы и побуждаемы, сами собою, добровольно и самоуправно, всего счетом 13 гусей серых и белых, обоих полов и различного возраста, перешли с полей владельца своего и взошли на землю, принадлежащую Кириллу Петровичу Шпаку, засеянную собственным его овсом». А Кирилл Петрович, «как был темперамента холерического», «не размышляя долго и не сообразив последствий, приказал тех гусей побить…»
Вся трубно‑фанфарная торжественность, которой проникнуто описание столь заурядного происшествия, говорит о глубинном влиянии, которое оказал на Квитку Гоголь. Можно ли не вспомнить как возвышенно, с каким обилием восклицательных предложений описана бекеша Ивана Ивановича, да и самоуправные гуси невольно вызывают в памяти «гусака», приведшего к ссоре с Иваном Никифоровичем. И далее сарказм рассказчика, как говорится, набирает обороты.
Всему этому уделены лишь три первые страницы довольно объемной повести Квитки, не содержащие и подступа к основному ее сюжету; автор сам признает, что они служат в ней «вместо предисловия», но они в ней едва ли не самые ценные, самые «гоголевские», дающие яркое представление о творческой манере Квитки‑сатирика. На этом фоне и развивается основная сюжетная линия – любовные отношения капитана Ивана Семеновича Скворцова и дочери Шпака Пелагеи Кирилловны, которые, преодолев многочисленные препятствия, завершаются счастливым браком. Не последнюю роль в этом играет перекочевавший в «Украинских дипломатов» из Квиткиной драматургии едва ли не самый известный из созданных им образов – денщик по прозванию Шельменко. Напомним, что фамилия эта значащая: шельма – жулик, плут, мошенник, пройдоха. Таков он и здесь и, как в пьесах, неизменно вызывает читательские и зрительские симпатии.
Сочетание двух стихий: лирической и сатирической – ощущается в этой повести особенно отчетливо. Но нельзя сказать, что она как‑то выделяется этим на фоне других – это свойство многих произведений писателя. Вспомним хотя бы повесть «Козырь‑девка». Основное ее содержание – история самоотверженной борьбы девушки Ивги за спасение своего возлюбленного, несправедливо обвиненного в тяжелом преступлении. Но в процессе проявляемых ею отчаянных усилий перед нами возникают впечатляющие картины административного и судебного произвола, которые были хорошо знакомы Квитке по его прошлой деятельности. Нет сомнения, что все завершилось бы для невинного парня каторгой, если бы не то, что древние римляне называли «dues ex machina»: в развитие событий неожиданно вмешивается благородный и добросовестный губернатор, который, тщательно разобравшись в деле, наводит порядок.
Заслуживает особого внимания и повесть «Сердешная Оксана» хотя бы потому, что почти одновременно сходный сюжет был разработан и Шевченко в поэме «Катерина», о чем говорится в письме Квитки к поэту от 23 октября 1840 г.: «А что „Катерина“, да да, что Катерина! Хорошо, батенька, хорошо! Больше не умею сказать. Вот так‑то москалики‑военные обманывают наших девчаток. Описал и я „Сердешную Оксану“ точнехонько как и Ваша „Катерина“. Будете читать, как пан Гребинка отпечатает. Так‑то мы одно думали про бедных девчаток и бузовировых москалей».
Изображая Оксану в письме к Шевченко лишь невинной жертвой коварного москаля, Квитка вступил в заметное противоречие с содержанием собственной повести. Очень важно для ее характеристики – а Квитка напоминает нам об этом неоднократно! – что стремление Оксаны стать женой капитана, при всей несомненной искренности ее чувств, отнюдь не так бескорыстно, как это было, скажем, у Маруси и Ивги: она «думала все о панстве, об роскоши», о том, что любящий ее пан богат: «она видела на его мундире золото», что «вот, вот она станет панею». Позиция Квитки в подходе к этой ситуации впечатляет своей тонкостью и тактом. Ни в одном из многочисленных лирических отступлений, содержащих обращения автора к своей героине, нет и тени упрека. Но самим изображением происходящего и испытываемых Оксаной эмоций он подводит нас к выводу, что известная доля вины за постигшие ее несчастья лежит и на ней самой.
Любимые его герои – люди, способные вызывать восхищение своей самоотверженностью. Такие изображены в повестях «Божии дети» и «Вот любовь!». Произведения эти очень разного уровня. Первое – примитивное, откровенно назидательное, но второе принадлежит к числу тех, которые были Квитке особенно дороги и действительно представляет собой одно из его наиболее значительных творческих достижений.
Героиня повести Галочка отказывается от брака с поручиком Семеном Ивановичем, который для нее дороже всех на свете, и объясняет этот отказ именно любовью к нему и заботой о его счастье. Она говорит, чем ее любовь отличается от того, как любят другие. Если бы, говорит она, я любила вас «легко» (обратим внимание на это очень важное слово!), то чего было бы и желать: «Я из мужички делаюсь барыней, муж у меня молодой, красив – как нарисованный; хотя на месяц я потщеславилась бы, а потом, что бы с ним ни случилось, хотя бы пострадал чрез меня, хотя бы и оставил меня, мне все равно было бы. <…> Так я же вас не так люблю! Волос ли с вас падет, а у меня сердце разорвется; вам беда только приходить будет, а я буду страдать! И потому‑то лучше хочу целый век мучиться, горе терпеть, всякие муки перенести, лишь бы маленькую беду отвести от вас!.. Нет у меня другого желания, как ваше спокойствие, счастье; нет у меня мысли, жизни, всё вы. Через вас, для вас и вами только живу!..»
Здесь смысловой и эмоциональный центр произведения, ключ, может быть, единственный, к правильному пониманию и его идеи, и его заглавия. Возьмем на себя смелость утверждать, что русское название повести глубже отвечает ее содержанию и идейному смыслу, чем украинское. «Щира» значит искренняя. Но разве можно взять под сомнение искренность любви Маруси или Ивги? Тем не менее никто не сказал бы об их чувстве: какой геройский подвиг! Какое самоотвержение! Обе они стремились к счастью, притом Ивга, спасая возлюбленного, боролась за свое счастье, и именно настойчивость и энергия, проявленные ею в этой борьбе, вызывают наше восхищение. Но не о Марусе и не об Ивге Квитка написал повесть, демонстративно озаглавленную восторженным восклицанием «Вот любовь!», и ни о ком другом, а только о ней ее было сказано: «Галочка – любимое мое дитя!»
В последние годы жизни место в его творчестве беллетристики в точном значении этого термина заметно ослабевает. Зато превалирует внимание к исторической тематике, которое реализовалось в повести «Головатый», опубликованной в 1839 г. и снабженной скромным подзаголовком «Материал для истории Малороссии». В полном соответствии с установленными фактами Квитка показал в ней решающую роль Головатого в очень важном событии – преобразовании Запорожской Сечи.
На первых страницах повести «Головатый» Квитка вскользь упомянул о страхах, который вызывали рассказы о «знаменитом Гаркуше». А вскоре у него созрел замысел и самому написать об этом человеке, о котором ходило множество легенд, но достоверных сведений было мало. Образ благородного разбойника, некоего украинского Робин Гуда, привлекал к себе внимание и был неоднократно запечатлен и в литературе, и в фольклоре, и в публицистике. Но отношение к нему Квитки было более сложным, чем у других авторов, скажем, у Сомова или Нарежного. С одной стороны, мы узнаем, что «Гаркуша никого не убил и не погубит никого ни за какие блага в мире. Он и не грабит благо нажитого. Одним словом, Гаркуша ни одному человеку безвинно не причинил даже испуга, не только зла. Вся цель Гаркуши исправить людей и истребить злоупотребления. <…> Гаркуша искореняет зло, преследует пороки людей».
С другой – на последних страницах повести в ее авторе словно пробудился законопослушный подданный николаевской империи и предшествующие оправдания деятельности Гаркуши сменяются ее осуждением. Гаркуше предстоит оппонент, обозначенный как «Молодой человек», и он выдвигает суждения, на которые самоотверженный разбойник не находит что возразить. Гаркуша, утверждает он, заслуживал бы извинения в неустроенном обществе, но в государстве, где суд определяет справедливую меру наказаний, где власть печется об общем благе и спокойствии каждого, читай: в николаевской России, «Гаркуша есть злодей, возмутитель общего спокойствия, требующий всеобщего преследования и искоренения зловредных действий его». Конечно, Квитка видел, в какой степени этот приговор противоречит всему предшествующему повествованию о деятельности Гаркуши: с одной стороны, Гаркуша «с такой удалью действовал» и «некоторых облагодетельствовал» и не его вина, что он слыл разбойником, с другой – «заблуждающийся ум самонадеянного Гаркуши» и «в суждении молодого человека вся сентенция».
«Предание о Гаркуше» не принадлежит к числу наиболее известных произведений Квитки и в сущности находится на периферии внимания как его читателей, так и исследователей. Вместе с тем трудно назвать что‑либо из созданного писателем, где так определенно и однозначно отразилась бы его общественно‑политическая позиция.
Квитка – сатирик, и обличение современных ему порядков и нравов занимает в его творчестве важное место. Когда он изображал явления, происходившие на его глазах, он проявлял гражданскую зоркость, его критика бывала жесткой и язвительной. Но мишенью критики Квитки обычно оставались, так сказать, «низовые» явления тогдашней действительности: своеволие и жадность помещиков и чиновников, мздоимство судей, мещанские нравы и обычаи, разного рода жульничество, эгоизм и стяжательство в общественном и семейном быте и т. п. Искоренение этих зол он склонен был связывать с мудрыми действиями вышестоящих инстанций.
Квитка всегда оставался убежденным и принципиальным противником любых форм бунтарства, которое не может быть оправдано никакими, даже самыми благородными побуждениями. Искоренение недостатков – это забота и исключительное право правительства, высокопоставленных властей и, наконец, благодетельного монарха. Характерно, что свое намерение изобразить отрицательные явления современной ему действительности он определял словами: «возопить перед правительством».
Ни в каком другом произведении писателя эти его воззрения не выразились с такой определенностью, как в «Предании о Гаркуше». В монологах молодого человека, заключающих в себе, по собственному указанию автора, основную идею вещи, или, как он говорит, ее «сентенцию», отчетливо проступают жанрово‑стилевые особенности политического трактата, своего рода манифеста. Как это нередко бывает в настоящей литературе, в «Предании о Гаркуше» воплотились две правды. Присутствует в нем и симпатия к главному герою: добрые побуждения Гаркуши писателю близки, он изображает их с несомненным сочувствием. Но любые попытки противодействовать существующим порокам со стороны отдельного гражданина он считает недопустимыми.
Как борется за справедливость любимая его героиня, «козырь‑девка», самоотверженная Ивга? Обивает пороги, ходит по инстанциям: умоляет о помощи писаря, одаривает бубликами судью, чтобы он ознакомился с делом, – так можно, ее действия автор одобряет, и в итоге они увенчиваются успехом, потому что покорные и приниженные мольбы попавшей в беду женщины находят понимание у справедливого и добросовестного губернатора.
А вот путь, на который стал Гаркуша, путь борьбы за свои права, покарания творящихся бесчинств – решительно отвергнут. Все это заслуживает особого внимания и потому, что «Предание о Гаркуше» появилось немногим более чем за год до смерти писателя. Это произведение итоговое, запечатлевшее те убеждения, которые были им выношены на протяжении всей предшествующей жизни и с которыми он покинул этот мир.
А через шесть лет после его кончины в журнале «Москвитянин» появилась почти не замеченная ни тогда, ни позднее публикация, озаглавленная «Г. Ф. Квитка о своих сочинениях» с редакционной пометой: «Из оставшихся бумаг. Доставлено И. Ю. Бецким». Есть все основания считать, что это произведение, не имеющее авторского заглавия, – последнее, что было написано Квиткой, и уже по этой причине от него нельзя бездумно отмахнуться. Иван Егорович (Юрьевич) Бецкий (1818–1890) – украинский литератор, издававший в 1843 г. при участии Квитки альманах «Молодик» и продолживший его издание в 1844‑м, поэтому факт, что именно у него оказались предсмертные рукописи писателя, вполне естествен. Несмотря на свою несомненную принадлежность Квитке, этот текст оставался незамечен на протяжении более чем столетия. Объясняется это, как можно предположить, его необычным характером. На первый взгляд может показаться, что в нем не прослеживается скрепляющей его идеи, а мы имеем дело с несколькими набросками, контаминированными публикатором.
Но при более вдумчивом подходе становится ясно, что в действительности перед нами произведение, скрепленное единой мыслью и единой целью, и его продуманная композиция призвана послужить реализации этой цели. Квитка дал нам ключ к правильному пониманию им сказанного. На протяжении относительно небольшой восьмистраничной статьи он ЧЕТЫРЕ РАЗА повторяет один и тот же стих: «Да вы умны – смекайте сами». Разумеется, он адресовался читателю, который знал, что это строка из назидательной поэтической миниатюры И. И. Дмитриева «Часовая стрелка», в которой легкомысленная Стрелка хвалилась тем, что всеми руководит и каждому означает время.
Это был призыв в каждом случае, при подходе к каждому явлению или проблеме не оставаться на поверхности, а идти вглубь, выяснять сущность, скрытые побудительные мотивы и ускользающие от поверхностного внимания результаты.
Последуем данному нам совету и «смекнем», что стремился сказать Квитка своей статьей. Он говорил о том, что, принимаясь за перо, был очень далек от стараний добиться успеха на литературном поприще и забраться на литературные подмостки, никому не подражал, ни за кем не карабкался. Он всегда оставался верен себе: «известности, похвал не искал и не забочусь приобрести их; осуждения пропускаю мимо ушей, все‑таки помня, что всем не угодишь и трудно заставить других мыслить по‑нашему. Есть добрые люди, читают мои повести, хорошо; поймут цель, к чему что сказано, я утешен, а до прочего мне нужды мало».
Обратим внимание на слово «цель», оно здесь главное, к объяснению целей, на которые были направлены его усилия, Квитка вернется неоднократно. Задавшись целью продемонстрировать возможности украинского языка, он сделал это путем обращения к творческой практике. Сам писатель говорит об этом так: «Чтобы доказать одному неверующему, что на малороссийском языке можно написать нежное, трогательное, я написал „Марусю“» и, добавив к ней «Солдатский портрет», «пустил их в свет».
«Вслед за этим книгопродавец потребовал еще части: „требуют‑де“. Изволь, батюшка, вот тебе и вторая часть. Что говорено о сих повестях, еще не забыто; делалось недавно. А что повести, театральные пиесы печатаются вторым и третьим изданием, так это уверит гг. издателей „Рус <ского> вестника“, что они ошиблись в своем заключении, будто малороссийский язык доступен весьма немногим читателям. Зачем же в повестях, комедиях вводят его великорусские писатели? Проезжает чрез наш город писатель, ценитель, судья, наставник и учитель истинного русского языка. Отыскал меня, потребовал переложить малороссийские мои рассказы слово в слово, не переменяя их, на теперешний русский язык, чтобы выставить особенные обороты, силу и оригинальность малороссийского языка».
Далее Квитка возвращается к вопросу, имеющему для него первостепенное значение, – о цели художественного произведения. Он готов согласиться, что не все его вещи «написаны в одном духе и с одинаковою силою. Это участь человека. Не только мы, но и ученые, отличнейшие писатели не равны в своих сочинениях. Пишется, что бог на мысль послал, была бы цель нравственная, назидательная, а без этого как красно ни пиши, все вздор, хоть брось. Пиши о людях, видимых тобою, а не вымышляй характеров небывалых, неестественных, странных, диких, ужасных <…> Хоть бы и в „Маргарите Прокофьевне“ неужели нет цели? Мне хотелось в одном ее лице показать действия, хитросплетенные умствования всех и во всем лицемерствующих; сего рода люди намерение свое – поживиться мало‑толику от ближнего прикрывают благовидною причиною, обещают блаженство, спокойствие, утеху, получение отличных книг, и сё и то… и все обещают в будущем, а денег требуют теперь же. Вот и встречаем Маргарит везде <…> Вот в простом классе людей необразованном, где люди действуют не по внушенным им правилам, не по вложенным в них понятиям, а по собственному чувству, уму, рассудку, если замечу что такое, пишу; вот и выходят мои Маруси, Оксаны, Наумы, Мироны, Сотниковны, и проч. и проч.».
Как уже говорилось, текст, опубликованный в «Москвитянине» под заголовком «Г. Ф. Квитка о своих сочинениях», был обойден вниманием. И лишь в 1988 г. авторы коллективного труда «История украинской литературной критики», словно прозрев, дали наконец этому произведению давно заслуженную им оценку: «Наиболее систематичным и глубоким изложением литературного „верую“ Квитки‑Основьяненко, его взглядов на актуальные проблемы литературного процесса стала опубликованная в журнале „Русский вестник“ статья под названием „Г. Ф. Квитка о своих сочинениях“».
Не будем фиксировать внимание на фактической неточности – опубликованию статьи не в «Русском вестнике», а в «Москвитянине». Важнее другое: содержание и значение статьи Квитки недооценено и обужено и здесь. По нашему убеждению, легкомысленно усмотреть в этом многостороннем, можно сказать, исповедальном документе, предсмертном крике души писателя лишь суждения о литературе и требования к художественным произведениям. Они о людях, о жизни, о морали. За ними перед нами встает сам Квитка во всей определенности и красоте его нравственного облика. Он воздействует на нас не только своими произведениями, но и тем, каким он был, как прошел свой жизненный путь.
Через 15 лет после смерти Квитки Добролюбов в статье о его современнике Станкевиче напомнил, как благотворно действует на окружающих «вид человека, высоко стоящего в нравственном и умственном отношении». Квитка и Станкевич не были похожи друг на друга, но оба они соответствовали добролюбовской характеристике. Квитка был человеком своего времени, и нам сегодня, может быть, и найдется, в чем его упрекнуть. Но его нравственный уровень и благородство его побуждений подтверждены и всей его жизнью, и всеми его произведениями, в том числе и собранными в этой книге.
Л. Г. Фризман 

Малороссийская проза

Малороссийские повести, рассказываемые Грыцьком Основьяненком
Книжка первая
(1834)

Солдатский портрет
С малороссийского рассказа Латинска побрехенька

Когда‑то, где‑то, был себе какой‑то маляр, по имени… Вот на уме вертится, как звали его, да не вспомню… Да и нужды нет до его имени, нам важно его искусство. Пусть пока маляр, да и только. А как чудесно малевал, так на удивление! Вы подумаете, что он малевал так себе, просто, как‑нибудь, намешает краски, зеленой, синей, вишневой, да так прямо и мажет стол или сундук? Э, нет, погодите немного. Бывало, что завидит, что подсмотрит, сразу с того портрет и откатнет: хоть будь это ведро или собака, так словно настоящее оно и есть… Посвистишь и замолчишь от удивления. Да еще бывало, намалюет, примером сказать, сливу, да и подпишет – он же был грамотный. – «Это не арбуз, а слива». Знаете, чтоб всякой отгадал, что оно есть так точно так и есть, настоящая, словно живая слива.
Раз… Вот смех был! Хлопцы наши от хохота чуть животов не надорвали себе. Шутки ради смалевал он портрет с кобылы нашего мельника, да как живо смалевал, так на удивление всему свету. Вот, намалевавши, и говорит нам:
– Теперь, хлопцы, смотрите, какая будет комедия. А мы говорим:
– А ну, ну, что там будет? А он говорит:
– Идите‑ка за мною и несите портрет мельниковой кобылы.
Вот мы, взявши, и пошли себе, да по его научению поставили этот портрет подле мельникового двора, подперли его хорошенько и смотрим… Таки точно мельникова кобыла, на один глаз слепа, хвост вырван, ребра повылазили, да и голову понурила, будто пасется.
Вот как уставили ее, а сами, взявши, присели под плетнем в бурьян и ждем мельника, а сами крепимся сколько можно, чтоб не хохотать. Как вот, идет наш мельник Евтух и, видно было у него в голове, идет и песенку под нос себе мурлычет; а потом и завидел кобылу и говорит:
– Какой негодный мой Охрым! (Мельник не последняя спица в селе; доходы позволяют ему иметь и батрака, так он его имел, вот батрака‑то и звали Охримом.)
– Кобыла, – так мельник с собою рассуждает, – к ночи сошла со двора, а ему и нужды нет. Как бы мне поймать ее?
Потом снял с себя пояс, завязал петлю, да и начал подкрадываться к ней, да все чмокает и приговаривает:
– Тпрусё, рябая, тпрусё!
А потом как подошел поближе, как закинет ей на шею пояс, как потянет к себе изо всей мочи… Подпорки не удержали… Кобыла начала валиться, а мельник думает, что она вырывается от него; как закричал во весь голос:
– Тпрру! тпррррру‑у‑у!
Тут наша кобыла как упадет, а мы как захохочем и… давай бог ноги оттуда… Евтух наш и остался как вкопанный; руки и ноги одеревенели и ни с места; а кобыла перед ним лежит, откинув ноги… Уже потом, как‑то в беседе, рассказывал нам, что и долго бы стоял, не понимая, что с ним сделалось, да мельничиха пошла его отыскивать; знаете, немного ревнивенька была себе, так не любила, если муж где засиживался. Так вот она как увидела так стоящего, почти вне ума, то не знала, что и делать с ним: и отдувала, и водою брызгала, а он все, вытараща глаза, глядит на кобылин портрет, все думает, что это она живая перед ним. Уже как смерклось, так тогда она на превеликую силу с места свела и ввела в хату; а он знай свое твердит:
– Тпрусё, рябая, тпрусё.
Что же? Целую ночь дрожью дрожал, как будто лихорадка его бьет и в глазах все кобыла представлялась. Жена подойдет, а он все думает, что кобыла, да все свое толчет:
– Тпрусё, рябая, тпрусё.
И до тех пор так было, пока она его не напоила шалфеею; тогда только как рукою сняло. Вот что значит сильный перепуг!

Пожалуйте же. К чему же это я начал вам рассказывать? Да, о маляре… те, те, те, те…
Теперь вспомнил, что звали его Кузьмою, а по батюшке Трофимовичем. Как теперь гляжу на него: в синей юпке  (камзоле), затрапезных, широких шараварах, пузо подпоясано каламайковым поясом; а поверху надета китайчатая черкеска; на шее, сверх белого воротника, повязан красный бумажный платок, сапоги коневьи, добрые, с подковами; волос черный, под чуб подстрижен, а усы рыженькие, густые и длинные; не часто брился, так борода, всегда как щетка; в горелке не упражнялся так чтоб через край, а с приятелями, в компании, не проливал мимо; славно певал на клиросе, читал бойко и гласы знал так, что и сам пан Афанасий, вот если знаете, дьячок наш, и тот спотыкался на его напевы, как заведет по‑своему. А уж этот проклятый табак так любил, что не то что; хлеба святого еще не съест, а без этой мерзости и дышать не может. Был себе пузат порядочно, а родом, если слыхали Борисовку, в Курской губернии, слобода графа Шереметева, так он оттуда был родом. В той Борисовке наилучшие богомазы, иконописцы и всякие маляры. Из той‑то слободы маляр и в нашем селе зеленил крышу на колокольне; да как искусно, на удивление! Такая крыша вышла зеленая, словно трава в поле. Уж негде правды девать: никто лучше ни намалюет, ни размалюет, как богомаз из Борисовки; уж не жаль и денег. Как же москаль возьмётся за это дело, так ну! Почешись, да и отойди. Торгуется, требует всего много: дай ему и материал, и всякой провизии, и денег, а как удерет, так гай, гай!.. Ему говоришь: это блакитна,  а он называет по‑своему: синяя‑ста. Ему говоришь: не годится, а он чешется, смеется и знай свое толчет: ничаво‑ста, для хохлов и такое бредёт.
Так вот, как Кузьма Трофимович был очень искусен в малярстве, то об нем слава прошла по всему свету. Услышал о нем какой‑то пан, большой охотник до огорода; так вот видите, беда ему: что б он ни посеет, то воробьи в лето все и выклюют. Вот он и позвал нашего Кузьму Трофимовича, чтоб намалевал ему солдата, да чтоб так списал, чтоб был бы словно живой, чтоб боялись его все воробьи; а будет, говорит, какая фальшь, прикину тебе, не возьму. Вот и сторговались за два целковых, и как уже известно, что ни один мастер ничего не возьмётся делать без водки, то Кузьма Трофимович выговорил себе еще и осьмуху водки. Вот и намалевал он солдата, да еще как! Я говорю и уверяю вас, что и живой не будет так гадок, как он его искусно намалевал: мордатый, обдутый, с престрашнейшими усами, что не только воробью, да и всякому человеку глядеть на него страшно. Мундир на нем обвис хватски, словно мешок, застегнут везде пуговицами величиною в кулак, сабля бравая, как водится, с правого бока, а ружье!.. уж погибель его знает, как он живо смалевал! Глядишь и боишься, думаешь, вот выстрелит! и подступить не смеешь. А присмотришься на него, так вот, кажется, вот он и шевелится, вот моргает усом, глазами, носом, руками дергает, ногами шевелит, против воли боишься и думаешь: вот побежит… вот станет бить!.. Так‑то был искусно намалеван. Думаю, что во всем свете не было так живо списанного солдата.
Нуте. Покончивши этот портрет, Кузьма Трофимович думает себе: «Может, и не угожу пану, тогда пропали и издержки мои, и работа. Повезу куда на ярмарку, поставлю на базаре и стану прислушиваться, что будут люди говорить. Когда станут его пугаться и прятаться, как водится, от живого солдата, тогда, Кузьма, смело бери деньги; когда же найдут что не так, то буду подправлять, пока доведу до конца».
Собрался наш Кузьма Трофимович и повез своего солдата в Липцы, когда знает кто; вот что верст тридцать от Харькова на дороге к Курску, большая слобода. Привезши туда, в самую глухую полночь, как еще подле своих возов все съехавшиеся на ярмарку и хозяева в хатах крепко спали, и даже из кабаков народ разошелся, и огонь погасили, он и поставил тот портрет на самой ярмарке и подпер его еще крепче, нежели мельникову кобылу, чтоб ветер или какой пьяный, а их на ярмарке, как известно, всегда много, ходя и шатаясь и наткнувшись на портрет, не свалил бы его; сам же за портретом, накинул над собою навес, сел, чтоб прислушиваться, что будет толковать о нем народ, и, чтоб поправить какую ошибку по замечаниям других, приготовил и палитру с красками. Управившись со всем, присел, приклонил голову и вздремнул немного, пока дойдет до дела…
Как вот и рассветать стало. Еще не пригасли все звездочки, как уже наш Кузьма Трофимович и встрепенулся; понюхал табаку, вычихался, протер глаза полою; некогда уже было идти за водою, чтоб умыться; подпоясался снова и пояс притянул покрепче, надвинул шапку к самому носу и рукавички достал, а это, знаете, было около первой пятницы , так зори уже холодные были. Изготовившись, ожидает, что будет.
Прежде всего блеснул огонек в кабаке… Гай, гай! Уже и в Липцах, между нашим народом, завелись, как будто и в самой России, вместо шинков, кабаки! Откуда же это так стало? Общество нас так скрутило, чтоб, видите, откупщик за тех, кто не сможет платить податей, взносил бы деньги; вот и нашелся, да не из настоящих откупщиков, а – нечего греха таить – нашелся из наших же и взялся держать и Липцы, и другие слободы на московский лад; и уже называется не шинок, а кабак; и там уже во всем другая натура, осьмухи нет, а нечестивая кварта. О, да и проворный же народ! Недоест, недоспит, все о том только и хлопочет, чтоб зашибить копейку. Такая их натура! А как только в этих кабаках нашего братчина  обдуривают, так ну, ну, ну! Вот это придешь в кабак с своею посудою, чтоб взять в дом на сколько мне надобно горелки, да если засмотришься куда по сторонам или заслушаешься, что москали начнут между собою разговаривать по‑своему, что и не разберешь ничего, то тут и не дольют полной меры, скорее вливает в свою посуду и уже хотя спорь, хотя бранись, а он тебя вытолкает вон. Когда же тут на месте хочешь выпить, то прикинется будто и добрый; за гривну почерпнет из кадки полнехонькую чарку… Тут примешься усы разглаживать, утираешься, причмокиваешь с удовольствием и воображаешь, как это знатно выпьется натощак… да только что доносишь чарку до рта, и ещё не донесешь хорошо… как тут – вражья мать его знает, где это москальча  у аспида возьмется, таки словно как тут, что… Дух‑Свят при нашей хате!.. Подбежит, подтолкнет… Плюх!.. больше половины чарки назад в кадку!.. Беда, да и полно! И уже пьешь и остаток скорее затем, что тут разливальщик уже отнимает чарку. Кажется, и выпил, так что ж?.. Точно, как есть поговорка: по бороде текло, да и в рот не попало; и чтоб для здоровья пошло по животу, так и не говори; нечего было и проглотить порядочно. От такой беды вынимаешь другую гривну, что хотел для дому купить соли, теперь пропиваешь ее против воли. Вот такая‑то их вера, чтоб содрать со всех; куда им уже и спать при такой охоте к наживам? Да‑таки и то правда, что тут спит, и тут думает, чем бы то и где бы‑то поживиться.
Так вот, как засветилось в кабаке, то и выслали от себя подтолкачку , не увидит ли кого уже бродящего по улице, так бы скорее зазывал в кабак. Выбежал и оглядывался…
– Посмотрите на него, на что оно похоже… Что бы ему голову под чуб подстричь, как водится у людей? А то патлатый, патлатый!  Волоса по лбу длинные, даже в глаза ему лезут, уши закрывают, по затылку болтаются; и все только, сердечный, головою потряхивает, чтобы волоса не мешали ему глядеть и слушать. И рубашка на нем также не по‑людски: вместо белой, как повелевает закон, она у него красная или синяя и без воротника, а с крючком, да на плече полу застегнет; так что, кто из нас в первый раз отроду увидит москаля, так и не отгадает, что оно  такое есть.
Вот такой‑то стал подле двери кабака, посматривал сюда‑туда и увидел, что солдат с ружьем стоит на карауле; вот он и стал кликать его: «Служба! Поди‑ка сюда. Стань тут‑здесь,  чтобы подчас, когда будет драка, так не дай нас в обиду; а порция от нас будет». Солдат стоит, не ворохнётся. Москальча крикнуло  в другой раз, кричит и в третий… Солдат ни с места. Москальча испугалось , чтобы солдат не рассердился и не дал бы ему таски, оставил его, поскорее в кабак и запер за собою дверь. Слышавши все это, Кузьма Трофимович усмехнулся, моргнул усом и подумал себе: «Не велика штука обдурить москаля. Увидим, что будет далее».
Затем появилось и солнышко. Тут встрепенулись и наши, что понавезли муки из Деркачей, Ольшаной, были из Коломака. Что это, батеньки, из каких‑то мест не понавезли на ту ярмарку разного хлеба! Таки видимо‑невидимо стояло тут возов! Если сказать, что тут было возов двадцать, то, ей же то богу моему, гораздо более. Тут и рожь, и овес, и ячмень, и пшеница, и гречиха, и просо – и все, все было. Знаете, пришло время взносить подушное, так всякому деньги нужны. Наш братчик не бабак, себе на уме, ждет поры‑времени. Слава тебе господи! Он не станет так поступать, как москаль, что покинет и жену, деточек и всякое хозяйство, да за тою бедною копейкой шляется по всем‑всюдам  и забредет даже на край света, да кровавым потом добывает ее. Да чего таки и мудрить? Когда уродил бог хлеба и дал его собрать, то и ожидай, пока придёт нужда и десятские потянут тебя в волостное правление, требуя подушного в общественную сумму; а тут жена затеет льну прясть для рубашек на всю семью, дети требуют к зиме обуви и теплой одежи, да и всякая такая напасть постигнет, что на все нужно денег, тогда уже некуда деваться – вези товар хоть верст за двадцать, и стала ли на базар цена или нет, а ты первого торгу не бросай, за что случилось, продай скорее, лишь бы недолго стоять на месте и скорее добраться домой; тут отдай на что кому нужно и как удоволил всех, вот тогда уже исправный казак! Лежи себе на печи в просе… пока до новой нужды. Тогда ж и думать будем, откуда что взять.
Вот такие‑то были хлопотливые хозяева там, и уже сон их не брал. Взошло солнышко, они и вскочили, чтоб, знаете, не упустить купца. И вот, славненько вставши, помолились к церквам Богу и одного из табора послали за водою; время было кашу варить. Побрел Охрим с двумя баклагами к колодезю, вон туда под гору идет по улице… Хлоп глазами… стоит солдат… Охрим был себе парень учтивенький, снял шапку, поклонился и сказал: «Добрый день, господин служивый!» Солдат молчал. Охрим пошел своею дорогою, а Кузьма Трофимович усмехнулся и подумал: «Ну! обдурил и своих». Вот Охрим, набравши воды и возвращаясь к табору, думает:
«Вот же тут Остя постой! А что, если я спрошу, не нужно ли им для лошадей овса или муки какой?»
Так думая и поравнявшись с солдатским портретом, говорит:
– Господин москаль! Будьте ласковы, скажите своему командирству , когда нужно им овса или муки какой, то пускай придут вон к тому табору и спросят Охрима Супоню: а у меня овесец важнейший, дешево отдам, и мера людская: восемь с верхом и три раза по боку ударить. Пожалуйста же, не забудьте, а магарыч мой. Для начала же знакомства, нуте‑ка, понюхаем табаку.
И говоря это, достал из‑за голенища рожок, постучал им о каблук и насыпал на ладонь; сам понюхал, крякнул, подносит солдату и, чтобы вернее подружиться с ним, приговаривает:
– Кабака гарна, терла жинка Ганна; стара мати, вчила мняти; дочки разтирали, у рижкы насыпали. Ось подозвольте лишен.
Солдат ни чичирк , ни пары с уст и усом не моргнет. Не промах Охрим, взял себе на ум. Цур ему  и думает себе: чтоб еще по морде не дал, он на то солдат. И поднявши баклаги с водою, пустился улепетывать к табору, не оглядываясь… А Кузьма Трофимович все это выслушавши, начал тихонько ких, ких, ких, ких…  За бока берется да хохочет.
Пока это делалось, поднялись идти на базар бублейницы, булочницы и те, что чашечками пшено, а ложками олею  продают. За ними подбегали с пирожками, с печеным мясом, с вареными рубцами, горохвяниками и всякими ласощами, что нужно людям для завтрака. Всем перёд вела Явдоха Галупайчиха; славная молодица, не взял ее чёрт! Чернявая, мордатая, немного курносая и румяная, как рожа, и притом‑таки и нарядна: очипок , хотя он себе и вовсе вытертый, почти одни нитки остались, но заметно было, что был когда‑то парчовый; тулуп белых смушков под тяжиною и бабиком  обложен, только весь на прорехах и дырах под рукавами и на боках, но это ничего: зато видно было, что вся одежа на ней не простая, а мещанская; она была взята в Липцы из самого Харькова, так уж тут простого и не спрашивай. Шушун ситцевый, юпка каламайковая, только уже не можно было различить, что какого цвету, потому что крепко замазано было олеею; она не только пекла бублики, но и сластёное, а около такого дела не можно чисто ходить, зараз выпачкаешься, как чёрт тот, что к ведьме через трубу лазит.
Вот молодицы к Явдохе:
– А ну, пани‑матка! Выбирай место на счастливую продажу. Ты у нас голова; где ты сядешь, там и мы подле тебя.
И Явдоха взяла из чужой коробки булку, стала на восход солнца и покатила булку против солнца. Катилась та булка, катилась и, не остановившись нигде, плюхнула прямо подле солдатского портрета.
– Ох мне лихо! – сказала Явдоха, подняв ту булку, и скорее впихнула в свою коробку.
– Как‑таки подле москаля садится? Он наделает нам такой беды, что не то что! У одной отщиплет, у другой хватанёт, да тут такое будет, что и коробок своих не пособираем.
– Так выбирай другое место! – заговорили прочие молодицы, – уж если и не так будет счастливое, так покойное; не увидит москаль и не изобидит нас.
Перевела Явдоха свой цех чрез дорогу, поворожила опять уже другою и также чужою булкой и, где она упала, там сама с своим товаром села, а молодиц рассадила, которой где по очереди пришло; а очередь установила сама же таки Явдоха: которые были побогаче, так к себе поближе, а бедную товаром, так на самый хвост, в уголок, куда и чиновник из суда, что в пестрядинном халате по базару ходит и с небольшими деньгами покупает дешевый товар, так и тот такой не отыщет. За такой распорядок в очереди, каждый базар сдирает с подруг своих, что вздумает. О! Да и баба‑козырь была! Уж и того довольно было, что выросла в большом свете, в Харькове, а тут еще и по природе такая щебетуха, что меры нет. Защищала подруг своих не только от десятских, волостного головы, да и самому писарю не дает поумничать над ними. За такую защиту они все уважали ее и исполняли, что приказывала она. Пусть же бы не послушал кто ее; она и нашлет тотчас беду: или собака бублики похватает, олею выпьет, или пьяный, спотыкнувшись, коробку с товаром опрокинет, а уже даром не пройдет.
Только что молодицы порядочно уселись и каждая разложилась с своим товаром, как тут москаля и вырядило подле них с гречишниками. Как же напустятся на него торговки!
– Зачем тут стал? Пошел отсюда прочь! Стань в другом мест, не мешай православным товар продавать, а сам иди хоть к чертям, кроме хлеба святого.
Вот как затараторили, затараторили – известно, как наши женщины: сколько их ни будет, да как все разом заговорят, все в один голос, так и с десятью головами не поймешь ничего: словно вода у мельницы шумит, даже трещит в ушах. Москаль же себе и ничего; знай покрикивает: «гречишники горячие!» И не без того, что некоторые подходят к нему покупать, лакомятся, а на лучший товар, на бублики, не смотрят. Что тут делать на свете! Видят, что не сладят с москалем, пристали к своей атаманше:
– Делай, что знаешь, делай, только изживи москаля.
Придумала Явдоха, как быть: взяла у одной торговки три вязанки бубликов и пошла к портрету и… ну, вот истинно правду говорю… поклонилась ему, словно живому, и начала просить:
– Ваше благородие, господа солдатство! Будьте ласковы, сведите с нашего места вон того несносного москаля, что стал подле бублейниц с своими гречишниками.
Видит же, что солдат и не глядит на нее, она, зная, как поводиться в свете, стала подносить ему бублики и приговаривает:
– Возьмите, ваше благородие! Пожалуйте; дома пригодится. Солдат – ни пары с уст, хотя и бублики перед ним. Как же рассмотрела наша Явдоха, что это обман, что это не живой солдат, а только его персона…  сгорела от стыда, покраснела как рак, да скорее, не оглядываясь, бежала от него, пихнула бублики в свою коробку и села. Что уже ни выспрашивали ее торговки, что ей было от москаля, так молчит и молчит, и говорит:
– Ведь же сжила гречишника? Чего ж вам больше?..
А и точно, москаль как увидел, что Явдоха пошла жаловаться на него, испугался и исчез оттуда с своими гречишниками. Кузьма же Трофимович, смотревши на всю эту комедию, много смеялся и, помаргивая усом, подумал: «Вот так наших знай! Уже к нам, как будто к становому, с поклонами ходят».
Пока все это делалось, то уже народу собралось очень много. Куда ни кинешь глазом, то везде люди, везде люди, словно саранча в поле. И чего только туда не нанесли или не навезли!.. Такая вышла ярмарка, как будто и в самом Харькове об Успении. Какого бы только товару ни задумал, чего такого ни есть в свете, все было тогда в Липцах. Груш ли тебе надобно? Так и на возах груши, и в мешках груши, и купами груши, приди, торгуй сколько нужно тебе, из которой купы и сколько хочешь бери и отведывай – никто тебе не запретит. А там Москва с лаптями и лыками, думаю, для всего света заготовлено лаптей; были у них и миски, и ложки, и тарелки – все размалёванные; были и решета, ночевки, квашни, лопаты, черевики, сапоги с подковками и немецкие, одними гвоздиками подбитые. А тут суздальцы с своими богами, да с завалящими книжками; а подле них сластёница с своею печкою: только потребуй, на сколько тебе надобно сластёного, так она живо откроет полу, снимет с горшка, где у нее тесто приготовлено, старую онучу, пальцы послюнит, чтоб не приставало тесто, отщипнет теста и на сковороду в растопленное сало… даже закипит!.. Тут и жарит, и подает, и уж на сало не скупится, так с пальцев у нее и течет, а она обмакивает. Роскошь!.. Тут же, подле нее, продается тертый табак и тютюн курительный в папушах; а подле железный товар: подковы, гвоздики, топоры, подоски, скобки – и таки всякая железная вещь, какой кому нужно. А тут уже пошли лавки с красным товаром для панов: стручковатый красный перец на нитках, клюква, изюм, фиги, лук, всякие сливы, орехи, мыло, пряники, свечи, тарань, еще весною из Дону привезенная, и сушеная была, и солёная, икра, сельди, говядина, рубцы, булавки, шпильки, иголки, крючки, запонки, а для наших была свинина и колбасы с чесноком. Дёготь в кадках, мазницах; продавались и одни квачи; а подле них бублики, пышки, горохвяники; а особо носили на лотках жареное всякое мясо, кусками изрезанное, на сколько хочешь, готовое, бери и ешь. А там кучами капуста, бураки, морковь огородная, а хатней жены наши не продают, про нужды берегут ее для нас… цур ей! Тут же был хрен, репа, картофель. А там из казенной слободы, Водолаги, горшки, кафли, миски, кувшины, чашки… Да я же говорю: нет того на свете, чего не было на той ярмарке, и как бы у меня было столько денег, сколько у нашего откупщика, то накупил бы всего и без хлопот, ел бы через весь год; было бы с меня. А что еще было ободьев, колес, осей! Были и свиты (зыпуны) простого, уразовского и мыльного сукна, были шубы, пояса, шапки хватские, казацкие и ушатые, дорожные. Был и девичий товар: стрички (ленты), серьги томпаковые, байковые юпки (корсеты), плахты, запаски (род передников), вышитые рукава к сорочкам и платки. Для женщин же: очипки, серпянки, кораблики, рушники вышитые, щетки, гребни, веретена, соль толченая, желтая глина, веники, оловянные перстни… уморишься только рассказывая, а осмотреть все это?.. То‑то же. Чего только там не было!..
А между таким множеством всякого товара, сколько народа было!.. Крый Мати Божья!.. Чуть ли не более, нежели в воскресные заутрени, когда дочитываются Христа,  или как на Иордане святят воду… Одним словом, протолпиться невозможно… Тот покупает, тот торгует, тот божится, тот приценяется, тот спорит, тот скликает товарищей, тот выкликает жену, те ссорятся, те идут магарычи запивать, женщины щебечут, разом все рассказывают, а ни одна не слушает; слепцы поют Лазаря, кобылы ржут, колеса скрипят, тот едет возом да кричит:
– По глину, по глину. 
Навстречу ему другой, также выкрикивает:
– По горшки, по горшки. 
Дети, потеряв матерей, пищат, там воет собака, там придушили поросёнка, и он визжит на весь базар, а свинья, хрюкая, пробирается промежду людьми; там перекупки  хватают за полы парубков, школяров:
– Поди сюда, дядюшка!
– Возьми у меня паляничку.
Кричат:
– Вот бублики горяченькие, с мачком… Вот паляница легошенькая, только что вынута из печи…
Не разберешь, что они там и кричат, потому что повсюду шум, говор, крик, гам, стукотня, точно, как в мельнице, когда на все камни мелет и вдобавок ступы стучат. А там слышна скрипка и цимбалы. Матвей Шпоня продал соль, рассчитался и грошики счистил, нанял троисту  музыку и водится с нею на ярмарке. Уж и шапку чёрт взял, где‑то кинул ее на кого‑то и не хватился. Идет и поет, что есть голосу, а где лужа, прямо в нее и приударит тропака, забрызгался, захлестался… Эге! Да не мешай ему, он гуляет… В одной руке штоф, в другой чарка; кого не встретит, останавливает и кричит:
– Пей, пеский сын, дядюшка любезный! Пей. Матвей Шпоня гуляет, пей в его голову, чтоб ты подавился и был здоров многие лета.
Прежде выпьет сам и потом потчивает; если же тот не захочет, так о землю горелку, а его бранит – ругает, сколько душе угодно, и пристанет к другому, а сам кричит:
– Шинкарь! Подавай Шпоню снова. Музыка, играй московской метелицы!  – и пошел далее. Идет и увидел дегтярей. Бултых в кадку с дегтем и кричит:
– Дегтярь, не тужи.
Шпоня отвечает деньгами и кинет ему полнехонькую горсть денег, а сам еще спрашивает:
– Не обидно?.. Не мешай же, Музыка, играй! – и начнет хлюпаться в дегте, как дитя в луже… Что‑то как человек в счастье да в радости! Чего‑то он не выдумает! Откуда и разум возьмется! Ничего не щадит и ни об чем не жалеет.
А там слышно, ревет медведь и танцует, а цыган выкрикивает:
– А ну, Гаврилка, как пьяные бабы валяются. Цыганка тут же, в куче, ворожит и приговаривает:
– Ты счастливый, уродливый, чернявая молодица за тобою увивается; положи же пятачок на ручку, то я не то скажу тебе.
Цыганчата выпрыгивают из своей халяндры  и кричат не своим голосом, словно чёрт с них лыка дерет. Старый цыган туда же с своею одранью. Знай клянется женою и детьми, проклинает свою душу, и отца, и мать, а все затем, чтоб старую, слепую, сопатую и с выбитою ногою кобылу продать вместо молодой, здоровой. Да как нашего брата отступит цыганское наваждение, так не знаешь, что и делать. Как напустят мару , так и сам видишь, что одран его трёх денежек не стоит, и видишь, молчишь, да среди их стоя, только хлопаешь глазами и не знаешь, как отделаться от проклятых. А они? Тот божится, а другой уже сунет тебе в руки обротя с кобылою, третий вытягивает из твоего кармана платок, в коем гаманец с деньгами увязан, а тот уже сдачу дает… И все разом таскают тебя к выставке магарыч запивать; так что, говорю я, пока схаменешься, смотришь, хотел свое ледащо  продать, а проклятые цыгане всунули тебе в руку такую патыку, что и щепкой взять гадко; и отдали ее за такую цену, что можно бы при случае и средственного вола купить. Да еще за мои деньги горелку покупали, сами выпили и потом, вместо благодарности, в глаза посмеялись:
– Кобыла твоя, – так говорят, – немного не довидит, да это ничего: купи ей очки и навесь к глазам, как панычи в городе носят; тогда еще послужит…
Вот такое‑то все там было. Всякий же народ, что ни был там, кто только проходил мимо солдатского портрета, всяк снимет шапку, всякий скажет: либо «добры день », либо «здравствуйте, господа служба!» А служба ни чичирк,  стоит себе исправно, пальцем не кивнет, глазами не поведет и усом не моргнет. И так никто, никто не отгадал, что это намалеванный. Кузьма Трофимович, сидя под навесом, смеялся крепко над всеми, кого так ловко одурил.
Как вот где взялся солдат, да уже настоящий солдат и живёхонький, вот как мы с вами. Ходит он по базару, подглядывает, подсматривает… И уже один рушничок у зазевавшейся молодички с кучи стянул и в свой карман запаковал, а у чугуевской торговки бумажный платок, так что более рубля стоит, также стянул; отрезал и венок луку с одного воза и тут же все за полцены продал – и все так хитро‑мудро смастерил, что ни один хозяин не заметил. Ходя по базару, пришел туда, где продают груши; видит, что при мешках одни ребятишки, да и те, разинув рты, зевают на медведей, он положил руку на мешок, никто не видит; потянул к себе, никто не видит; хорошенько положил на плечо, никто не видит… Да не оглядываясь, поплелся куда ему надобно было. Как тут схаменулись хозяева тех груш: видят, что москаль без спросу взял полнёхонький мешок груш и, словно собственное, тащит себе, крикнули на него и пустились за ним вдогонку. Нехитрый же и москаль! Чем бы ему утекать, а он идет себе спокойно, мешок на плече несет и песенку под нос мурлычет… А тут его сзади, за мешок… Цап!
– На что ты груши взял, сякой‑такой сын? – спрашивают его все в один голос. Солдат стоит, выпучив глаза, потом схаменулся и спрашивает:
– Нечто это ваши груши‑та?
– Уж ничьи же больше, как наши. А он тут как прикрикнет на них:
– Ах, вы хохлы безмозглые!.. (а зараз ругаться; уж с этого тотчас видно москаля). А зачем вы, – говорит, – тогда не сказали, как я брал, что это груши ваши, а я взял.
И начал приставать к ним с пенею.
– Вы, – говорит, – по сторонам зеваете, а я вот нес, нес, да вот как уморился и амуницию потер. Вот видишь, весь мундир выпачкал. Давай деньги на вычистку.
Наши хозяева стали было отгрызаться.
– Зачем же ты нес наши груши?
– Вот видишь, ты сам говоришь, что груши твои; за что ж я их даром пронес столько? Мундир потер, казенные сапоги топтал. Давай за труд и на вычистку.
Да к этому начал еще браниться жестоко. Наши видят, что москаль не только оправдывается, но еще к ним же пристает, хотели было оставить его, так ни откреститься, ни отмолятся от него, знай кричит:
– Давай за труд, я твои груши через столько места перенес!
Стали просить его:
– Цур тебе,  – говорят, – батичку! Возьми себе и груши с мешком, только, пожалуйста, цур тебя,  отвяжись от нас, пусти нас.
Так где же; ни приступу! Так за тем и взялся.
– Мне, – кричит, – чужого не надо, груши твои, бери их; а за то, что я перенес их, сюда подай мое, плати за труд.
Что тут было делать? Еще‑таки думали как‑нибудь вывернуться от него, напугать, сказали, что пойдут в волостное правление жаловаться на него, так москаль не то поет.
– Что мне волостное правление? – кричит. – Вон моя команда! (Показав на солдатский портрет) пойдем к нему.
Наши видят, что дело не шуточное, страшно; солдат солдата защитит; подумали‑подумали, почесали затылки, предложили двугривенный… Москаль умилосердился, взял да потребовал за хлопоты кварту водки. Нечего было делать; посмотрели издали на портрет… Беда! От одного ружья забежал бы далеко; купили ему водки и в силу успокоили. Как же после, подойдя ближе, разглядели, да между народом расслушали и отгадали, что это солдат малеванный, так даже ударили себя руками об полы, да – фить, фить! – посвистали и, пришедши к возам, стали толковать и тут догадались, что живой москаль одурил их.
Уже гораздо не рано было утром, как вот девки собрались идти на ярмарку. Они все поджидали, чтоб немного пореже стало народа на базаре; а то в тесноте боялись, что их и не рассмотрят. О, девичья натура! Все бы им выказывать себя.
Нуте. Вот и тянется целая нитка их и, все как на подбор: одна другой чернявее, одна перед другой красивее, разряжены, так что ну! В половине дня солнышко пригрело, так оно и тепло им. Вот они и выхватились без свит, в одних байковых красных юпках (корсетах) – и как мак алеют! Ленты на головах положены по харьковской моде, вперемешку цветов и красиво, так что загляденье. Косы заплетены и переплетены в дрибушки,  желтыми гвоздиками и зеленым барвинком изукрашены; у рубашек рукава и в подоле все вышито, да выстрочено разными искусными узорами; у каждой на шее ниток по десяти, когда еще и не больше, намиста,  даже голову гнет! Золотые дукаты, да серебренные кресты так и сияют; плахты картацкие, запаски шелковые и колесчастые,  пояса каламайковые, и все как одна, в красных башмачках, да в белых и синих, суконных чулках… За делом же они вышли на ярмарку! А как же? Поглазеть, посмотреть, да чтоб и на них загляделись и, может, какой парубок  подойдет да побаляндрасит с ними. Одинаков у девушек обычай, хотя в панстве, хотя в мужичестве.
Ходят они себе на ярмарке, повсюду рассматривают, кое‑что промежду себя рассказывают, хохочут, как вот одна… глядь!.. и шепчет подругам:
– Девчатка‑голубочки, смотрите, у нас постой, солдаты.
– Брешешь! Где ты их завидела? – спрашивают и разглядывают по сторонам. – Да вот, вот, подле дегтярной лавки стоит с ружьем караульный.
Так и есть. Крикнули все и начали между собою щебетать, смеяться, с места на место переходить, одна другую пихает, будто спотыкаются, а сами знай оглядываются, да как те павы выворачиваются, видите, затем, чтоб солдат взглянул бы на них, затрогал бы которую, вот тут бы они начали его расспрашивать: проходом ли или постоем? А тут и сказали бы ему, чтоб с товарищами приходили к ним на вечерницы, потому что им свои парубки пригляделись и наскучила и они же порядочного кого давно не видали.
Вот и вызвалась из них Домаха и говорит:
– А погодите‑ка, я пройду мимо его; и уж не я буду, если он меня не затрогает: вот смотрите. Да примечайте, когда нужно будет, откликайтесь ко мне.
Вот и пошла, будто и не она. То сюда то туда оглядывается, то песенку замурлычит, то платочком замашет, то наклонится чулок подвязывать… вот уж и к солдату доходит, и начала будто с кем‑то разговаривать:
– Где тут шпалеры, да шумиха продается?.. Когда бы мне кто указал… – и опять попевает в полголоса… О! да и что это за девка была! Она‑то не знала, как подвернуться к кому! Она не умела чем затрогать кого! Ну, ну! Живая, проворная, смелая, шутливая; и таки довольно света повидала: два года в Харькове на мойках мыла шерсть, так ее уже нечему учить; все знала.
Когда заметили подруги, что она близ самого солдата, а он ее и не затрагивает, может быть, не видит; вот и крикнули к ней:
– А куда ты, Домаха, пошла?
Она, стоя подле солдата, помахивая платочком, кричит им во весь голос:
– Вот куплю на цветки, когда какой чёрт не помешает. – И взглянула на солдата, а он стоит; не затрагивает ее, да и полно.
«Что за недобрая мати! – думает Домаха. – Уж я и не таких видала, никто не отделывался от меня, а он не смеет, что ли?.. Ворочусь еще».
Воротилась и, проходя близехонько, не глядит на него и… уронила платок. Не из чёрта ли хитрая Домаха!.. Так что ж? Платочек лежит, а солдат и волосом не двинет. Стала наша Домаха, оглядывается и сказала громко:
– Ох, мне лихо! Потеряла платок. Когда б кто поднял, да отдал, то я уже знаю, как отблагодарила б ему.
Солдат не шевелится. Нечего делать Домахе, надобно воротиться… Вот будто и подбегает, а тут выжидает и говорит:
– Вот беда! Лежит мой платок подле самого солдата… Как взять его?.. Я боюсь, чтоб он меня не схватил или чтоб с ружья не застрелил.
Ничто солдата не расшевеливает, стоит как вкопанный… Подошла, наклоняется и не наклоняется, и берет будто и не берет… все думает, что вот подскочит солдат и поиграет с нею. Так видно, не на таковского напала. Так и быть. Наклонилась и, как будто не евши три дня, протягивает руку, а сама глаз не сводит с солдата… присматривается… да как захохочет во весь голос!..
– А что он тебе там сказал? – крикнули разом любопытные подруги, – Домахо, Домахо! Расскажи и нам.
А Домаха за хохотом и слова вымолвить не может… и сколько духу побежала от солдата…
– Что?.. Что такое?.. Что он сказал тебе?.. – обступивши подруги, спрашивают Домаху.
– Эге? Что сказал? – насилу могла выговорить Домаха. – То не живой солдат, а только его персона  (подобие, портрет).
– Йо (неужели)? – крикнули девчата и подбежали рассматривать… Так и есть, намалеванный. Хохотали, хохотали они над тем портретом, выдумывали многое тут и пошли прочь по ярмарке…
Много посмеявшись такому случаю, Кузьма Трофимович подумал, что уже пора снимать своего солдата, уложить на воз и уплетать домой… как вот крик, галас, тупотня, хохотня, песни, сопелка… он и спрятался под свой навес.
То наступало парубочество : шевчики, кравчики , сапожники, портные, кузнецы, свитники, гончари, и бурлаки всякого ремесла, хозяйские работники, отцовские сынки собрались погулять на ярмарке. Еще с утра, кто продал свой товар, а кто накупил чего ему нужно было и, запив магарычи, теперь, выбрившись хорошенько, вздели на себя кто новую свиту, кто китайчатую юпку (род камзола), кто отцовский, хотя старый, да жупан, подпоясавшись хватски кто каламайковым, а кто суконным поясом, на подбритые под чуб головы надели казацкие шапки из решетиловских  смушков, кто с красным, зеленым, а кто с синим верхом, в юфтяных сапогах с подковами, а у иного были и коневьи, да только так вымазаны, что деготь с них так и тек. Диво ли, что такая роскошь у сыновей богатых отцов? Вот они, закрутив усы, идут стеною, с боку на бок переваливаются, руками размахивают, трубки курят и, сколько есть в них голоса, даже кривятся, жмурятся, поют московскую песню «При долинушке стояла ». А где идут, там люди от них так и расступаются, потому что не попадайся им на дороге никто: торговка ли с своими коробками, москаль с квасом, слепцы ли с поводателем или баба старая, девка ли молодая им навстречу, нет никому разбора, никого не уважат, всякого стеною так и давят, с ног валят, а сами ничего, будто и не замечают, не видят никого и будто не они.
Это они теперь, завидев девок, поспешают за ними, чтобы так стеною их смять; как же они разбегутся, так тут ловят их, чтоб поиграть, поженихаться.  Известно, молодецкое, парубочское дело. А унять их и не думай никто.
Идя вслед за девками, проходят мимо малеванного солдата, а их путеводитель, Терешко сапожник, снял перед ним шапку и говорит:
– Здравствуйте, господа служба!
Тут как захохочут слышавшие это, как крикнут на него:
– Тю ты, дурной!  Да то не живой солдат, то намалеванный. Вот оглашенный, не разберет и того.
В продолжении ярмарки многие подходили к портрету и, рассмотрев его, отгадывали, что он намалеванный, оттого так и крикнули все на Терешку.
Напек же пан Терешко раков  (крепко покраснел от стыда), когда и сам разглядел и уверился, что точно солдат намалеванный и что весь базар насмехается над его простотой… Теперь, думает сердечный, не дадут мне отдыха: будут с меня смеяться и через то многое прибавят еще. Что тут делать!.. Стоит печальный и думает. А потом спохватился, захохотал и говорит:
– Будто я и не заметил, что это не живой солдат, а только портрет его. А поклонился затем, чтоб посмеяться маляру. Так ли малюют! О чтоб его мара малевала! Это и слепой разглядит, что это портрет, а не настоящий человек… Разве были тут такие дурни, что считали его за живого?.. Не знаю! Тьфу! Это чёрт знает что надряпано. Смотрите, люди добрые: разве так шьется сапог, как он намалевал? Я сапожник на все село, так я знаю, что голенище вот как выкраивается (и стал пальцем по портрету царапать); вот и в подборах брехня, да и подъем не так… да так и все не так. Цур ему! Пойдем, хлопцы, далее; намалевал же какой‑то дурак…
Довольный собою, что покрыл свой стыд, Терешко с товарищами по шли своею дорогою.
Да и закрутил же нос наш Кузьма Трофимович, как будто тертого хрена понюхал! Крепко ему досадно было, что все же люди до единого, кто только был на ярмарке, все до единого не распознавали намалеванного солдата от живого, а тут чёрт знает откуда взялся сапожник, судит, рядит и охулил его искусство. «Это уже будет, – думает себе, – курам на смех. Правда, я о сапогах не очень и заботился; может быть, в них что‑нибудь и не так. Я только и старался, чтоб тваря  (лицо) его, и он весь, равно мундир и ружье, чтоб было как живое, а о сапогах, как о ненужной вещи, вовсе не думал; не полагал я, чтобы кто вздумал присматриваться, что нейдет к делу.
Ну, пусть будет так, как сказал сапожник: перемалюю, чтоб его утешить и чтоб в моей работе не было никакой фальши».
Достал палитру с красками, кисти, вылез из‑за портрета, подмалевал, как нацарапал сапожник, спрятался опять под свой навес и говорит себе:
– Пускай подожду, пока краски подсохнут, а тогда и домой. Теперь сапожник не скажет, что сапог не так намалеван.
Как вот… Терешко с своею ватагою, не догнавши девок, воротились, чтоб перенять их, и проходят мимо солдатского портрета. Вот один из парубков, приметив поправку на нем, говорит:
– Смотри, Терешко, маляр тебя послушал: перемалевал сапог, как ты сказал.
– Эге! Еще бы то не послушал? – сказал Терешко, подвинув шапку на голове и взявшись в боки. – Я во всем силу знаю и тотчас замечу, что не к ладу .
И чтоб больше похвастать перед окружившим его и слушающим народом, да чтобы больше досадить маляру, он, посвиставши, сказал:
– Вот и этого не вытерплю, скажу; я должен  также маляру заметить: сапог теперь как сапог, сделал, как я научил; так мундир ни на что не похож. Надобно, чтоб рукава – вот так…
– А‑зась! Не знаешь! – отозвался Кузьма Трофимович из‑за портрета. – Сапожник, суди о сапогах, а о портняжестве разбирать не суйся! 
Как же захохочет весь базар, услышавши, какую правду сапожнику отрезал Кузьма Трофимович! Со всех сторон подняли Терешку на смех!.. Кругом осмеянный Терешко побежал оттуда что было духу и забежал не знать куда. А Кузьма Трофимович моргнул усом, уложил свой портрет, поехал к пану и по уговору денежки и горелку счистил, да и прав.
Ярмарка разошлась. Нескоро показался в люди Терешко и уже полно ему верховодить на улице, на вечерницах или в шинке; полно ему судить и рядить, о чем знает и не знает. Только лишь забудется да забаляндрасится о том, о другом, то тут кто‑нибудь и скажет:
– Сапожник, суди о сапогах, а о портняжестве разбирать не суйся! – то он тотчас язык и прикусит и уже ни чичирк. 
Вот и вся! Кажется, эта побрехенька  была бы пригодна и для всех, берущих на себя судить о том, чего не понимают вовсе. Гм!

Маруся

Посвящается Анне Григорьевне Квитке 

Часто мне приходит на мысль: для чего бы человеку так сильно привязываться к чему‑нибудь, не только к вещи, даже и к милым для нас людям: жене, детям, искренним приятелям и другим? Прежде всего подумаем: разве мы на сем свете вечные? И что есть у нас – скотина ли, хлеб на гумне, имущество в сундуках, – разве этому всему так без порчи и быть? Нет, ничто здесь не вечное; да и ты сам что? Сегодня жив, завтра что Бог даст! Ведь живучи с людьми, только и слышишь: там звонят, там плачут, и все по покойнику; там кормят нищих за упокой… Каждый божий день говорят: вот тот‑то болен, тот умирает, а тот умер… Ты и не осмотришься, и не опомнишься, как остался сам себе на свете: хотя ты и с людьми, и между людей, да все уже не то! Все они тебе либо не такие приятели, каких похоронил, либо и совсем неизвестны; так оно тебе все равно, что скитаешься в дремучем лесу! Вот начни вспоминать о своих приятелях, так вся твоя песня будет на один лад: вот с тем мы хлопцем были, а он уже умер; с тем в школу вместе ходили, и тот умер; с тем молодечествовали, и тот умер – и этот и тот, и тот и этот, все померли. Когда ж это так, то и помни себе всегда, что не забудут и тебя на этом свете, возьмут, не спрашивая, хочешь ли к прежним товарищам или, может быть, еще бы погулял.
А так думая, для чего бы нам, невечным, привязываться так к временному? Для чего бы не делать так: наградил тебя Бог счастьем, что отец и мать твои живут при тебе и благодарят тебя ласковым словом за то, что ты их при старости и покоишь и уважаешь; или счастлив ты женою доброю, кроткою, попечительною хозяйкою; или детками покорными да послушными, – хвали за все это Бога и утром и вечером, а их почитай, люби, и уважай, и не жалей для них не только никаких трудов, имущества, но, когда нужда велит, душу свою за них положи, всем жертвуй, умри за них… Но все‑таки помни, что и они на сем свете такие же гости, как ты и всякой человек, царь ли, пан, архиерей, солдат или пастух. Когда же милосердый наш отец кого‑нибудь из нас позовет, провожай с горестию, но без скорби и ропота; перекрестись и скажи, как всякой день в молитве читаешь: «Господи, буди воля Твоя с нами, грешными!» И не вдавайся в сильную печаль, чтобы она тебе не сократила веку, потому что грех смертельный причинять себе не только смерть, но и болезнь, хотя бы и легчайшую; не сберегши тела, можешь погубить и душу на вечные веки! Больше всего помни, что ты хоронишь сегодня, а тебя схоронят завтра и все мы будем вместе у Господа милосердого, в вечной радости, и там не будет уже никакой разлуки и никакое горе, никакая беда там не приключится нам.
Еще же и так мы думаем, что как придется кому из нас по несчастию хоронить кого из своей семьи или родных, так будто это человеку бывает за его грехи и неправды прежние. Нет, не так оно! Вот послушайте, как нам священник в церкви читает, что Господь небесный нам будто отец детям. А после этого не грех нам будет и так уподобить: вот соберутся дети играть на улице, и будут между ними шаловливые, да все б то им вместо игрушек драться да ссориться; а между ними будет дитя смирненькое, тихое, покорное до того, что всяк может его обидеть. Ведь правда, конечно, что отец такого дитяти, чтобы оно не научилось чему худому от своевольных детей, жалея о нем, позовет его от игры к себе; а чтоб оно по товарищах не скучало, посадит подле себя, приголубит, приласкает, и чего оно ни поже лает, все даст ему. Конечно, прочие дети, оставшиеся на улице, не понимая, как хорошо у отца всякому дитяти, будут жалеть о нем; но нужды нет, пусть жалеют, а ему у отца очень, очень хорошо! Вот так и Небесный наш Отец поступает с нами: оберегает нас от всякой беды, и в предохранение от нее, берет нас прямо к себе, где такое добро, такое добро, что ни рассказать, ни даже представить нельзя… Да еще и так подумаем: чувствуешь ты, человече, что эту беду послал тебе Бог за грехи твои, – так тут же и рассуди: какой отец оставит детей вовсе без всякого наставления, чтобы они совсем развратились? Всякий, всякий отец старается научить детей всему доброму; а непослушных по‑отцовски накажет да по‑отцовски же и помилует. Недаром сказано: негодное то дитя, которого отец не наказывал! Это люди с своими детьми так поступают. А то Отец Небесный, коего милосердию нет меры и пределов! Когда он и пошлет за грехи наши какую беду, то он же и помилует! Только покоряйся ему! После сего не будем же скорбеть, что нам Бог милосердый ни пошлет терпеть и, перекрестившись, при беде скажем: «Господи! Научи меня, грешного, как исполнять волю Твою святую!» Тогда увидим, что нам будет все легко переносить и во всем будет покойно.
Та к поступал Наум Дрот.
Вот его постигла злая беда. Что же он? Ничего. Хвалил Бога и прожил век, не вдавшися в отчаяние; а грамотный не выдержал…
Вот как это было.
Наум Дрот во всем селе, где жил, был лучший парень. Отцу и матери послушен, к старшим себя почтителен, с ровными дружен, ни полслова никогда не сказал несправедливого, горелки не напивался и пьяниц не терпел, с бездельниками не знался; к церкви же, так хоть будь и не великий праздник, лишь только услышит колокол, он уже и там, свечу выменил, нищим денег подает и принимается за свое дело. Когда прослышит о ком бедном, наделит по своей силе или добрый совет даст. За его правду не оставил же его Бог милосердый. Что бы ни задумал, все ему Господь и посылал: наградил его женою доброю, трудолюбивою, хозяйкою, скромною; и чего было Наум ни пожелает, что ни задумает, Настя (так ее звали) ночи не спит, везде старается, хлопочет, промышляет, достает и всего сделает и всего достанет, чего мужу хотелося. Уважал же и он ее, сколько мог, и любил, как свою душу. Не было между ними не только драки, как водится в их быту, но даже ни малейшей ссоры. Ежедневно славили Бога за его милости.
Об одном только они тужили: не по сылал им Бог детей. Так что же? Настя как вздумает про это, так тотчас в слезы и плачет; а Наум перекрестится, прочитает «Отче наш», станет ему на сердце веселее, и пошел за своим делом: или в поле, или на гумно, к скотине, к батракам, потому что был достаточен: было волов пар пятнадцать, была и лошадь, были и батраки; было чем барщину отбывать и в дорогу фуру посылать; было и поле, доставше еся еще от деда, а то и он еще прикупил; так было ему над чем управлять.
Вот потому‑то Настя, глядя на свое имущество, и тужила, что кому‑то оно, говорит, достанется? Не будет нам ни славы, ни памяти, кто нас похоронит, кто нас помянет? Что мы собрали, растратят, а нам и спасибо не скажут. А Наум ей, бывало, и говорит:
– Человеку должно трудиться по самую смерть. Даст Бог детей – детям останется, а не даст – его воля святая! Он знает, для чего что делается. Ничто не наше, все Божье. Достанется наше имущество доброму, он за нас и на часточку в церковь подаст, за упокой помянет и нищим что раздаст. А когда унаследует недобрый, ему грех будет, а нас все‑таки милосердый Бог помянет, сколько мы, здесь живя, заслужим. Не тужи, Настя, об имуществе: оно наше, а не мы его. Берегись, чтобы оно не пресекло тебе пути к Царству Небесному. Сатана знает, чем смутить; молись Богу, читай: избави нас от лукавого – то и все хорошо будет.
Как вот, родительскими об них молитвами, дал им Бог и дочечку. Да и рады же были оба, и Наум и Настя! Таки с рук ее не спускали. Когда же было дитя куда побежит, к соседям или на улицу, то уже кто‑нибудь из них, отец или мать, так следом за нею и идет. Да и что‑то за дитя было! Еще маленькая была, а умела и «Отче наш», и «Богородицу», и «Святый Боже», и половину «Верую». А только было что услышит колокол, то уже не зарезвится, не засидится дома, а тотчас говорит:
– Мама! Пойду к церкви, слышишь, звонят, грех не идти. Тату! Дайте грошик на свечечку, а другой старцу божьему подать.
И в церкви уже не зашалит, ни с кем не заговорит, а все молится и поклоны кладет.
Вот и выросла им на утеху. Да что же за девка была! Высокая, пряменькая, как стрелочка, черноволосая, глазки, как терновые ягодки, черные брови, как на шнурочку, личиком румяная, как роза, что в панских садах цветет, носик себе пряменький с небольшим горбиком, а губки, как цветочки расцветают, и между ними зубки, точно как жерновки, как одна, на ниточке снизаны; когда было заговорит, то так пристойно, разумно, как будто флейточка заиграет нежно, что только бы ее и слушал; а как улыбнется, да поведет глазками, а сама покраснеет, так вот точно, как будто шелковым платком оботрет запекшиеся уста. Косы у нее, как смоль черные, да длинные, даже за колено; в праздник, или хоть и в воскресенье, так мило их уберет самыми дробными косичками, сама переплетет, да сверх лент на голове положит их венком, да уберет цветами и концы у лент длинно распустит. Всю грудь так и унижет настоящим намистом, перенизанным червонцами, так что ниток двадцать будет, коли еще не больше; а на шее… да и шея же беленькая, беленькая, вот как будто из мелу выстругана. Поверх такой‑то шеи, на черной бархатке, широкой, так что будет пальца в два, золотой дукат с кольцом, и в нем вправлен красной камушек, так‑так и сияет! Да как вырядится в байковый красный корсет, застегнется под самую душу, чтоб ничего не было видно, что непристойно… уже не так же, как городские девки, что переняли у паней. Цур им! Согрешишь только, глядя на таких.
Не так было у нашей Маруси, Наумовой да Настиной дочери, вот про которую я рассказываю. А ее, знаете, звали Марусею. Что было, то и было; так Бог дал. Рубашка на ней всегда беленькая, тоненькая, сама пряла и пышные рукава сама вышивала красными нитками. Плахта (род юбки) на ней картатская, полосатая, еще материнская приданая, теперь уже таких и не делают; и каких‑то цветов на ней не было, батенька мой, да и полно! Запаска (передник) шелковая, моревая; каламенковый пояс; да как подпояшется, так так рукою и охватишь, еще же то не очень и стянется. Платочек у пояса выстрочен и с вышитыми орлами; подол из‑под плахты тоже выстрочен и с кисточками; чулочки синие, суконные и красные башмачки. Вот такая, как выйдет, так что твоя панночка! Идет, как пава, не очень‑то по сторонам разглядывает, а только смотрит под ноги. Когда повстречается с кем старше себя, тотчас низко поклонится, да и скажет: «Здравствуй, дядюшка!» или «Здоровы, титусю!» И таки, хотя бы то малое дитя было, уже не пройдет просто, всякому поклонится и ласково заговорит. А чтоб какой парубок да посмел бы ее затрогать? Ну, ну! Не знаю! Она не станет бранить и слова не скажет, а только посмотрит на него так пристально, с сожалением и с каким‑то гневом, – кто ее знает, как она там взглянет, – то хоть бы какой был, так тотчас с головы шапку схватит, поклонится учтиво, ни слова с уст не выпустит и отойдет далее. О! На все село была и красивая, и разумная, и богатая, и учтивая, да еще к тому же тихая и скромная и ко всякому почтительна.
Вечером на улице и не говори, чтобы когда с подругами вышла. Мать было станет ей говорить:
– Пошла бы ты, дочка, на улицу, видишь, теперь весна, она раз красна! Поиграла б с подруженьками у хрещика (в горелки), песенок бы попела.
Так где уж!
– Лучше я, – говорит, – на то место, управившись, да лягу спать, и за то раньше встану; заменю твою старость, обедать наварю и батьке в поле отнесу. А на улице что я забыла? Игры да шалости. А там смотри, случится, хотя и не со мною, хотя и с кем‑нибудь какая причина, да после и страшно отвечать за то одно, что и я там была. Нехай им выяснится, не пойду!
А про вечерницы так и не вспоминай! Было и других девок отводит, да даже плачет, да просит:
– Будьте, ласкавы, сестрички, голубочки! Не ходите на это проклятое сборище! Да там нет никакого добра, там все злое, лихое! Собираются будто прясть, да вместо того шалят, играют, да выучиваются горелку пить, от матерей кур крадут, да туда и приносят; да еще такое там делается, что стыдно и подумать. Мало ли же своей славы потеряли, ходя в это нечистое место. Вот хотя бы и Явдоха, и Кулина, и Приська. Ведь же и священник не велит и говорит, что грех смертельный туда ходитъ. Да смотрите же на меня: вот я дома напряду больше всех вас, чем вы, ходя на вечерницы прясть.
Вот так было говорит, говорит, то и смотри: одна послушает ее, перестанет ходить; далее другая, третья… а потом и совсем перестанет мода туда ходить. То и благодарят Марусю добрые люди, а наибольше матери. А там после нечистый таки опять силу возьмет; взманит опять ходить и потянет целую вереницу к погибели.
Только было наша Маруся когда‑то да когда соберется к подруженьке на свадьбу в дружки. Да и то не будет она в субботу бегать с ними по улице да горло драть, словно бешеная, как прочие делают. Придет уже в воскресенье, посидит, пообедает; а как выведут на двор молодых танцевать, она тут побудет или не побудет, скорее домой. Разделась, давай печь топить, ужин приготовлять, и уже мать за нею было никогда не успеет.
Вот раз, на Зеленой неделе, была Маруся у своей подруги в дружках на свадьбе и сидела за столом. Против дружек, как обыкновенно, сидели бояре. Старшим боярином был парень из города, портной Василь, хлопец славный, белокурый, чисто подбритый, чуб опрятный, усы казацкие, глаза веселые, как звездочки, лицом румяный, проворный, живой, учтивый; жупан на нем синий и китайчатый чекмень; поясом из английской каламенки подпоясан; в тяжинных шароварах; сапоги славные с подковами. Как пришивали боярам к шапкам цветы, то все прочие клали по грошу, кто‑кто два, да и лакей с господского двора, и тот пять грошей на удивление всем положил. А Василь все выжидал, да все в кармане что‑то доставал, а после, вытянув мешочек, а там‑таки кое‑что звенело, всунул пальцы, достал, да и положил на выкуп шапки за цветок… целехонький гривенник! Как выкинул его, так все, кто ни был на свадьбе, все так и удивились, а дружки даже и петь перестали. А он себе и нужды нет; встряхнул головою, поправляя волосы, да за ложку и стал доедать лапшу, как будто только копейку дал.
Вот, сидя за столом, как уже обед приняли, давай тогда Василь рассматривать девок, что были в дружках… Глядь!.. И увидел Марусю. А она уже третьею сидела, потому что старшею дружкою, сколько было ее ни просят, никогда не сядет.
– Пусть, – говорит, – другие садятся, кто за этим гоняется, а мне и здесь хорошо.
Стал наш Василь и сам не свой и, как там говорят, как обваренный. То был веселый, шутливый на выдумки, на прибаутки прежде всех; только его и слышно, от него вся хохотня. Теперь же тебе хотя бы полслова проговорил. Голову понурил, руки опустил под стол и ни до кого ни полсловом; все только взглянет на Марусю, тяжко вздохнет и опустит глаза вниз.
Сняли миски с обедом и поставили на стол орехи. Дружки тотчас начали с боярами загадывать на чет и нечет, лепечут, хохочут, балагурят кое‑что промежду свадебных песен, а наш Василь сидит, точно как будто в лесу один себе; ни с кем не говорит и никуда не глядит, только на Марусю; только она ему и видится, только об ней и думает; как будто весь свет пропал, а только он с Марусей остался. Ни до чего и ни до кого нет ему никакого дела!
Что ж Маруся? И она, сердечная, что‑то изменилась: то была, как и всегда, тиха, а тут уже вовсе, хоть домой идти. Что‑то ей стало и скучно и грустно, и как взглянет на Василя, так ей так его жаль станет, а чего? И сама не знает. Разве, может, того, что и он сидит такой невеселый. А еще пуще, как один на одного разом взглянут, Марусю, как лихорадка из‑за спины, так и морозит… И все бы она плакала. А Василь как будто в самой душной хате, как будто кто его тремя тулупами покрыл и горячим сбитнем поил. Вот они скорей один от другого отворотятся, и кажется, что и не смотрят; но вот Василь только рукою поведет или голову куда повернет, то уже Маруся и покраснела, и опять взглянутся между собою.
Думает сердечная Маруся, что, может быть, это ее сглазили, да и говорит себе:
«Пойду‑ка я скорее домой».
Так опять мысль придет:
«А тот боярин, что в синем жупане, он нездоров, что ли? То как я пойду, чтоб он больше не заболел, и никто ему не поможет. Видишь, как жалко смотрит на меня и как будто просит: будь ласкова, Маруся! Не уходи отсюда! Ну, хорошо, хорошо, останусь».
А Василь себе мятется и не знает, что ему делать. Расслушал немного, что бояре начали с дружками гадать орехами, да и думает: «Дай‑ка погадаюсь я вон с тою девкою, что сидит смутная и невеселая». Только что сердечный протянул руку, то как будто ему кто шепнул: «Не трогай ее, она рассердится; видишь, как она богато одета, да пышная, это, может быть, мещанка, она с тобою и говорить не захочет».
Побледнеет наш Василь, да опять и нахмурится. Далее, собирался, собирался, да как дружечки стали громче петь, а хозяева чаще стали горелочкою гостей потчивать и усилился говор в хате, он таки схватил в горсть орехов да к Марусе:
– Чет или нечет?
Да как проговорил это, так даже чуть не упал со скамейки… Голова у него закружилась, в глазах потемнело, и вовсе не опомнился.
Да и Марусе же хорошо было. Как заговорил к ней Василь, она так испугалась, как тогда, когда мать на нее рассердилась. А это только одним‑один раз и было на ее веку, как, принесши она с реки белье, потеряла материн платок, что еще от ее покойной матери; так за то‑то на нее мать сердилась было, и хотя недолго, но Маруся – сохрани бог – как было испугалась. Вот же и теперь так было ей пришло: как бы можно, сквозь землю провалилась бы, либо забежала бы куда‑нибудь, чтоб и не смотреть на этого боярина! Да и что ему говорить? Как скажу «нечет», то он подумает, что я чванная и что не хочу с ним загадывать; а он и так или смутен, или сердит – жалко на него смотреть. Скажу «чет». Что ж? Как начала силиться, чтоб проговорить слово, так никаким способом не может сказать. Губы слиплись, язык точно деревянный, а дух так и захватило. Видит же, что и Василь с нее глаз не спустит, и орехи в горсти держит, и ждет, что она ему скажет. Вот ей стало его жаль. На великую силу, да тихонько, так, что никто и не слыхал, проговорила: «чет» да и оглянулась с ним… И сама уже не помнит, как взяла от Василя орехи… Да как спохватилась, как застыдилася!.. Сохрани, Мати Божия!.. Как вот, на счастье их, вскрикнул дружко:
– Старосты, паны, подстаросты! Благословите молодых вывести из хаты на дворе погулять.
Тут и все бросились из‑за стола, да кто куда попал, скорее на двор, смотреть, как будут танцевать. Вот и Марусе и Василю как будто свет поднялся, легче стало им на душе, вышли и они из хаты.
Тр оистая музыка гремит из всей мочи: две скрипки рыпят, цимбалы бренчат, а вместо баса сам скрипник сквозь зубы гудет и прицмокивает. Вот и расшевелилися наши девчата: вышла пара, а там другая и пошли танцевать дрибушки. Ножками стучат, подковками гремят, взявшись за рученьки, выворачиваются, то опять разойдутся, то, как уточки, плавно плывут, только головками поводят, то опять приударят дрибушки… Уже и устали, уж и платочками утираются, уж бы им и полно, уж и другим хочется танцевать… Так что ж? Музыка играет да играет. Уж одна из девок, Одарка Макотрусивна, едва ноги передвигает, пот с нее так и течет, беспрестанно просит музыкантов:
– Да полно, дядюшка!.. Да перестаньте!.. Вот уже совсем не могу!
Так что ж? Музыка играет да играет!.. Но вот скрипник кончил, и в конце на струне запищал знак, чтоб поднесли им водки… Вот девкам и полно; поклонилися музыкантам и пошли в кучу.
– А ну, горлицы! – закричал из кучи Денис Деканенко. – Кулаками растолкал людей, из кучи потянул к себе Пазьку Левусивну, стал с нею и дожидается, пока попотчуют музыкантов. Расставил ноги, взялся в боки, шапка на нем высокая, серых овчин с красным суконным верхом, надетая набекрень; усами махает и, поглядывая на всех, приговаривает: «Вот же вызвался я танцевать, да, может, и не умею, поучиться было у хромого Фомы, что на деревянке ходит». Как это услышали люди, так и захохотали. Козьма, вот таки знаете, старый Коровай, тот и говорит: «Вот так, вот этот научит хорошо, сам ходя на одной ноге». А Ефим Перепелица смеялся‑смеялся… даже слезы потекли, да и говорит: «Вот этот не выдумает! Ну уж так!» А Денис стоит, будто и не он, и не усмехнется.
Напившись горелки, музыканты начали отхватывать горлицу. Как же расходился наш Денис, так что, батюшки! Там его нечистый знает, как‑то он премудро тогда танцевал. Как же хватил вприсядку, так ногами до земли и не дотрагивается: то поползет на коленках, то через голову перекувырнется, вскочит, в ладошки плеснет, свистнет так, что в ушах затрещит… да опять в боки, да в скоки, да тропака‑тропака… Так, что земля гудет; а там станет выкидывать ногами, как будто они выломлены; а там подпрыгнет, да опять вприсядку, да около Пазьки так кругом и вьется, да под музыку приговаривает:
– Ой, дивчина горлица, до козака горнетца; а козак, як орел, як побачив, та и вмер.
Хорошо было Денису так выфантывать без Василя. А тот бы заткнул его за пояс хоть в танцах, хоть так в речах или в молодечестве, потому что он был на это лихой парень. Когда было возьмется за танцы, так и не говори, что полно: хоть какую музыку перетанцует; когда ж подвернется к девкам, то уж они ни на кого больше и не смотрят, только на него, и слушают его одного, а на прочих плюют. Когда ж подсядет к старым, да станет отпускать им свои баляндрасы, так все, и старые и молодые, сидят да, разинувши рты, слушают, хоть до поздней ночи.
Такой‑то был наш Василь до сего часу. Теперь же словно осужденный. Вьшедши из хаты, вместо того, чтоб идти за всеми, да взявши девку, туда бы и себе пуститься в танцы, нет, – пошел себе, сердечный, прочь от людей, наклонился на плетень, да и думает:
«Что это со мною сделалось? Таки ничего не слышу и ничего не вижу, кроме этой чернявой дивчины! Она у меня и перед глазами, и на мыслях!..
Что же не затрогаю ее?.. Ну да!.. Кажется, как будто и не смею или боюсь, чтоб не рассердилась. А как вздумаю, что она на меня может рассердиться, и когда пойду к ней, то она отворотится и прогонит от себя, – то от такой мысли и свет мне не мил, и сам не знаю, что делать с собою! Пошел бы и домой, так вот тут будто прикован. Грустно мне смотреть на эту свадьбу, а не могу отвести глаз от той хаты, что вон на завалине сидит моя дивчина, да что‑то с подругой разговаривает. Да или мне так кажется, или так в самом деле, что они на меня поглядывают; может быть, про меня…»
– Чего тут так грустишь, Семенович? – сказал ему Левко Цемкал, подстарший боярин, да и ударил его по плечу. – На девок загляделся, что ли? На‑ка, покури трубки, то и будешь веселее, да и пойдем танцевать. Видишь, какие бойкие девчата из города пришли.
– Не хочу трубки, – говорит Василь, – чуть ли не от нее мне и стало дурно и так что‑то нездорово; либо вот это домой уходить, или что; оканчивай тут за меня порядок.
– Цур ему! – говорит Левко, – еще погуляем. Может, нет ли чего тебе с глаз? Так пройдися по улице, то оно и пройдет. Или, всего лучше, иди и посмотри, как девчата танцуют. Ну, что уж Кубракивна отодрала, так уж за всех. Что за танцюра! Да и девка, брат, важная! Когда б до осени не ушла, то не минует моих рук.
Как лихорадка встрепенула Василя. Побледнел как белое полотно, да даже руками схватился за плетень, чтоб не упасть от беды. Он подумал, что это его девку Левко выхваляет. Известно, что когда кого кто любит, так и думает, что она и всем так хороша и прелестною кажется, как и ему. Отуманев немного, после спохватился и поднялся на хитрости, и давай выпытывать Левка:
– Какая Кубракивна, – говорит, – не та ли черноволосая, что вся шея унизана намистом с крестами (тобто Маруся)?
– Нет, – говорит Левко, – нам до той далеко. Моя, вон видишь, русая, да немного курносенька, в свите, да рушником подпоясана.
Легче стало на душе нашему Василю, даже вздохнул, и глаза, как звезды, заблестали, как услышал, что не его девку Левко любит. Теперь ему не нужна и Кубракивна, и здесь ли она или где; теперь давай скорей доспрашивать про свою, да и говорит Левку:
– А то про какую ты говоришь, что до нее тебе дела нет? Разве тут есть поповна или приказчичья дочь?
– Нет, – говорит Левко, – тут все наша ровня; а я говорю про нашу Марусю…
– А что ж то за Маруся? – спросил его Василь, да и глаза потупил в землю, будто ему и нужды мало; а у самого не только что уши – да что! – всякая жилочка как будто слушает; а сам, сердечный, и дух притаил, и боится, чтоб ни одного словечка не прослушать, что ему Левко будет рассказывать.
Вот и начал ему Левко про Марусю рассказывать все, что знал: и чья она дочь, и какой ее отец богатый, и как он свою дочку лелеет. А потом и про Марусину натуру: как она ото всех удаляется, что никто же ее не видел не только, чтоб на вечерницах или в колядке, да и на улицу, и на Купала, да и ни на какие игры не ходит; или уже она такая пышная, или, может, несмелая. А уж работать! И на отца, и на мать, и на себя прядет, шьет, моет, и сама все одна, без работницы, и варит, и печет. А мать сидит, ручки сложивши.
Не пошла же и Маруся к танцам, а села себе, скучаючи, на завалине, подле хаты, да те орешки, что взяла у Василя, все в горсти перебирает, да глазком посматривает за Василем. Что же у нее на мысли, того и сама не поймет. То вдруг станет ей весело, так что тотчас бежала бы к матери, да приголубилась бы к ней; то опять загрустит и слезы платочком оботрет и желает видеть отца, чтоб развел ее тугу; то улыбнется, то покраснеет, и думает, чтобы то домой идти (так прежде всегда было делала: посидит или не посидит на свадьбе с дружками, да скорее и домой), да как рассмотрит, что надо подле Василя идти, то и передумает. А этого она и сама не знала, что у нее мысль была: когда б вот тот парубок пришел, да поговорил бы со мною, то как будто бы мне на душе легче стало. Как же только подумала об этом, как застыдится! Покраснела, как калина, закрылась ручками и головку повесила.
Вот и пришла к ней Олена Кубракивна, оттанцевавши, да и села подле нее отдыхать.
– Чего ты, Маруся, так сидишь? Плачешь, что ли?
– Нет, не плачу, – говорит Маруся.
А сказавши, и смешалася до того, что не знает, что ей и говорить.
– Вот это ем, – говорит, – моченые яблоки, да поперхнулась было. А ты чего так задыхалась?
– Да затанцевалась себе на беду! – говорит Олена. – Как попал мне вон тот боярин, так все вертел, вертел, поворачивал меня, поворачивал. А тут еще на беду музыка не перестает, так не только что ноги, да и руки болят, и голова кружится. Да уж и танцюра! У нас такого во всей слободе нет. Я говорила своим хлопцам, чтоб приводили его к нам на улицу.
Вот Маруся немного и обрадовалась, что, может, Олена знает того парубка, что ей так в душу запал, потому что и она на свой пай думала, что уже лучше ее парубка нет на свете и что это она его так выхваляет. Вот и давай про него выведывать:
– А какой же боярин, не старший ли?
– И, уж старший! – забормотала Олена. – Сидит себе, понурившись, да ни на кого и не смотрит и ни одной девки не затрогает. Пускай‑ка сядут за стол; уж не я буду, чтоб не запела ему:

Старший боярин, как болван,
Вытаращил очи, как баран.
Обручами голова обита,
Мочалою свита сшита,
Лыком подперезался
И в бояре прибрался, –

вот как ему запою. Пусть знает и наших девчат. Он, может, думает, что деревенские не умеют танцевать? Ну, ну! Еще его батьку научим!
– А может, он не умеет? – спросила Маруся, а сама закрывалась рукою, чтоб не видела Олена, как она при этом стыдится.
– Кто? Василь не умеет? – даже вскрикнула Олена.
– Да я и не знаю, Василь ли он, или кто он, и умеет ли танцевать или не умеет, я не знаю… Да и его совсем не знаю.
Сказавши это, Маруся спохватилась, чтоб не замолчала Олена про него рассказывать; а ей крепко хотелось знать, кто он и откуда. И только что хотела расспрашивать, как тут Олена опять со своим боярином; опять начала жаловаться, как он ей руки повыворачивал, как ее утомил, и се и то, и долго все про него говорила.
Долго слушала Маруся и не знала, как остановить Олену, а та радехонька была, хотя бы до вечера молоть про своего боярина. Далее, будто не расслушала, про кого она рассказывает, да и говорит:
– Запой же ему славно, да славно!
– Да это не ему, разве ты не слышишь? – крикнула на неё Олена. – Это я Василю хочу запеть.
– Да что там за Василь тебе так дался? – говорит Маруся. – Вот не видала твоего Василя. И откуда он тут взялся и из какой слободы забрел сюда?
Это у девок уже такая натура, что которая какого парубка полюбит, то нарочно станет его осуждать, чтоб другие хвалили.
– Да, думаю, что из слободы. Он из города, он свитник, шьет свиты, когда слышала. Да что и завзятой! Уж где появится, то все девки около него. И танцевать, и резвиться; уж не взял его бес. Да и красив же! Видишь, как выхиляется! Спина так и гнется, точно как молодой ясень; а лицом, как намалеванный; глаза, как звездочки, кудри так и болтаются, видишь, по‑купечески…
– Верно ты его любишь, так затем и хвалишь, – едва проговорила Маруся, закрываясь рукавом. А сама, как на огне горела от Олениных рассказов.
– Так что ж что люблю! Пожалуй бы, любила, так он на таких и не посмотрит. Говорит, что его хозяин хочет его принять вместо сына; а дочь красивая, да красивая и очень богата. Он и сам имеет копейку: ведь же ты видела, что и за шапку выкинул даже гривенник. Вот так и везде он делает. Уж как бы не было…
Тут подбежал Денис, да и потащил Олену за рукав к танцам. Уж она его и ругала, и кулаками в спину дубасила, так ничего и не сделала: потащил, да и потащил. А ей крепко хотелось с Марусею посидеть да про парубков наговориться.
Осталася Маруся одна. Задумалась; а как вспомнила, что Олена говорила, что его хозяин берет его вместо сына и что отдает за него свою дочку, и красивую, и богатую, так и затужила. Склонила головку на белую ручку, а слезки с глазок так и каплют! Вот обтерла их платочком, закрылась ручкою, да и думает:
«Ох, лихо мне тяжкое! Лучше б я его не видела!.. Как‑то мне его забывать?.. То ли дело городские девки: у них и парубки свои, не такие, как у нас, что не на что и смотреть… Пойду скорее домой (а сама ни с места); стану прибирать, работать, то, может, и забуду!.. Так‑то и забуду! Ох, доленька моя лихая!.. Теперь этих орешков нигде не дену, так при себе и буду носить, ни для чего больше, как только на память. Хотя бы на смех они мне сказали. (Да это думая, потрясла в горсти орехи, да громко и проговорила): Любит ли он меня? Чет или нечет?..»
– Чет! И любит тебя от чистого сердца! – отозвался Василь, давно стоявший подле нее и смотревший на ее грусть, да не знавший, как ее затрогать.
– Ох, мне лишенько! – вскрикнула Маруся и встрепенулася, как та рыбка, попавши в сети. – Кто такой? Про кого вы говорите? – спрашивает и не знает сама, для чего и об чем.
– Тот тебя любит… про кого… ты думала!.. – говорил Василь, задыхаючись от несмелости и боязни, как услышал, что она имеет кого‑то на мысли.
– Да я… ни про кого… не думала… а так… – сказала бедная девка, да и испугалась греха, сказавши в первый раз неправду. А потом и говорит:
– Кто б то и меня полюбил!..
– Маруся, Маруся! – сказал Василь, тяжко, от сердца вздохнувши, да и – опять насилу дух перевел – говорит:
– Я знаю такого!..
– Маруся! Маруся! А иди‑ка сюда! – так кликнула ее та же Олена. Маруся ни жива ни мертва! Испугалась того, что Василь стал с нею говорить, да еще так громко, а тут еще и то, что Олена видит, что она с чужим парубком разговаривает, а после будет ей смеяться; а что наибольше ей было страшно и жалко и как будто досадно, что Василь про кого‑то другого говорит, что любит ее; а ей бы хотелось, чтоб он сказал, что он сам ее любит. Вот как испугалась, вскочила с места, да и не может ступить. А Олена знай ее кличет:
– Да иди сюда, вот где я.
А Василь тоже стал как вкопанный и не знает, что больше говорить. На мысли и много бы то кое‑чего, так язык не повинуется, не может его пошевелить; а тут еще на беду подслушал, что Маруся об ком‑то уже думает и что ему нечего тут надеяться; а тут еще и Олена сбила его с толку… Вот и стоят они обое, сердечные, и не знают, как выпутаться, и идти ли им куда или что делать?
Уже сама Олена пришла к Марусе и спрашивает: долго ли она тут пробудет?
– Нет, – говорит Маруся, – уж мне пора домой. Нечего больше тут дожидать. – И говоря это, так тяжело вздохнула, что сохрани Мати Божия!
– И я вот это иду домой, – сказала Олена. – Мать прислала за мной. Знаешь ли, что? Пойдем завтра вместе на рынок, кое‑что покупать. Поди со мною, ты таки все лучше знаешь.
– Хорошо, пойдем. Моя матуся что‑то нездорова, так что нам нужно, я и куплю. Зайди только за мною, – сказала ей Маруся.
– Зайду, зайду, жди меня до восхода солнца. Пойдем же теперь вместе домой, да у торговли купим моченых яблок.
Вот подружки, взявшись за руки, и пошли себе.
Остался Василь и стоит сам не свой. По его мыслям, он, кажется, довольно Марусе дал знать, что это он ее любит. Вот и думает: когда б она не имела кого на примете и его бы хотя немного любила, то больше того ему ничего и не нужно было бы: не хотел бы ни денег, ни панства; как же покраснела, как я ей стал намекать, что ее полюбил, и глазки опустила в землю, а ручками все вертела платочек – уж это верно с сердцов; а как пошла за Оленою, то не только ему ни словечка не сказала, да и не взглянула на него.
Горюя, пошел он издали следом за Марусею и видел, что она пока не вошла в другую улицу, то даже три раза оглядывалася. А для чего? Кто ее знает! Девичью натуру трудно разгадать; потому, что они часто будто бы то и не любят того, кто их затрагивает, и будто бы то и сердятся; а там себе, наедине, тихонько, так его любят, что и сказать не можно! Да‑таки и той правды скрыть нельзя, что иная девочка, еще и молоденькая, что еще отроду в первый раз видит парубка, который ей пришелся по сердцу, что и сама себя не разгадает, что с нею делается; на уме, так бы все на него смотрела и с ним с одним только и говорила, и села бы подле него, так чего‑то ей все стыдно; хоть и ни души нет близко, а ей кажется, будто все люди так уже на нее и смотрят и по глазам примечают, что она с парубком говорила. Вот оттого‑то такая и удаляется, и уходит, не сказавши парубку ни слова; как же отбежит от него, так и сама жалеет, да ба! уж неможно дела поправить! Хорошо же, когда парубок не рассердится, да еще будет продолжать куры строить, так еще не совсем беда; а как же подумает:
«Лихо ей, как пышная! Цур ей!» – да и подвернется к другой, так тогда уже совсем беда! И грустит, сердечная, и тихонько поплачет, да вовсе нечем переменить! Самой же его не затрагивать, чтоб не сказал; вот, говорит, сама на него вешается.
И Маруся наша в большом горе пришла домой, да только не об этом. Она думала, что Василь ее не любит, а если бы любил, то тут бы прямо и ска зал ей; а то про кого‑то другого говорил, а о себе ни полслова. Да и Олена же говорила, что хозяин принимает его вместо сына. Так это уж верно, что он любит хозяйскую дочку, да как ее и не любить? Она себе горожанка, мещанка, да, говорят, хороша, да и хороша! А, думаю, как вырядится, так намиста еще больше, чем у меня; а сундук с добром мал? Да еще, я думаю, и не один; там, может, такие большие, да размалеванные, да на колесах, а перин и подушек? Так, может, под самый потолок!.. Так куда уж ему до меня! Он на таких и не посмотрит!.. Вот так думала Маруся, пришедши домой и севши в хате на лавке.
Смотрела старая Настя, мать ее, лежа и стонавши от болезни, что дочь ее сидит смутная и невеселая, и ничего про свадьбу не рассказывает, и за дело не принимается. Смотрела долго, а после стала спрашивать:
– Чего ты, доню, такая невесёлая, как в воду опущена? Не занемогла ли ты, боже сохрани? Смотри‑ка, как еще и ты сляжешь, что тогда отец с нами будет делать? Говори же, что у тебя болит?
– Ничего, мамо! – отвечает Маруся.
– Не порвала ли ты намиста, резвяся на свадьбе?
– Нет, мамо!
– Разве не обидел ли тебя кто? Так скажи отцу, он тотчас вступится.
– Нет, мамо.
– Так, когда же нет ничего, так чего так сидишь? Шла бы за водой; пора приготовлять к ужину.
– Тотчас, мамо! – сказала Маруся, и сама ни с места.
Ожидала мать, ожидала, потом опять к ней; уговаривала ее, после и ворчала на нее; так уже насилу да насилу разговорила ее, что она, раздевшись и не припрятав порядком ни лент, ни намиста и ничего из платья своего, взяла лукошко, чтобы в огороде зелени нарвать, да вместо огорода пошла к колодцу за водой, как будто с ведрами. Идет и нужды нет; да уж как пришла к колодцу и как стали люди над нею там смеяться, так она тогда спохватилась, да скорее домой. Что ж? И дома не лучше было: затопила печь и поставила в нее горшки – пустые; вместо пшена, чтоб заправить борщ, она трет соль в чашке и туда борщу подливает… И что ни возьмет, до чего ни бросится, все не так, все неладно, так что и старый Наум, возвратясь домой и смотря на такое ее прибиранье, сам удивлялся.
Сяк‑так, отдавши ужин, Маруся вышла к коровам, а Настя стала тужить и говорить Науму:
– Ох, мне лихо тяжкое! Что ж это с Марусею делается? Говорит, что совсем здорова, а за что ни возьмется, что ни начнет делать, все неладно и все не так, как надо. Да чего‑то себе или тужит, или что? Оборони бог, не сглаз ли ей стало?
– У вас баб все сглаз, – говорил Наум. – Дитя озябло на холоде или дитяти душно в хате – вы говорите сглаз; голодное, есть просит – сглаз; засмеялася, затужила, села или встала, все сглаз; везде и во всем у вас виноваты глаза. А что глаза могут сделать? Ничего. Смотрят себе на свет божий, да и полно. Рукою человеку беду сделаешь, а языком еще и большую, но глаза ни перед кем, ни в чем невинны.
– А чего же бабы, которые знают, так слизывают да и шепчут? Как оно ничего, то ничего бы и не делали, а то…
– На то шепчут и слизывают, чтоб таких дурочек дурить, как ты и прочие. Послушай только их; они, пожалуй, рады, чтоб тебе во всем шептать, лишь бы грошики сдирать. А кто может что человеку сделать, кроме Бога милосердого? Он нашлет беду, он и помилует; только молись и его одного знай; а с тою бесовщиною, с ворожками, да со знахарями не водися. Помолися, Настя, Богу хоть лёжа, когда не всможешь приподняться, и я таки помолюся: увидишь, что Маруся наша завтра совсем здорова будет. Молчи же, вот она идет…
Маруся, совсем управившись и прибравши все, расспрашивала мать, что нужно завтра на рынке купить, и взяла у отца, сколько надо было, денег, постлала постель на лавке, помолилася Богу и сверх всего положила три поклона, чтоб уже больше не думать об Василе. Ее так учил отец: когда, говорит, тебе чего надо или горе тебя одолеет, тотчас обратись к Богу, положи три поклона и проси об чем тебе нужда; тогда, наверное, жди от него милости. Он наш отец. Он знает, что кому и в какое время послать.
Вот с такою‑то мыслью легла Маруся… Так что ж? И сон ее не берет! То и дело, что думает… да не об Василе, где‑то уж! Она его и знать не хочет… Да и на что он ей?.. Он уж, верно, сговорен; ведь же и платок у него, что из кармана вынимал, то уже не мужской, а совсем девичий, и уже, верно, это она ему подарила!.. Да он невесел и на свадьбе был… Это верно оттого, что скучал по своей голубке… И после этого, чтоб я еще об нем думала! Как бы не так!.. Он себе и сидел, как будто один в лесу, ни на кого и не смотрел… (тут она вздохнула и продолжала думать) и меня затрогал теми орехами, лишь бы то уже… так! Нет, Василь, не нашим девкам об тебе думать; у тебя есть своя… Вот уж любит ее, думаю!.. Кажется, и здесь все об ней и думал, потому что в глазах так и видны были слезки… Теперь они до сих пор вместе… И она… уж, верно, целует его в те глазки, что как молния: как взглянет, так и осветит… Вот уж не целует она их! Вот оттого‑то он по ней и плакать хотел… Отчего же я это плачу?.. Ох, горечко мое тяжкое!.. Когда б было знала, не ходила бы на эту свадьбу!.. На что было расспрашивать Олену про него!.. Да нужды нет; я уже совсем про него и не думаю… Да и он про меня тоже. Может, он думал, что… то… я бы… то… что сказал: знаю такого, что тебя любит, а ему‑то уже не можно, что уже он сговорен… Бог с тобою! Пусть тебе Бог помогает! И женися, и любися. Да чего же это я все плачу?.. Оттого и туга такая, что зачем я на эту свадьбу ходила!.. Теперь засну уж. Завтра, чем свет, встану, пойду на рынок и разгоню свою тоску. Когда же повстречаюсь с ним на рынке, то будто его и не знаю и не буду на него смотреть… А уж он, верно, с нею будет ходить по рынку, да кое‑что будет покупать… То‑то уж он будет рад, как женится!.. А она?.. Чего ж я заливаюсь слезами!.. Ох, бедонька моя!.. Ох, горечко мое!.. Чего таки я на ту свадьбу ходила!..
Вот так‑то бедная Маруся, не хотевши и вспоминать про Василя, только об нем одном и думала. И хоть бы тебе на часок глазки свела! Плакала да грустила целехонькую ночь. А и длинная же у нас и ночь на Зеленой неделе! Вчерашняя заря еще не погаснет, а световая уже и загорается: покажется Воз, да уж докатившись ко восходу солнца.
Вот и теперь: только что звездочки засияли у Бога милосердого на небесах, только что рассветилися, та и то не совсем ясно, а как будто сквозь серпянку, – соловей затих подле своей самочки, чтоб она выспалась хорошенько, не тревожась; ветерок заснул, и ветки в садах дремля чуть‑чуть шевелятся; только и слышно, что на плотине через спуск вода цедится, и как будто кто шепотом сказку сказывает, что так и дремлется… А то везде очень тихо… Как вот недолго… Звездочка покатилася… там другая… третья, и скрылись в синем небе, как в море канули, а, расставаясь с землею, немного всплакнули… Вот от их слезок пала роса на землю. Капелька ее сделала шелест в воздухе… И пробудился ветерок да и покачал тихонько ветки в садах и лесах… Вот и попробужалися птички‑самочки, раскрыли глазки, защелкали носиками… Тут тотчас их самчики, что подле них дремали, также проснулися, и с радости, что настает божий день опять, и они будут со своими самочками летать, играть, любиться, и что, может, которая и яичко снесет, – с такой‑то радости запели свои песни, коими утро и вечер хвалят Господа небесного, отца милосердого как человеку, так и всякому зверю, птице да и самой малейшей мушке, которой и глазом не усмотришь. А кому уже так выпевать, как соловей! Защебечет, защелкает, зачирикает, засвистит, затрещит… То затихнет, то как будто шепчет своей самке, как ее любит, а она ему, видно, скажет, что и она его любит, и хвалит его песни; он тут с радости вскрикнет на весь сад… А как между тем еще носиками поцелуются… тут он уже и не опомнится… прижмурится, щебечет, терещет, то как будто охрипнет, но вдруг громко вскрикнет и задребезжит так, что дух у него как будто спирается… Да все же это так хорошо… что рассказать нельзя, а на душе весело!
Вот на березах зашептали листья между собою, что и они, по милости Божией, будут красоваться на ясном солнце. Ободрилась травка, как вскропила ее небесная роса; поднялися стебельки, распустилися цветочки и, разинув ротики свои, надыхали на всю долину таким запахом, что от него забудешь про все и только, вздохнувши, подумаешь: «Боже милосердый! Отец наш небесный! И это все, что только есть на земле, в воде, под небесами, все это ты, только по единому милосердию своему, сотворил для человека! А он, это ничтожное создание, эта былинка, эта пыль и прах, благодарит ли он тебя? И как?.. О, Боже праведный! Будь и всегда милостив нам, грешным!.. Больше сего не знаем и не умеем что сказать!..»
Вот и реденький туман спустился на речку и, как парубок, приголубившись к дивчине, вместе с нею обнявшись, побежали прятаться между крутыми берегами. Потом стали расходиться облака, рассеиваясь, сворачивалися в комки, как клубки, и раскачивались, чтобы дать дорогу для какого‑то пышного, важного гостя, царя, творящего добро всему миру. Вот и закатились далеко, далеко за крутые горы, чтоб только оттуда смотреть на то, что здесь будет происходить!.. Вот и зарумянилось по той дороге, где ему надо идти… Разостлалась, как будто сукно алое, как кармазин… вот… как будто серебряными цветками по этому с укну кто посыпал… А тут, точно золотым песком по алому полю, и весь путь стал усыпан… Зазолотилися верхушки дерев по лесам… и вот золотой на них песок сыплется по веткам все ниже… ниже… все стихло… чего‑то ожидает! Стало показываться из‑за земли… что?.. И свет, и огонь, и краса, и уже на черту его не можно взглянуть глазом; что ж будет, как все явится миру!.. Вот золотые лучи от него осыпали всю землю, и самые небеса стали как будто еще великолепнее. Все молчит, жаждет, чтоб поскорее явилася в полноте краса миру!.. Идет!.. Явилася во всем виде, воззрела на землю… И как будто повелевала:
– Хвалите Господа, создавшего меня и вас и посылающего меня ежедневно давать всему миру свет и жизнь всякому дыханию!
Тут вновь все птички, как будто по повелению, защебетали; все как снова ожило; человек снова принялся за дело свое… и весь мир возрадовался…
Вот вышел и Василь из сада. Он очень хорошо слышал, что Маруся с Оленою уговорились вместе идти на рынок. Так он уже и не пошел домой в город, а в том же селе, от города версты с четыре, скитался всю ночь; и как стало светать, он их уже и стерег. Посматривая из саду, увидел, что две девки гораздо отстали от прочего народа, тихонько идут себе и разговаривают. Он тотчас отгадал, кто это идет, сердце у него забилось и сказало ему. Вот он‑то и пошел будто в город тихим шагом, наклонивши голову, как будто задумался, а у самого жилки трепещут и дух захватывает от радости, что еще увидит Марусю и поговорит с нею.
Вот идут две девки: Олена, как сорока щебечет, что на ум вспадет; а Маруся, будто и слушает, да все про свое думает… как глядь!.. И узнала своего Василя… Руки и ноги задрожали, в животе похолодело, дух захватило, и сама ни с места.
– Да иди же скорее, – крикнула на нее Олена, – чего ты приостановляешься? И так опоздали.
– Да кто его знает, спотыкнулася что ли, – говорит Маруся, сама ни с места, хотя так бы и летела к Василю, как голубка к голубю; уже она и забыла, что, может, он ее не любит, что уже сговорен на хозяйской дочери… Все забыла, а только того и желает, чтоб быть вместе со своим Василем.
Вот как послышал Василь, что девки уже за ним говорят, оглянулся к ним, снял шапку, поклонился и говорит: «Добрый день, девчата, Боже вам помогай!»
– Благодарствуйте, пусть и вам Бог помогает! – сказали ему вместе обе девушки.
Вот и говорит Василь:
– Не бежала ли против вас бешеная собака?
– Цур ей, пек от нас, – говорит Олена, – мы ее не видали. Разве где она бегает?
– Вот тут только что перед вами бросалась на людей, – говорил Василь, – то прогонят ее, а она опять забежит, да и не знаешь, откуда ее и остерегаться. Да такая сердитая, на всех так и кидается. Так я вот это выломил себе дубину, и иду, и оглядываюсь.
– Ох, лишечко! Я ее боюсь. Воротимся, Маруся, – говорит Олена.
– Не бойтесь, девушки: ведь вы в город, и я в город, так я с вами буду идти, а когда собака нападет, я вас защищу.
– Вот за это благодарим. Теперь нам, Маруся, не страшно, – сказала Олена, а сама радешенька была, что с парубком всю дорогу будет идти. Вот и пошли они себе вместе.
Совсем же то наш Василь солгал, будто там бегала бешеная собака. Это он их напугал нарочно, чтоб они припросили его проводить их и чтоб не церемонилися с ним идти.
Вот как идут, и Василь их опережает – известна уже молодецкая походка против девичьей – так и поджидает их; вот Маруся собиралася как бы то с ним заговорить, а потом и говорит:
– Видите, как мы тихонько идем, и вы нас поджидаете… Может… мы вам мешаем?
– А чем? – говорит Василь. А Маруся говорит:
– Тем, что, может, вам… нужно в городе быть; может, вас хозя… хозяин ждет.
Это все сказала с намерением, чтобы выспросить его, не скажет ли чего про хозяйскую дочку.
– Уж мне теперь город! Забыл про него и думать, – сказал Василь, а потом, тяжело вздохнувши, говорит: – Одно у меня на мысли, когда б то Бог помог!.. Только затем и пойду к хозяину, чтоб…
– А отчего вы вчера на свадьбе не танцевали?.. – прервала его Олена да и начала с ним лепетать… Он ей нехотя слово скажет ли или нет, а она ему десять, да так и режет, и режет, да выдумывает, да прикладывает, да придирается, что уже Василь никаким способом и не отвяжется от нее.
А бедная же то Маруся затрогала было Василя, а теперь и сама не рада. Теперь он, не таясь, сказал, что у него есть что‑то на мысли и за тем только идет к хозяину. Это уже, верно, чтоб условиться о сговоре на его дочери.
Вот в таких мыслях идет‑нейдет, и ноги не служат, и сердится на себя, зачем она пошла на рынок; сердится на Василя, зачем он им навстречу попался, и, почти уже сговоренный, а с посторонними девками будет ходить по рынку; сердится и на Олену, зачем она такая веселая, чего так с сговоренным парубком лепечет; сердится на всех и на все, а сама не знает, за кого и за что.
Пришли в город, походили по рынку. Олена тотчас искупила все, что ей нужно было, а Маруся только ходит за нею, и скучает, и все понуждает Олену, чтобы воротиться домой. Василь же все с ними ходит и носит Марусино лукошко и складывает туда, что Олена купит. Далее осмелился как‑то спросить Марусю (потому что, видевши, что она во всю дорогу молчала, наверное, полагал, что она на него сердится) и спрашивает ее:
– А ты, Маруся, зачем ничего не покупаешь?
– Да мне немного… кое‑чего и купить, – говорит Маруся, отвернувшись от него, чтобы, видите, и не смотреть на чужого жениха. – Только и надо купить матери… огниво на трубку… а отцу красных… ниток… для вышивания платков… да говядины на Петров пост…
Вот так‑то напутала наша Маруся, что чуть и сам Василь ей в глаза не насмеялся. Еще же хорошо, что этого не слышала Олена, торгуя булавки. Но Василь только себе тихонько усмехнулся, потому что догадался, что оно что‑то не так, и взялся, что нужно было Марусе, купить. Купивши и сложивши все вместе в лукошко, и говорит:
– Как же вы хотите, девушки, а я вас провожу даже домой, чтоб защитить вас от собаки. Да мне таки в вашем селе есть и дельце к одному человеку.
Опять‑таки Василь солгал: не было ему ни до какого человека никакого дела, а хотелось ему… Да повидим, что будет дальше.
Вот и пошли они опять вместе из города. Только что вышли из улиц на выгон, вот Олена как вскрикнет:
– Ах, я дура, сумасшедшая! Забыла зайти к сапожнику за отцовыми сапогами! Что тут мне делать на свете?
Потолковавши, положили, чтоб Олена сама воротилася в город за сапогами, потому что недалеко и в улицах не страшно, а Василь чтоб остался подле Маруси, и чтоб тут они ожидали Олены, которая располагала скоро к ним воротиться.
Вот как осталися вдвоем Василь с Марусею, то и сели себе на бугорке. Василь тотчас и начал говорить:
– Маруся! Хотя ты рассердишься на меня, хотя прогонишь от себя, хоть не велишь никогда на глаза тебе попадаться, а я таки теперь договорю, что вчера хотел сказать…
– Что там такое? – спросила Маруся, а сама испугалася так, что и рассказать не можно, а сама не знает чего.
– Маруся! Один ли я был бы такой на свете, чтоб, повидевши тебя, не полюбил бы пламенно?.. Люблю тебя, Маруся, всем сердцем моим, люблю тебя больше всего на свете!.. Не сердися на меня, не отворачивайся, не закрывай глазок твоих белою ручкою; дай мне ее сюда, пусть прижму ее к своему сердцу, да тогда хоть и умру, когда тебе неугодна чистая моя любовь! Что же ты молчишь?.. Зачем не глядишь на меня?.. Промолви ко мне хоть полсловечка, скажи, что ты не сердишься на мою любовь. Узнавай меня, расспрашивай про меня, может, так что‑нибудь про меня доброе услышишь.
Еще только стал Василь так говорить, как Маруся и не вспомнилась; сердце в ней так и бьется, а сама, как в лихорадке, так и трясется. Боится, а сама не знает чего… Если бы земля расступилася, она так бы и бросилась туда, да и… Василя потащила бы с собою; когда б ей крылья… улетела б она на край света… да не одна, а все бы таки с Василем… Что же ей делать? Земля не расступается, крыльев у нее нет, ноги как будто не ее. Руку одну схватил Василь, да и держит у сердца своего, а оно так же бьется, как у нее; глаза совсем света не видят, а еще‑таки другою рукою закрыла их, да и спрашивает Василя так тихонько, что и сама хорошо не разумела:
– Ведь же ты сговорен?
– Нет, Маруся, ни на ком я не сговорен и ни об одной девушке не думал до сей поры. Увидел тебя вчера, свет мне переменился! Без тебя не хочу жить! Да и сам вижу, что мне без тебя не можно и дышать. Да и где найду я краше тебя?..
– А хозяйская дочь? Ведь же он принимает тебя вместо сына? – сказала Маруся немного смелее, потому что уже на сердце ей не так тяжко было.
– Не только хозяйская дочь, да хотя бы королевна, хотя княгиня, да хотя бы и сама офицерская дочь, не посмотрю ни на кого, всех презрю для тебя. Одна моя радость, одно мое счастье, когда ты будешь хотя немного меня любить!.. Расспроси про меня; целый год буду ждать, только…
– Вот, год! Это долго…
– Сколько хочешь, что хочешь делай со мной, только не прогоняй меня от себя, не сердись…
– Да я не сержусь…
– Чего же ты закрываешься, зачем отворачиваешься от меня?.. Может, любишь кого другого? Скажи, не стыдися; пусть я это сам услышу от тебя, да и пойду куда зря.
– О нет!.. Я другого не люблю…
– Так взгляни же на меня, не закрывайся!
– Але! Еще б и не закрываться… Ведь мне стыдно!..
– Чего же тебе стыдно, скажи? Что я говорю, в том нет ничего…
– А то и не стыдно сказать… что я тебя… люблю? Ни за что в свете не скажу… – Да при этом как заплачет горько и стала его просить: «Василечку, голубчик, соколик мой! Не выпытывай же у меня, люблю ли я тебя, потому что этого я тебе ни за что в свете не скажу, чтоб ты не посмеялся надо мной… Я сама не знаю, что сделалося со мною; я еще никогда не любила, никого не хотела любить, убегала от мужчин; но как увидела тебя, свет мне не взмилился, все мне стало противно, везде я скучала. А как сказали, что ты сговорен, так я и сама не знала, что и делать!..»
– Марусенька моя, лебедушка, звездочка моя, рыбочка, перепелочка! – приговаривал Василь, обнимая свою Марусю. – Я земли под собою не чувствую… Я словно в раю! Не сплю ли я? Так это правда, что ты любишь меня, Марусенька?!. Скажи мне, правда?..
– Не скажу, Василечку, ей‑богу, не скажу!
– Почему же ты не хочешь уверить меня в моем счастье?
– Стыдно ведь.
– Маруся, вот же поцелую, если не скажешь…
– Да хоть десять раз целуй, лишь бы не я тебя; а все‑таки не скажу…
– Вот так же… вот так… вот так же! – приговаривал Василь, целуя ее раз по пяти, не отдыхая, да опять вновь за то ж… И потом уже не может и слова вымолвить… А Маруся лежит у него на руках, и сама себя не помнит, в раю ли она или где? Так ей хорошо было! Что‑то хочет сказать и слова не может выговорить; хочет от него вырваться, так будто прикована к Василевой шее; хочет зажмуриться, так глаза против ее воли так и засматривают Василю в глаза, что как уголья на огне пылают; хочет от него отвернуться, а и сама не чувствует, как прижимается к нему… А он!.. Он только рассматривает ее, как будто ест ее глазами. Забыл весь свет. Хотя бы ему тут из пушек стреляли, хотя бы кто его ни звал, ничем бы не уважил, только что смотрит на свою Марусеньку, держа ее на руках своих.
Потом пришла она в себя, тяжело вздохнула и сквозь слезы сказала:
– Василечку! Что это со мною сделалось? Ничего не помню, не знаю сама себя; только у меня и на мысли, что ты меня любишь, что ты мой… Да мне больше ничего и не нужно!.. Боюсь только: нет ли мне за то греха?
– За что, моя Марусенька? – сказал Василь, прижав ее к сердцу и горячо поцеловав.
– Ох, не целуй меня, мой сизый голубчик!.. Мне все кажется, что грех нам за это… Боюсь прогневить Бога!..
– Так я тебе, моя Марусенька, тем же Богом божуся, что нет в этом никакого греха. Он повелел быть мужу и жене; заповедал, чтоб они любили один другого и чтобы до смерти не разлучались. Теперь мы любимся, даст Бог, исполним святой закон, тогда не разлучимся во весь век. А до того времени, как ни сойдемся, нам можно без греха и любиться и голубиться…
– А не дай бог, как… – сказала Маруся да и прижалася к Василевому плечу. И не договаривает, и боится взглянуть на него.
– Не доведи до того боже, – даже вскрикнул Василь и даже испугался, о чем Маруся стала ему намекать, – буду, говорит, моя кукушечка, как глаз беречь. Никакая скверная, бесовская мысль и на сердце не будет. Не бойся меня. Я знаю Бога небесного, он накажет за злое дело, все равно что и за душегубство. Не бойся, говорю, меня; и если бы уже и так случилось, что ты бы стала забывать о Боге и о стыде людском, то я тебя сберегу, как брат любимую сестру…
– Братец мой миленький! – вскрикнула Маруся и обняла его ручками. Долго смотрела ему в глаза и после говорит:
– Теперь я сама тебя поцелую даже три раза, потому что знаю, что и у тебя нет на мысли никакого худа, – и положила головку ему на плечо, засматривая в глаза, да так пристально, как будто тот барашек, которого хотят резать, а он жалко смотрит. Так и она взглянула на Василя, а слезка, как та росинка на цветочке, так и засияла у нее в глазах; и потом она его спросила, да так жалостно, как будто флейточка заиграла:
– Неужели же ты и после этого меня оставишь?
– Не говори мне этого, Маня! И не думай об этом, моя крошечка! Грех божиться, но я вот смертною клятвою побожуся, когда мне не веришь…
– Верю, верю, мой соколик, мой лебедик! И что бы ты мне ни сказал, всему верить буду!..
Много рассказывать, что там Василь с Марусею разговаривали. Забыли про весь свет, и где они находятся, и что вокруг них; и как бы не отозвалася еще издали к ним Олена, то бы, подкравшись тихонько, увидела все, как они поговорят‑поговорят, да снова целуются. Когда же услышали Оленин голос, так тотчас и разрознилися, как будто и не они; Василь стал, как дитя, песком пересыпаться, а Маруся, тут же найдя камешки, стала их из руки в руку перекидывать; а сами и не переглянутся между собою.
Вот пошли все вместе домой. Олена и думает:
«Что это сделалося с нашею Марусею? Никогда не была она так весела и говорлива, да еще с парубком, от которых было прежде удаляется, как не знать от чего, а теперь сама заговаривает, шутит, выдумывает и все смеется с Василем, а меня будто и нет с нею. Поутру, как шли, так слова из уст не выпустила; теперь же не замолчит ни на часок; поутру насилу шла и нападала на меня, зачем я спешу; а тут вперед всех бежит, земли под собою не слышит, да все кидает на Василя то песочком, то щепочками. А он ее ловит, а поймавши… даже крутит ей руки. Это что‑то недаром! Подожди‑ка ты, смирненькая, что бывало нас укоряешь за игры с парубками! Я тебе отплачу».
Стали подходить к селу, вот Василь и говорит:
– Теперь уже прощайте, девушки! Мне так было весело с вами. Благодарю и очень благодарю вас за все, за все, за все! Не знаю, когда‑то увижусь с вами! (А у Маруси даже слезки выкатились. Обтерла их скорее платочком, чтоб Олена не видела, да и стала, будто бы то песенку напевать и как будто подплясывать под нее, а сама быстро смотрит в глаза Василю). – Нате же, – говорит Василь, – все ваше добро, выбирайте из лукошка; может, не потерял ли я чего? Я же пойду своею дорогою…
Вот девки стали выбирать. Олена все забрала и положила за пазуху, а Маруся, пересмотревши, сложила в лукошко и пошла себе. Только что отошел от них Василь подале, как Маруся, будто спохватившись, вспомнила и говорит:
– Вот также! Все забрала, а синий купорос, что батька велел купить, я и не взяла от Василя. Побегу, догоню его.
Догоняет, а сама все кричит, чтоб он подождал. Уж бы то Василь да не услышал бы Марусиного голоса! Не знаю! Стоит, как на иголках, и ожидает, чтоб Маруся подбежала к нему, и что‑то она ему скажет?
Вот она, догнавши его, говорила:
– Я нарочно, будто бы то забыла взять от тебя синий купорос, чтоб тебе тихонько сказать: приходи сегодня к озерам, что в нашем бору, я там буду, и еще поговорим. Пусти же, не трогай меня, чтоб Олена не догадалась. Подай сюда купорос и прощай, мой миленький соколик! Приходи же!
Сказавши это, сколько духу побежала к Олене.
Олена же все подсматривала, да и думает себе:
«Хорошо же до часа до времени. Не будет теперь меня удерживать».
Пришла Маруся домой. Батюшки! Весела, проворна, и говорит, и рассказывает, и управляется за троих, так, что мать, глядя на нее, даже стала веселее и как будто от болезни ей легче стало. Хотела было поворчать на дочку, зачем долго проходила, так та же как начала к ней ласкаться, и приговаривать, и уговаривать ее, а сама и печь топит, и траву крошит, горшки вставляет, так что горит у нее дело.
Не успела мать оглянуться, уже у Маруси и обед готов. Села, ручки сложила и то и дело что рассказывает матери, как‑то ей было хорошо идти на рынок еще до жару, что видела на рынке, как торговалась, как покупала, и кого видела, и с кем говорила, и что удивительного заметила – все, все до последнего раз по пяти пересказывала. Только про Василя ни полсловечка. Она‑то и хотела бы матери рассказать, да не зная, с чего начать, подумала: «Пусть же спрошу у Василя, он меня научит, как про это рас сказать».
Пришел и старый Наум. Обедает и думает:
«Сроду Маруся такого доброго борщу не варила, как сегодня; и мясо хорошо сжарено, и все‑таки хорошо, а лучше всего, что сама такая веселенькая и все рассказывает и шутит».
Потом и говорит Наум Насте:
– Видишь, я же говорил, что не надобно ни слизывать, ни шептать, – само пройдет.
После обеда прибрала ли Маруся или не прибрала, скорее схватила кувшинчик, да и говорит:
– Пойду же я, мамо, наберу вам земляники, там такой ее много было на рынке: наши девки так горшочками и носят. И вам насобираю, и может, что и продам.
Еще мать ей ничего на это и не сказала, а она уже и за воротами и поспешает прямо в бор к озерам. Хотя и видит по дороге землянику, но не собирает, а думает:
«Василь, может, меня уже ожидает, пойду, пойду скорее к нему; а как посижу с ним да буду возвращаться домой, тогда и ягодок насобираю».
Недолго она искала своего Василя; тут он и есть. Как же сошлися, так нужды нет, что, может, только часа три, как не видались, а словно как будто лет десять розно были. Обнимаются, целуют один другого, разговаривают, рассказывают; то, взявшись за руки, ходят; то опять сядут, да опять за то ж. И не опомнилися, как стало вечереть. И то правда, что когда будешь вместе с тем, кого любишь, то день так скоро пробежит, как часочек.
Маруся первая вскрикнула:
– Ох, мне лишенько! Видишь ли, где солнце?
– Так что ж? – спрашивает Василь.
– А то, – говорит Маруся, – как я домой пойду?
– Не бойся ничего, я тебя провожу.
– Не то, чтоб я боялась, а то, что я не набрала ягодок; я же за ними и просилась у матери. Что мне тут на свете делать? Расскажу матери, что заговорилась с тобой да и забыла.
– Нет, Марусенька, подожди еще говорить матери обо мне.
– А почему бы?
– Еще, мое сердечко, не время. Надо подождать.
– А как это можно? Отцу и матери надо все тотчас рассказывать и никогда не лгать перед ними. Что ж я теперь скажу, что не набрала землянички?
– Что хочешь, Маня, то и скажи, а только не говори про меня. Я сам, как придет время, я сам скажу.
– Но грех неправду говорить и перед кем‑нибудь, а не только…
– Это не будет неправда, и им надо все рассказать, только как скажем теперь, а они, меня не знавши, подумают, что я какой‑нибудь бездельник, что только свожу тебя с ума, и будут нас разлучать. Потерпи, моя рыбочка, хотя через Петровки. Я так устрою, что они про меня будут знать и слышать что‑нибудь не дурное; тогда пришлю людей, тогда им все расскажешь. То ложь и грех, как совсем потаить, а мы только прежде времени им ничего не скажем. Так ли, моя барышня?
Спросил да и поцеловал ее страстно от сердца.
– Может, оно и так, – долго подумавши, сказала Маруся. – Я уже ничего не знаю, я все буду делать, что мне скажешь. Только уже, Василечко, мой казаченько, как себе хочешь, а я уж больше к тебе не выйду ни сюда, ни на улицу, ни на базар, никуда.
– А это же почему? – спросил Василь, испугавшись.
– Как себе хочешь, а только, по моим мыслям, это уже грех, когда чего нельзя матери сказать, да и то и делать тихонько от нее. Хоть рассердися совсем, не только так надуйся, как теперь, только уж я не приду, и не ожидай меня, и не ищи меня. Иное дело, как бы я сговорена была, тогда бы и ничего; а то кто‑нибудь увидит, да про меня еще и слава пройдет. Не хочу, не хочу! Пусть Бог сохранит! Мне теперь и Олены страшно: она что‑то смотрела на нас пристально, как возвращалась из города, и все что‑то себе под нос бормотала. Тотчас же, пришедши, пойду к ней и все ей расскажу и попрошу, чтоб до времени никому не говорила. Прощай же, мой соколик, мой Василечик! Не сердися же на меня. Ведь же ты говоришь, что скоро пришлешь старост? Вот мы и ненадолго разлучаемся.
Сколько ни просил и как‑то ни умаливал ее Василь, чтоб таки выходила сюда через день или хотя через два, так ни за что на свете не захотела и с тем пошла домой, не велевши ему идти за собой. Он с поникшею головою пошел домой чрез гору, а она бором, да и вздумала, чтоб не совсем перед матерью во лгуньях остаться, пойти против стада, знавши, что и Олена каждого вечера тоже выходит. Вот и хотела ей про Василя все рассказать и просить, чтобы молчала.
Олена не вышла против стада, а девки сказали, что сегодня утром, пока они были на рынке, приехали старосты и жених из хуторов, да не посмотрели ни на закон и ни на что, потому что человек очень хороший, подавали утром рушники, свенчали и, взявши ее с отцом и матерью, поехали, и там на хуторах верст за двадцать будут свадьбу праздновать.
Ау! Нашей Марусе немного легче стало, что не будет свидетеля, как она с Василем подружила.
Пришедши домой, тяжко ей было отлыгаться перед матерью, что не принесла ягод. Не солгав отроду ничего, не знала, как выпутаться и что сказать? Сяк‑так, то стадом, то Оленою затерла‑замяла дело, и концы в воду.
Пока управлялась, да прибирала и была с матерью, так ей было весело, а тем больше, что матери стало легче и она уже поднялась с постели. Отец тоже весел и ласков был к ней. Вот она не только не тужила, да еще сама себя благодарила, что так с Василем поступила и, ходя и прибирая, все думала:
«Когда бы скорее можно было рассказать про Василя, то бы как грех с души».
Как же легла в постель, так и не подумала, чтобы спать. Тотчас пришел ей на мысль Василь, как‑то он, может, тужит, что не скоро с нею повидится. Да как и ей быть? Как, не видевшись с Василем неделю, а может быть, боже сохрани, и две, как и жить на свете! Еще‑таки вчера, думала себе, я еще не так его любила, как сегодня, после того времени, как он сказал, что меня любит, да еще… как… поцеловал! Да вздумавши про это, как застыдится! И впотьмах чувствует, что лицо у нее как жар горит!
«Что ж это я наделала? – думает себе. – Я ли это, которая и слушать не хотела о молодых парнях? Сквозь землю бы пошла от стыда и срама! А что, как еще Василь надо мною смеется?..»
Тут ей еще жарче стало… А после, как рассудила, что Василь совсем не такой, чтоб ему смеяться, и что он божился, что ее крепко любит, то и утихла, и только того стыдилась, что… целовалася с ним и в бору долго с ним сидела. Да это ж уже, так думает, и впервые и впоследние. Это на меня нашла любовь. А матуся говорит, что любовь как сон: не знаешь, не заспишь, и что делаешь, не знаешь, точно как во сне. Сохрани, Мати Божия, чтобы я худшего чего не сделала! Да как не буду с ним видеться, то играть не с кем будет. Хорошо я сделала и сама себя благодарю, что не велела ему приходить к себе.
Так с собой потолковавши, встала (потому что уже рассвело) и тотчас принялась за хозяйство. Что же? Тут доит корову, а сама оглядывается, не идет ли Василь. За водою пошла – оглядывается, не идет ли Василь; в хате сало толчет, а на двери смотрит, не Василь ли их отворяет. Села за стол обедать, а сама в окошко глядь да глядь! Не идет ли Василь? И ждет его и не ждет, и хочет, чтобы пришел, и боится, чтоб не пришел.
В хате, сидя после обеда, думает:
«Когда б ни пришел, выйду на двор; на двор выйдет: когда б ни шел улицею, да чтоб меня не увидел – пойду лучше в хату».
И так то и дело беспокоится днем; а ночью, мало чего и спит, все ей‑то на мысли, что когда‑то она увидит Василя и когда уже не будет с ним разлучаться.
И Василь был не лучше ее. Не только работу, оставил хозяина и город; знай бродит вокруг села, где живет Маруся. Ходит, ходит – в бор пойдет; над озерами, где с нею сидел, сядет: нет Маруси, не идет Маруся. По улицам в селе ходит, да не знает, где ее хата, не знает, как зовут и прозывают отца ее. Маруся, да Маруся, больше ничего ему не нужно было знать; да и ее он не расспрашивал, потому что некогда было: все ей рассказывал, как любит ее, или слушал, что она рассказывала, как любит его.
Вот уже и заговенье прошло, неделя Петровок проходит. Ходит наш Василь и не знает, что ему уже и делать… Как вот идет своею дорогою, видит, человек вез мешки от ветряной мельницы, да ось у него переломилась. Человек тот хочет, чтоб подвязать как‑нибудь, так лошаденка не постоит, и тот человек мучится с нею; а другое и то, что и воза не поднимет, потому что уже старенький был себе.
Вот Василь, парень ловкий, повидевши это, подошел к нему, поздоровался и говорит:
– Дай‑ка, дядюшка, я тебе помогу, а то не с твоею силою справиться с мешками и с лошадью.
Человек тот поблагодарил и просил помогти. Василь, как принялся, разом исправил воз, и сяк‑так, на трех колесах, можно было доехать. Человек еще больше благодарил Василя и просил, когда ему по дороге, проводить его до двора, чтобы иногда не развязалося; тогда он опять не сможет исправить, а уже вечерело.
Василь пошел за ним потихоньку и ни о чем не расспрашивал, потому что ему ни до чего не было нужды, только и знает о Марусе думает. Вот идет да идет за возом; видит, человек в том селе, где Маруся живет, поворотил в улицу. Василь обрадовался: вот, думает, тут пробуду, то, может, что‑нибудь прослышу про Марусю, как‑то она, моя галочка, поживает…
Как вот человек въезжает во двор… Василь глядь!.. Бежит его Маруся навстречу к человеку и кричит:
– Где это вы, тато, были? Мы вас… – да и замолчала, как увидела своего лебедика, да от радости не знает, что и делать: воротилась в хату, да даже трясется и не знает, что ей и говорить.
Наум, это он‑то и был, посносивши мешки в амбар, распрягши лошадь и убравши все с Василем, вошли в хату, сели, поговорили. Василь уже не молчал: то про се, то про то расспрашивал; про себя рассказывал, как живет, где служит; учтивый был к Насте, а на Марусю, что тут мыкалась то в комнату, то в хату, то с хаты в сени, то из сеней опять в хату, так без всякого дела, и не смотрел вовсе и будто то и не он. И она себе даром, как будто его отроду впервое видит.
Посидевши Василь и наговорившись, стал собираться домой. Наум и говорит:
– Приходи, Василь, когда хочешь, к нам завтра обедать; Святое Воскресенье, еще наговоримся.
Василь сказал, что придет, поклонился и пошел из хаты, а Наум и кликнул:
– А где ты, Маруся? Проводи Василя от собаки за ворота.
Марусе того и надо: скорее из хаты, и еще Василь не вышел из сеней, как уже и подле него, и сплелись руками. Она ему и говорит:
– Василечку! Как бы тебя еще день не увидела, то бы и умерла!
– Завтра, Масю, и я тебе расскажу, как я страдал без тебя. Теперь, сделай милость, прислушивайся, что старики про меня станут говорить? Будут ли хвалить или корить? Да и скажешь мне, чтобы я знал, как начинать наше дело.
– А вот что я сделаю, Василечку! Когда мои старики будут тебя хвалить, то я навяжу на голову красную ленту и косы покладу; когда же не дай бог, что нет, то навяжу черную ленту без кос. Ты только придешь, так на меня взгляни, то и будешь знать. Прощай же, мой лебедик, до завтрого.
Во весь вечер Маруся хоть ложки, миски перемывала, полки смывала, печь мазала, голову мыла, да все тихо делала, что ее и не слышно было вовсе; боялась она, чтоб чрез свой шелест не пропустить какого слова, что отец и мать будут говорить про Василя. А те знай его хвалят. Настя то и дело рассказывает, какой он учтивый, какой собою красивый; а Наум хвалит, какой он разумный, как будто грамотный. Я, говорит, знаю весь его род; род честный, дядья богаты; хоть он себе и сирота, – да ба! – и отецкий сын не будет такой бравый казак; уже нечего сказать!
Маруся не пропустила ни одного слова и еще с вечера приготовила красную ленту, чтоб завтра на голову навязать; и с веселостью, и с радостью легла спать. Только того уже нельзя верно сказать, спала ли она ту ночь хотя часочек?
Утром вырядилася наилучше: поплела косы в самые мелкие косички и венком на голову поклала, какие были лучшие ленты, навязала на голову, а поверху всех положила красную и цветочками убрала. Метнулась ли там или как, а уже и обед у нее поспел, борщ с живою рыбою: бегала сама с вечера к соседу, рыболову, да и выпросила; пшонная каша с постным маслом; пшеничные галушки с соленою тюрею да вареники с истертым конопляным семенем. Управившись, еще с отцом к церкви сходила.
Только что воротилися из церкви, Маруся глядь в окно, ан Василь уже и идет. Тотчас выбежала, будто защитить его от собаки, а больше затем, чтоб увидел, что на ней красная лента. Вот выбежала да скорей и кричит:
– Не бойся, не бойся! – а рукою поводит по лбу, как будто говорит:
– Не бойся, видишь, красная лента!
Ну, как там было, пообедали славно и наговорились. После обеда Наум лег да и заснул; а потом и Настя склонилась да и себе заснула. А молодые знай себе голубятся да милуются. После, как старики проснулись, то сидели то в хате, то под коморою в тени, даже пока совсем ввечеру Василь пошел домой.
Зачастил же наш Василь к старому Науму всякий божий день! То было дело к кузнецу, то к бочару, то так приходил к человеку за делом, да всякий раз и зайдет к Науму: когда застанет, то с ним, а когда не застанет, то с Настею посидит, поговорит. И так уже они к нему привыкли, что когда в который день хотя немного замешкает, то они уже и скучают; и тот и та говорит:
– Нет же нашего Василя, не идет обедать!
Всякой раз они оставляли его у себя обедать. А Маруся?.. Маруся себя не помнила от радости! Придет Василь, то она уже сыщет место, где с ним обо всем тихонько переговорит и намилуется; а когда и без него, то только и слышит, что старики его выхваляют.
Вот дождались Петрова дня, разрешили на мясное.
В самый день полу‑Петра, так уже перед вечером, вбежала Настя в хату и, запыхавшись, кричит:
– Наум! Наум! Кажется, старосты идут.
– К кому?
– Да к нам, к нам, вот уже во дворе. Садись скорее на лавку. А ты, Маруся, беги скорее в комнату да наряжайся.
Маруся, как только услыхала про старост, то, что было в руках, все уронила, и не вспомнится, что ей делать; только смотрит на мать, а глазки, как жар, так и горят; сама же была румяна, а то покраснела, как калина. Вот мать скорее пихнула ее в комнату и стала ее наряжать в новую плахту и все, что надобно по‑девичьи.
Затем вот стукнули под дверью палкою три раза.
Наум проворно достал новую свиту, новый пояс, одевается, подпоясывается, а сам дрожит, как с испугу, и говорит себе тихонько:
– Господи милосердый! Дай моей дочке доброго человека! Не за мои грехи, а за ее доброту пошли ей счастье!
Вот уже стукнули и вдругое, тоже три раза палкою.
Наум, одевшись совсем, смел со скатерти, что на столе, и хлеб, всегда там лежащий, подвинул к переднему углу (а затем Настя затеплила свечку у образов), сел на лавку у конца стола и ожидает.
Как вот застучали за дверью и втретье, тоже три раза.
Тогда Наум перекрестился и говорит к стучащим за дверью:
– Когда добрые люди, да с добрым словом, то просим пожаловать! Настя! Иди же, садись и ты.
Вот Настя, убравши затем Марусю, вышла и, перекрестяся три раза, села подле Наума.
За Наумовым словом вошли в хату два старосты, люди хорошие, почетные, мещане, в синих жупанах, английской каламенки поясами подпоясаны, с палочками, и у старшего старосты хлеб святой в руках. За ними вошел Василь… Сохрани, Мати Божия, ни живой ни мертвой; белый как стена.
Вошедши в хату, старосты помолились Богу святому и поклонились хозяину и хозяйке.
Тотчас Наум, хотя и знал их очень хорошо, но только для закона начал спрашивать:
– Что вы за люди, и откуда и зачем вас Бог принес? Старший староста и говорит:
– Прежде всего дозвольте нам поклониться и добрым словом прислужиться. Не погнушайтесь выслушать нас: и когда будет тее, так мы и о нее, когда же наше слово будет не в лад, то мы и пойдем назад. А что мы люди честные и без худой науки, то вот вам хлеб святой в руки.
Наум, взявши хлеб, поцеловал и, положивши на стол подле своего хлеба, говорит:
– Хлеб святой принимаем, а вас послушаем. Садитеся, люди добрые! К чему еще придется, а вы своих ног не изнуряйте; может, и так издалека шли. А из какого царства, из какого государства?
Старший староста и говорит:
– Мы есть люди немецкие, а идем из земли турецкой. Мы себе ловцы, удалые молодцы. Раз дома, в нашей земле, выпала пороша. Я и говорю товарищу: чего нам смотреть на такую шивырю, пойдем искать всякого зверю – и пошли. Ездили, следили и ничего не получили. Навстречу нам как раз едет на вороном коне вот этот князь. (А Василь встал, да и кланяется, потому что это об нем говорили.) Вот после встречи он говорит нам такие речи:
– Эй вы, ловцы, добрые молодцы! Сослужите мне службу, покажите дружбу; вот как раз попалась мне лисица или куница, а чуть ли не красная девица. Есть‑пить не помышляю, достать ее желаю. Помогите, поймайте; чего душа захочет, всего от меня желайте. Десять городов вам дам и скирду хлеба. Вот ловцам‑молодцам того и треба (надо). Пошли мы по следам, по всем городам. Прежде след пошел в Неметчину, а оттоль в Туретчину. Ходим, шукаем (ищем), а ее не поймаем. Все царства‑государства прошли, а ее не нашли. Вот и говорим князю:
– Не только в поле зверя что куница: поищем где инде, найдется и красная девица. Так наш князь затялся (заупрямился), при своей мысли остался. Сколько, говорит, по свету ни езжал, в каких царствах‑государствах ни бывал, а такой куницы, как будто красной девицы, не видал. Вот мы все по следу шли, да и в это село – как зовется не знаем – пришли. Тут опять пала пороша. Мы ловцы‑молодцы давай ходить, давай следить; сегодня рано встали и тотчас на след напали. Пошел наш зверь, да к вам во двор, а со двора до хаты; теперь желаем его поймати. Верно, уже наша куница у вас, в хате, красная девица. Нашему слову конец, а вы сделайте нашему делу венец. Отдайте нашему князю куницу, вашу красную девицу. Отдасте? Или пускай подросте?
Пока староста это законное слово говорил, Маруся в комнате все клала поклоны, чтоб отец отдал ее за Василя, а он, сидя на лавке, сквозь дверь смотрит на нее, да тоже то вздохнет, то переглянется с нею. Как же староста все проговорил и пришлось отцу говорить ответное слово, она так и прильнула к дверям и слушает.
Вот Наум, все задумавшись, слушал; помолчал и говорит:
– Не умею я ладно в сем деле говорить… Благодарю вас за ваш труд… Или вы с дальней дороги… то, может, выпили бы по чарке горелки…
Маруся, как это услышала, зарыдала! Настя же об пол руками ударила, да и крикнула:
– Ох мне лихо! А почему же это так?
А Василь так об землю и грянулся, да и приполз на коленях к Наумовым ногам, да целует их, да горько плачет и просит:
– Будьте мне отцом родным!.. Не гнушайтесь бедным сиротою… За что у меня душу отнимаете!.. Не могу без вашей Маруси жить!.. Буду вам как батрак служить вечно!.. Буду всякую вашу волю исполнять… Что хотите, то и делайте со мною… Дайте сиротинке еще пожить на свете…
Тут и Маруся, забывши, что ей прилично и что нет, также выбежала себе и упала к ногам отцовским, и просит, и плачет, то бросится к матери, и руки их целует и приговаривает:
– Таточку! Голубчик! Соколик! Лебедик! Маточка моя родненькая! Уточка моя, перепелочка, голубочка! Не губите своею дитяти, дайте мне, бедненькой, еще на свете пожить! Не разлучайте меня с моим Василечком!.. Не держите меня, как дочь: пусть я буду вам вместо работницы, всякую работу, что скажете, буду делать и не охну. Не давайте мне никакого имущества; буду сама на себя зарабатывать, буду вас сберегать и почитать, пока жива. Хоть один годочек дайте мне с Василечком пожить, чтоб и я знала, что за радость на свете…
Вот так и Маруся и Василь, один перед другим все просили своих стариков, да так жалобно, что оба старосты встали и знай полами слезы утирают. Далее старший староста не вытерпел и говорит:
– Ох, панове сватове! Не след мне, бывши в таком важном чине, лишнее слово говорить! Мое дело такое: сказал, что закон велит, да и жди ответу; что услышишь, с тем назад иди. Сказано, дать нам по чарке, так тут уже нечего доброго ожидать. Однако, видя их слезы и убивство, как‑то больно и нам не сказать чего‑нибудь. А что ведь, Алексеевич? Негде деваться, благослови деточек. Пускай Маруся нас повяжет.
Наум только покачал головой, обтер слезу рукавом, да и опять потупил голову и молчит. Староста говорит:
– Может, старая мать это все умничает.
– О, батюшки мои! – тотчас отвечала старая Настя. – Я ли бы не хотела счастья своему дитяти? Ведь она моя утроба! Да и где нам лучше Василя сыскать? Он малой разумный, покорный; всяк бы нам позавидовал. Так разве же я не жена своему мужу, чтоб могла его не слушать? У нас идет по‑божьему да по‑старосветски: он мне закон, а не я ему; отчего же он не отдает, я не знаю, он всегда любил Василя. Говори, Наум, что ты это делаешь?
Тут снова приступили и дети плачучи, и старая Настя рыдаючи, и старосты кланяючись, да знай просят Наума…
Молчал он, молчал, только знай слезы глотает. После встал, вздохнул горестно, перекрестился перед Господом милосердым да и говорит:
– Одна у меня на свете радость – моя Марусенька! Каждый день молюсь, чтобы она была счастлива; так как же, помолившись об одном, сам буду делать другое; молившись об ее счастье, сам буду ее топить. Прощайте, панове‑сватове! Коли хотите, то вправду выкушайте по чарке; когда же нет, то извините, дайте и мне покой, потому что… Ох не хотелось было этого говорить, да вы меня разжалобили!.. Потому что мне очень жаль, что лишаюсь Василя, да нечего делать. Прощайте, люди добрые, идите себе, не прогневайтесь!
Тут опять все приступили к нему, что когда, говорят, любишь Василя, так почему не отдаешь за него Маруси? Маруся же так и повисла отцу на шею и обмывает его слезами; а Василь тоже припал на колена, да горько плачет, да все просит.
– Але! Зачем не отдаю? – сказал Наум, вздохнувши. – Потому что жаль своего рождения. Не тотчас; при таком важном деле, как есть сватовство, не можно всего говорить. Приди, Василь, завтра, да сам, без людей; вот тут я тебе все расскажу. Больше нечего и говорить, прощайте! Вот вам и хлеб ваш святой!
Хотели ли или не хотели, а, взявши свой хлеб, назад пошли из хаты с Василем; или так сказать, что повели его, потому что он сам не смог идти.
Остался Наум со своей семьею, сел себе и горюет. Маруся даже слегла от слез, а Настя, плачучи, сидела над нею и удивлялася: что это старому сделалося, что вдруг охулил Василя? Об ужине никто и не думал: некому было приготовлять, и никто не хотел ничего есть.
Вот сидел Наум, сидел, думал да думал, а после и отозвался:
– Полно плакать, Маруся! Встань да слушай, о чем я буду спрашивать. Наум был не тот отец, чтоб Маруся могла его не послушать. Смогла ли или не смогла, а когда отец говорит без шуток, да чуть ли еще и не сердит, так надо встать. Встала, отерла слезки и ждет, что он ей скажет.
– Ты, видно, знала Василя еще прежде, нежели я его привел?
– Знала, пан отченьку! – И затряслась, как осиновый листочек, и опустила свои долгие ресницы на глаза, чтоб не видел отец, как ей стало стыдно.
– Как же это было? – спросил он ее грозно.
Тут Маруся, хотя и с запинкою, а рассказала ему все: как увидела его в первый раз на свадьбе, как ей стало его жаль, как он гадал с нею орехами, как она его стыдилася, и все, как рассказала: как, и на рынок идучи, сошлися, как с рынка возвращалися, что говорили – и нельзя было правды скрыть – как и целовалися…
– Ну, ну! Что дальше? А начало хорошо! – говорит Наум, а сам и видно, что как на ножах сидит.
Вот Маруся, сплакнувши, смелее стала было рассказывать, как условилися с ним сойтися в бору на озерах, и как сошлись, и как…
– Полно, полно! – закричал не своим голосом, рассердившись, Наум, – то уже рассказывай матери, что не умела тебя беречь и от худа отводить! – А сам, схватив шапку, хотел было бежать из хаты, но Маруся так и вцепилася ему за шею и говорит:
– Нет, таточку! Нет, мой сизый голубчик! Не погубила себя твоя дочь и не погубит. Маточка моя родненькая! Лучше мне всякую муку принять; на смерть пойду, а не принесу тебе никакого бесчестья ни для какого пана, ни для какого генерала; я помню ваши молитвы; я знаю, что я ваша дочь: так можно ли, чтобы я на свою погибель шла? Вот как все дело было.
Тут она и рассказала, что себе с Василем говорила, и как у них там было, и как она запретила Василю ходить к себе, и для чего. Рассказала и то, как скучала и тужила без него. Все рассказала, как что было до последнего часа.
Наум еще‑таки спросил:
– Смотри – полно, всему ли этому правда и не потаила ли ты чего?
– Всю правду вам сказала; и что ничего не потаила, так, когда велишь, тато, чтоб побожилась, то, как хочешь, так и побожуся.
– Великий грех, – говорит Наум, – божиться, а еще пуще, как напрасно; я же тебе и без божбы верю. Теперь слушай меня, Маруся! Не раз тебе говорил, что девкою тебе оставаться не можно, надо идти замуж. Приказывал тебе, что только кого полюбишь, тотчас скажи мне прямо: а я, рассмотрев, кто бы это был, так бы и оканчивал дело. Когда бы он мне не годился, то я сказал бы тебе: не надо, не знай его; а когда бы годился, то ему прежде всего сказал бы так, что и ты бы не знала: присылай, казак, за рушниками, потому чтобы пока до сговора, так чтоб не было у вас никакого жениханья, которое до добра не доводит. Счастье твое и наше с Настею, что Василь такой честный и богобоязливый; а другой, ты бы и не опомнилась, как навязал бы тебе камень на шею, что и вовек не избавилась бы от него, разве бы только с моста да в воду. Как бы я знал с самого начала об Василе, то я сказал бы тебе, почему не отдам за него, и ты не привязывалась бы так к нему, и легче тебе было бы его забывать. А теперь как знаешь, так и терпи, потому что не отдам.
Тут Маруся, как уже рассказала перед своими всю правду, то и стало ей на душе веселее и на сердце отраднее, то и начала снова просить отца, чтоб таки отдал за Василя, а что она хоть век будет сидеть в девках, а ни за кого не пойдет, кроме его.
– Говори! – сказал Наум. – А знаешь ты, голова, что отец видит твое счастье лучше, нежели ты? Ты молода, глупа! Ложися, девка, спать; завтра будешь старее, чем сегодня, а оттого и умнее. – Перекрестил ее и пошел себе от нее.
Ни свет ни заря, а Василь уже у Наума. То сяк, то так, пробыли до обеда. И варивши обед и подавши на стол, Маруся заливалася слезами, полагая, наверное, что в последний раз видит своего Василечка. Да, правду сказать, так и все невеселы сидели, а за обедом к блюдам никто и не принимался.
Вот как прибрали со стола, Наум и сказал жене и дочери:
– Идите себе или в комнату, или под комору на просторе шить; а нам тут с Василем не мешайте.
Вот как они вышли, Наум и говорит:
– Василь! Сядь‑ка подле меня, да слушай, не прерывая, что я тебе скажу. Не за мою правду, потому что у меня, кроме грехов, нет ничего, а по отцовским и материнским молитвам наградил меня милосердый Бог женою доброю, трудолюбивою, покорною и несварливою. Родительского имущества мы с нею не растратили, а понемногу Бог благословляет, все добавляем. Велика милость Божия! Утро и вечер благодарю за его неоставление! Но наибольшая милость Божия к нам, грешным, в том, что наградил нас дочерью, да еще какою? Это не человек, это ангел святой!..
– Ох, правда, дядюшка… – прервал его Василь, а он его тотчас остановил и говорит:
– Перестань же, Василь, молчи, слушай и не прерывай меня. Это ты, видевши ее глаза, ее щеки и что она во всем собою красива, ты и хвалишь ее; а я не про тело ее, я говорю про душу ее. Она такая тихая, послушная; Бога небесного знает, и любит, и боится прогневать его; нас почитает и остерегается, сколько можно, чтоб ни в чем нас не прогневать. Сострадательна не то что к человеку, но и к малейшей козявочке. Худа никакого и по слуху не знает и боится самой мысли об нем. Как сама добра и незлобная, так и обо всех думает, всякому поверит, – и Бог ее сохранил, что она тебя, а не какого дурного человека полюбила; с другим пропала бы навеки веков. Да и ты ее, сердечную, сбил было с прямого пути; знаю все. Ох, грех так поступать!
– Дядюшка! – отозвался было Василь.
– Молчи, племянник, ты расскажешь после. Такое‑то дитя нам дал милосердый Бог. Хотя я и отец ей, а не могу против правды говорить. Что ж мы называемся за родители, чтоб не пеклись о счастье своего дитяти? Я ж говорю, если бы она была и сяк и так, ну так бы и быть. А за ее доброту, за ее скромность, покорность нужно ей такого мужа, который был бы ей как отец; чтобы он любил ее, берег; чтоб – не дай бог! – если бы и случилось какое худо делом ли, или мыслию, – так он бы ее отводил, учил бы всему доброму, не допускал бы кому зря обижать ее; а скромную и смирную, как она, кто захочет, тот и обидит. Чем нас Бог в сем свете благословил, имуществом ли или скотом, все бы тут осталося зятю, потому что я хочу, когда Бог благословит, зятя принять к себе. Так это уже не чье, как мое дело, смотреть крепко, чтобы он был хозяин рачительный, чтобы хотя уже не растратил и не перевел, что примет от нас, и чтоб и ее не довел бы ни до какой нужды; а когда Бог благословит деточками, так чтоб и их через науку довести до пути и кое‑что и им оставить. Теперь скажи мне, Василь, не правду ли я говорю?
– Правду, пан отче, святую правду говорите вы. Когда б ваша милость, чтоб наградили меня Марусею, я бы все то исполнил, что вы теперь рассказали.
– Не можно, Василь, не будешь ты ей таким мужем и хозяином, как желаешь, потому что это не от тебя. Когда ж я знаю, что сему не можно быть, и вижу свою Марусю, что, полюбивши тебя, совсем разум погубила – она теперь рада за тобою хоть на край света; еще Господь не совсем ее оставил, а то думаю… – сохрани Мати Божия! – даже вскрикнул Наум и перекрестился, – вот потому‑то прошу тебя ласкою, да и приказываю, как отец своего дитяти: оставь ее, забудь, не ходи к нам и не знай ее, хоть бы она тебе где и повстречалась. Не погубляй ее и души ее, да и нас не кидай живых в могилу, – прошу тебя об этом… (Сказал и горько заплакал.) Дай нам спокойно веку дожить и не приводи нас отвечать за нее на том свете.
– Да отчего же вы, Наум Алексеевич, думаете, что я не буду ей добрым мужем и хорошим хозяином?
– Ты же мне рассказывал про себя. Ты сирота; у твоих дядей по два, по три сына, и ты с ними в одной сказке. Сказка ваша девятидушная; дети дядей молоды, и как придет набор, наверно, лоб забреют тебе, потому что ты сирота, за тебя некому вступиться, и дядья скажут: мы тебя поили, кормили, одевали и до ума довели, служи за нашу очередь. А что тогда станется с Марусею? Ни замужняя, ни вдова. Где ей за полками таскаться! А молодо, глупо; попадется негодным людям, наведут на все злое. Имущество растаскают, отнимут – кто ее защитит? Деточки без присмотру, в бедности, в нищете, без науки, без всего – помрут или, еще хуже, бездельниками стану т. А она затем состареется, немощи одолеют, бедность, калечество… только что в богадельню, к нищим! (Сказал это и заплакал, как дитя.) Не приведи, Господи, и врагу нашему такой судьбы! Так вот, Василь! Как бы я тебя ни любил (а скажу по правде: так я тебя полюбил, так мне тебя жаль, как родного сына!), а не хочу погубить своей дочки, и такой, как наша Маруся. Теперь сам хорошо видишь, почему не могу тебя зятем принять.
Долго Василь, опустивши голову, думал, думал, а после даже повеселел, да и говорит:
– А если я найму за себя наемщика?
– Наемщика? – подумал Наум, а после и говорит: – А из чего же ты наймешь, когда получаешь от хозяина только восемьдесят рублей в год; а ведь отцовских денег не осталось?
– Дядья помогут.
– Не надейся на это, Василь. Помогут, да не тебе, а себе. К чему придет, а тебе лоб за тебя забреют, а наемщик пойдет после за дядиных детей. Рад бы и я тебе помочь, так все не то. Как будут знать, что у тебя жена богатая, то так станут с тебя тянуть, что только держись! И все к концу не доведут, а все будут оставлять, чтобы было за что уцепиться. Когда бы ты сам, своими деньгами, мог нанять, так бы так! Василь! Вот тебе образ Царя Небесного и его Матери Пречистой и Николая святого, принеси бумагу, что наемщик принят за самого тебя и за твои деньги: тогда тебе тотчас обеими руками Марусю отдам.
Выслушав это, как ударит себя Василь руками в грудь, как кинется на стол, как заплачет! А потом, сказавши: «Всему конец!» – бросился к Науму на шею, обнял его крепко и сказал:
– Прощай, мой?.. Когда тебе хоть немного жаль бедного Василя, будь ласков, будь жалостлив, покличь сюда Марусю, пусть я при тебе прощусь с нею!
– Хорошо, Василь, – сказал Наум, – да смотри же, попрощайся! Понимаешь ли?
– Все понимаю и все исполню, как мне приказываете. Вот вошла Маруся, а за нею и Настя.
Василь, взявши Марусю за руку, говорит:
– Правду, великую правду сказал мне твой отец. Должно нам… разлучиться!
– И навек? – с большим трудом могла спросить его Маруся.
– Увидимся… Будешь ты моею, если не на сем свете, так на том! Прощай, моя Ма… – и не договорил, как она обмерла и упала к нему на руки. Он прижал ее к сердцу крепко, поцеловал, бесчувственную ее отдал отцу на руки, поцеловал руку ему и Насте… и скоро, скоро пошел, не оглядываясь…
Не станем рассказывать, как долго и как крепко Маруся о нем тужила. Едва, едва, сердечная, с тоски не умерла. Сколько уже отец с матерью ее ни успокаивали – все ничего; а тем еще пуще, что не знала она, зачем и куда Василь ее скрылся и надолго ли? Воротится ли и когда‑то это еще будет? Спрашивала не раз и отца; что ж? – «Не знаю, да и не знаю». Да и точно он не знал, с какими мыслями и куда он скрылся.
Всякий божий день переберет те орехи, что еще на свадьбе, как повиделася с Василем впервое, и он ей дал, переберет, перецелует да и опять к сердцу положит. Или, когда в праздничный день пойдет в бор к озерам, где с ним гуляла один раз, там посидит, поплачет и с тем воротится домой. Мать не принуждала ее работать и прибирать; сама бралась за все.
– Не так, – говорит, – моему сердечку тяжело, как я что‑нибудь работаю.
С подругами никогда не играла и уже вовсе к ним и не выходила.
Отработалися в поле; от Семенова дня (1 сентября) стали работать с вечера. Маруся принялася прясть, а от Покрова начала досвета вставать к работе: прядет, шьет, прибирает, а все тужит, и частенько, как заберется куда‑нибудь сама себе, то плачет, плачет, так что – Господи! – потому что об Василе не было ни слуху, ни весточки, как в воду упал.
Вот и Филиппов пост; вот и Аннино зачатие (9 декабря) – зачали, по обычаю, парубки засылать к девкам старост. Знай, люди бродят по улицам с палочками в руках. То смотри: идут двое, перевязаны рушниками, бодрятся, выхваляются, вот там‑то и там, такую‑то за такого‑то просватали. А иные старосты украдкою под плетнями, свиною дорожкою, тихомолком идут себе и под плечом, вместо хлеба святого, несут… тыкву! Эге, негде деваться: чего достойны, то и получили.
Не одни старосты приходили и к старому Науму Дроту сватать Марусю. Так что ж:
– Татонку мой родненький! Я им, – говорит, – поднесу по чарке горелки.
Старик было вскрикнет на нее:
– Разве ты с ума сошла? Почему ты не идешь? Люди хорошие, честного роду, парень бойкий. Или тебе поповича или купца надо?
– Василя! А когда не Василя, то и никого! – скажет было Маруся. Мать в слезы; а отец было даже рассердится, да и крикнет:
– Да где твоего Василя возьмем? Теперь ты людьми пренебрегаешь, а там станут и тебя пренебрегать, да и досидишься до седой косы.
– Нужды нет, таточку! Без Василя не страшна мне и могила, не то седая коса.
Только вздвигнет плечами Наум, подумает:
«Пускай еще до того года!» – да и замолчит. И ему грустно было, что об Василе не было никакого слуху, потому что он его очень любил и все надеялся, что он с собою устроит что‑нибудь до пути.
Вот прошел и месяц, и везде прошла слава, что Маруся Дротивна и гордая, и пышная; за здешних парубков не хочет, а ждет себе паныча из‑за моря. Она про такую славу знала, смеялась и говорит было:
– Нужды нет, и подожду.
Парубкам же, хотя и крепко досадно было, что такая красивая и богатая девка не дается в лад, да нечего было делать: силою не возьмешь.
Прошел и пост; отговелись и – слава тебе, Господи! – дождались Воскресения. Маруся в Великую субботу сама заквасила тесто на паску, положила туда яиц, инбирю, бобков, шафрану, и выпеклася паска и высокая, и желтая, и еще в печи зарумянилась. Приготовивши все, что должно было, на самый Великий день поутру, с батраками понесла к церкви на посвящение паску, барашка жареного, поросенка, колбасу, крашеных яиц десяток, сало и кусок соли и, разостлавши на монастыре в ряду с другими скатерку, разложила все порядком, как ее научила мать, потому что Настя после болезни не пошла со двора. Наум же стал в церкви Божией и молится.
Когда Наум приходил в церковь молиться, то уже в самом деле молился, а не зевал по сторонам, не рассматривал сюда и туда, а стоял, как и должно, как будто перед самим Господом, Царем Небесным, и только слушал, что читают и поют. А сегодня, в такой великий праздник, он еще усерднее молился и на сердце так ему было весело, как и всякому богобоязливому, кого приведет Бог дождаться сего Великого дня!
Вот, как он стоит и молится, службу Божию поют; вышел на средину церкви читать Апостол… и кто ж?.. Василь! Наум смотрит и сам себе не верит: он ли это или не он? Рассмотрел хорошенько – так, это точно ой! Да он же вовсе не грамотен? Как же он будет читать? Может, на память, без книжки; может, вытвердил наизусть? Посмотрим!
Вот Василь уже и Павла чтение сказал, да и начал… Да что за голос важный! Чистый, громкий, полубас, да понятный!.. Вот Наум и думает:
«Видел я слепорожденного, что читал псалтырь так же, без книги; а Василь так смотрит в книгу… Уж не хвастает ли? Может, на память от дьяка выучил, да будто и грамотный! Так вот же зацепился было за титлу, да и разобрал понемногу… вот и дочитал без ошибки; вот и аллилуйя по закладкам отыскал… Нет! Как бы не грамотный, то не сумел бы Апостол, да еще и на самый Великдень, прочитать».
Прислушивается Наум – Василь поет. Как же начал Херувимскую, так такую, что и сам дьяк не умел в лад взять; а Василь, без запинки, так все голоса и покрывает, и Переводы выводит, сам и кончает, сам опять и начинает. Тогда уже Наум совсем положился, что Василь стал грамотным.
«Да когда же выучился и где пребывал? Пускай, – думает себе, – после узнаю».
Как вышел священник с крестами святить паски и народ бросился из церкви, Наум остановил Василя да тотчас и говорит:
– Христос воскресе!
Вот, похристосовавшись с ним, как долг велит, и говорит ему Наум:
– Еще ты, Василь, нас не забыл?
– Пусть меня Бог забудет, если…
– Хорошо же, хорошо, сын! Теперь не до того. Приходи к нам разговеться; да хоть и пообедаешь, когда не пойдешь домой…
– Вы мне и дом, вы и родители…
– Хорошо же, хорошо. Приходи, не забудь; я буду ожидать. Сказавши это, Наум поспешил домой и дорогою думает себе:
«Не очень же я хорошо сделал, что, не расспросивши Василя, что он и что с ним, да и позвал его к себе. Может, он уже об Марусе и не думает, а может, и женат уже, а я только потревожу Марусю и снова раздражу тоску ее. Да хотя бы и не то, так, может, еще он не откупился от рекрутства, так что тогда делать? Да уже ж! Повижу. Даст Бог разговеться, а там буду поправлять, что напортил с радости, неожиданно увидев Василя, да еще и грамотного! Откуда ему Бог такую благодать послал? Правда: малой разумный, ему бы только дьячком быть».
С такой мыслию пришел домой и жене не говорит ничего, что кого он видел. Пришла и Маруся, и принесла все посвященное, и нужды нет! Потому что она, как не стояла в церкви, а при пасках, то и не видала Василя. Расставила все на столе, как должно, и приготовила, да и удивляется с матерью, что отец не садится разгавливаться, а ходит себе по хате да думает.
Как вот дверь – скрип! – и Василь в хату. Маруся так и не опомнилась, и крикнула не своим голосом:
– Ах, мой Василечку! – да и стала как вкопанная. Старая Настя тоже обрадовалась, как бог знает чему, и кинулась к Василю и похристосовалась. Вот Наум видит, что Василь с Марусею стоят и только поглядывают – он на нее, а она на него, как будто впервые отроду видятся; вот он и говорит им:
– Что же вы не христосуетесь? А Василь и говорит:
– Не смею, пан отче!
– Зачем не сметь? – говорит Наум. – Закон повелевает христосоваться с каждым и хотя бы со смертельным врагом. Похристосуйтесь же по закону трижды, да Боже вас сохрани от всякой нечистой мысли! Тяжкий грех в таком святом деле думать лукавое!
Вот и похристосовались как должно.
Маруся бросилась было к нему с расспросами:
– Где это ты, Василечку, был?..
– Знай же время, – прервал ее Наум, – одно что‑нибудь – или разгавливаться, или говорить. Бог дал праздник и паску освященную. Благодаря Бога милосердого, надо разрешать без всяких хлопот и с веселою душою, а говорить будем после. Садитесь‑ка, Господи, благослови!
Старая Настя села за столом на лавке, а Маруся подле нее с конца, чтоб ближе подавать. Василь сел на скамье, старик в переднем углу, батраки в конце стола. Вот Наум, перекрестившись и прочитав три раза «Христос воскресе из мертвых», тотчас отрезал освященной паски и перед каждым положил по куску. Вкусив ее осторожно, чтоб не рассыпать крошек под стол, всяк перекрестился и сказал:
– Благодарю Бога милосердого! Дай, Боже, и на тот год дождаться. Тут уже принялися за жареное: ели барашка, поросенка; а костей под стол не кидали, а клали на стол, чтоб после покидать в печь. Потом ели колбасу, сало, нарезанное кусочками, и крашеных яиц, начистив, порезали на тарелке. Кончивши все это, Маруся все прибрала, и со стола тоже все бережно смела, и все крошки, кости и скорлупы бросила в печь, да тогда уже стала подавать блюда на стол.
Старый Наум выпил чарку горелки перед обедом, а Василь не пил, потому что, говорит, не начинал ее еще пить. Вот и подали борщ, и потом говядину из него порезали на деревянной тарелке, посолили, да и ели – уже известно, что не по‑господски, потому что вилок не водится, а пальцами. Потом подали уху с рубцами; жаркое было баранина, а там молочная каша, да и полно, – больше и ничего.
Маруся вряд ли что и ела; ей лучше всякого разгавливанья, кроме праздника святого, то, что Василь возвратился, и жив, и здоров. Наклонясь за мать, чтобы не видал отец, как смотрела на своего Василечка, а сама будто ложкою берет из миски, лишь бы показать, что будто ест. Куда уже ей есть! У нее одно на мысли, как и у Василя! Так тот уже через силу ел, потому что подле Наума сидел и не можно ему было схитрить, чтоб хорошенько посмотреть на свою Марусю.
Пообедавши и поблагодаривши Бога и отца с матерью, когда прибрала все Маруся, вот Наум и говорит:
– А у нас новый дьяк сегодня читал Апостол. Настя тотчас и спрашивает:
– А кто такой и откуда?
– Вот он, пан Василь, – сказал Наум да и усмехнулся.
– Разве ж Василь грамотный, чтоб ему Апостол читать? – спросила Настя. А Маруся так уши и приготовила, чтобы слышать все, что будут говорить.
– Был неграмотный, а теперь ему Бог разум послал; а как и что? А и сам не знаю. Расскажи мне, сделай милость, Василь, как это тебе свет открылся? Это мне на удивление! Еще и году нет, как ты пошел от нас, а научился грамоте, и умеешь петь, как и сам дьяк. Где ты побывал?
– Я, дядюшка, не был очень далеко, – начал рассказывать Василь. – Вот как вы мне открыли свет и растолковали мне, что и я пропаду и чужой век заем, когда не сыщу за себя наемщика, то я думал, думал и чуть с ума не сошел. Правду вы говорили, какие деньги – восемьдесят рублей, которые я от хозяина получал! Только что на одежу. Что ж мне тут было делать? Как‑то Бог послал на мысль: пойди к купцам, у них хороший заработок. Пришел я к торговцу железным товаром – он меня знал отчасти, – рассказал ему всю свою беду. Он, подумавши, принял меня за пятьдесят рублей на год с тем, что когда буду в своем деле исправен, то он мне и больше прибавит и все будет прибавлять, по мере моего старания. Я обрадовался, узнав, что, дабы выработать, ничего более не нужно, как только быть честным и свое дело исправлять, не ленясь. С товарищами, хоть и все москали были, тотчас поладил. Только вижу, что они все грамотные, и кто больше чего знает, больше получает и жалованья. Вот как сел, как сел – и правду вам, дядюшка, скажу, что ночь и день учился, и Бог послал мне дарование: и то‑таки правду сказать, что нашего брата наткни хоть в науку, хоть в какое ремесло, то с него путь будет – не пропадут за него деньги. Вот‑то я от Спасовки да до Рождества выучился читать церковное и гражданское: писать мало умею; цифры знаю и на счетах, хоть тысяч десять пудов, враздробь на фунты безошибочно положу; фурщиков рассчитаю, и хозяйского добра берегу, как глаза, чтоб и копейка даром нигде не тратилась. Товарищи, знаете, охотники на клиросе петь вместо певческой; вот и меня, как заметили, что голос есть, то и приучили немного. Пока себя не поставил на путь, не шел к вам, дядюшка; и как ни тяжко мне было, не видевши Маруси, но помня ваше слово, сам себя морил и не ходил сюда. И тоже‑таки, что хозяин, узнав мою честность, посылал меня не за великими делами по маленьким ярмаркам; а после Крещения посылал уже и дальше; и я только что перед праздником вот это привез ему большую сумму денег. Как же он меня потешил добрым словом и разбил мою тоску, то я уже смело и пришел сюда на праздник; а чтобы вы уверилися, что я не разбездельничался, вот и стал я на клиросе петь и Апостол прочитал.
Наум, выслушав его, не вытерпел и даже поцеловал его в голову, подумав:
«Вот милой парень! Недаром его люблю; такой не пропадет!»
Потом и спросил:
– Сколько же ты теперь получаешь жалованья?
– Жалованье не делает мне счету, – говорит Василь, – лишь бы стало на одежу; а то важнее всего, что хозяин, знавши мою нужду, чего я боюся и отчего вы не отдаете за меня Маруси, сам хлопочет обо мне; теперь посылает меня с фуром в Одессу, а оттуда пойду в Москву и на заводы, и только что к Успению ворочуся сюда; а он мне сыщет наемщика, говорит, хоть пятьсот рублей потеряю; осенью, как скажут набор, сам и отдаст, а деньги, говорит, будешь отслуживать.
– Пускай тебе Бог помогает! – сказал Наум, а потом, подумавши, и говорит: – Чего же больше думать? Послезавтра, во вторник, присылай людей за рушниками. И тебе в дороге будет веселее, и Маруся тут не будет грустить. Теперь нечего бояться. Это уже верно, что ты наемщика поставишь. Даст бог воротишься, осенью и свадьба.
Не можно и рассказать, как обрадовалися Василь и Маруся! Тотчас бросились к ногам отца, целуют их и руки ему целуют; сами обнимутся и снова к нему кинутся, и благодарят его; то к матери, то опять к нему; и не помнят себя, и что делать, не знают.
Долго смотрел на них Наум да все тихонько смеется и думает:
«То‑то дети!»
После и говорит:
– Полно же, полно! Пустите же меня! Мы со старухою ляжем спать, потому что я всю ночь слушал Деяния и стоял, пока дочитались до Христа; а вы, хотите, дома сидите или гулять идите к качелям, да только сами не качайтесь, потому что грех для такого праздника заниматься такою глупостью.
Как уже у Василя с Марусею в тот день было, нам нужды мало; потому что известно, ходили ли или сидели, а все об одном говорили: как один по другом скучал; когда, что и как думал; как недуманно‑негаданно они увиделись; как еще радость будет, как уже сговорят их; вот такое все говорили, да ласкалися, да миловалися.
Вот же и вторник настал, и к вечеру начали ожидать старост: прибрали хату, затеплили свечу перед образами, старики приубралися, как долг велит, а что Маруся разоделася, так уже нечего и говорить. Вот постучали раз, в другой, в третий, и вошли старосты, подали хлеб, и старосты говорили законные речи про куницу, как и прежде сего было.
Вот Наум с притворною досадою и говорит:
– Да что это за напасть такая? Жена! Что будем делать? Дочка! А иди‑ка сюда на совет!
Маруся, вышедши из комнаты, застыдилась – Господи! – покраснела, что твой мак, и, не поклонившися, прямо стала подле печи и начала ее ковырять пальцем.
Вот Наум и говорит:
– Видите, ловцы‑молодцы, что вы наделали? Меня с женой смутили, дочь пристыдили до того, что скоро печь совсем повалит: видно, не думает тут больше жить. Гай, гай! Так вот что мы сделаем: хлеб святой принимаем, доброго слова не отвергаем; а чтобы вы нас не порочили, что мы передерживаем куницы да красные девицы, так мы вас свяжем и тогда все доброе вам скажем. Дочка! Пришла и моя очередь ладно сказать: полно уж тебе печь колупать, а нет ли чем этих ловцов‑молодцов связать.
Еще не время было Марусе послушать, так она все ковыряет. Вот уже мать говорит ей:
– Слышишь ли ты, Маруся, что отец говорит? Иди же, иди, да давай чем людей связать. Или, может, ничего не припасла, так от стыда печь колупаешь? Не умела матери слушать, не училась прясть, не выработала рушников, так вяжи хоть валом, когда и тот еще есть.
Пошла Маруся в комнату и вынесла на деревянной тарелке два рушника длинных, да искусно вышитых и крест‑накрест сложенных, и положила на хлебе святом, а сама стала перед образом, да и положила три поклона, после поклонилася три раза отцу в ноги и поцеловала руку, а там и матери тоже; и взявши рушники, поднесла на тарелке прежде старшему старосте, а там и другому. Они, вставши, тоже поклонилися, взяли рушники и говорят:
– Спасибо отцу и матери, что свое дитя рано будили и доброму делу учили. Спасибо и девушке, что рано вставала, тонко пряла и хорошенькие рушники придбала.
Повязавши себе один другому рушники, вот староста и говорит:
– Делайте же дело с концом, разведывайтесь с князем‑молодцом. Мы приведены, мы не так виноваты; вяжите приводца, чтоб не ушел из хаты.
Вот мать и говорит:
– А ну, доня! Ты же мне говорила, что затем по пятницам работала, чтоб шелковый платок придбать да им напраслину связать. Теперь на тебя напраслина напала, что не всех ты связала.
Вынесла Маруся вместо обыкновенного бумажного шелковый платок, красный да хороший, как сама. Наум ей и говорит:
– Этому, дочка, сама прицепи и за пояс платок заткни, да к себе притяни, да слушай его, да шануй (почитай), а теперь его и поцелуй.
Вот они и поцеловались, а Василь выкинул Марусе на тарелку целкового.
После этого староста сговоренным велел, чтобы кланялись прежде отцу в ноги три раза; а как поклонились в третий раз, да и лежат, а отец им и говорит:
– Смотри же, зять! Жену свою бей поутру и ввечеру, и вставая, и ложась, и за дело, и без дела и ссорься с нею каждый час. Не делай ей ни белья, ни платья; дома не сиди, таскайся по шинкам, да по чужим женам; то с женою и с детками скоро пойдете в нищие. А ты, дочка, мужу не спускай и ни в чем ему не уважай; когда дурак будет, да поедет в поле работать, а ты иди в шинок, пропивай последний кусок. Пей, гуляй, а он пускай голодует; да и в печи никогда не хлопочи; пускай паутиной заснуется печь; вот вам и вся речь. Вы не маленькие сами, сами разум маете (имеете), и что я вам говорю, и как вам жить, знаете.
А староста и крикнул:
– За такую науку целуйте, дети, отца в руку.
Поцеловавши, кланялись и матери также три раза. Мать не говорила им ничего; ей закон велит, благословляя детей, только плакать. После этого староста сел и сказал три раза:
– Христос воскресе! – а старики ему в ответ, также три раза:
– Воистину воскресе! Старосты говорят:
– Панове сватове! – а они отвечают:
– А мы рады слушать. Старосты говорят:
– Что вы желали, то мы сделали; а за эти речи дайте нам горелки гречи (славной), – а старики отвечают:
– Просим милости на хлеб, на соль и на сватанье.
После сего и посадили сговоренных, как обыкновенно, на посад, в передний угол. Отец сел подле зятя, а мать, известно, управлялась сама и блюда на стол подавала, потому что уже Марусе не должно было с посаду вставать. Старосты сели на скамейке, подле стола.
Покуда мать блюда носила, отец стал потчивать горелкою старост. Первый староста отведал, повертел головой, поцмокал, да и говорит:
– Что это, сватушка‑панушка, за напиток? Сколько мы по свету ни езжали, а таких напитков и не слыхали, и не видали, и не пивали!
– Это мы такое для любезных сватов из‑за моря придбали, – говорит Наум и просит:
– Вот нуте‑ка, всю выкушайте. Сверху хороша, а на дне самый лучший смак!
Выпил староста, поморщился, крякнул, да и говорит:
– От этого сразу покраснеешь, как мак. Смотрите‑ка, сватушка‑панушка, не напоили ли вы нас таким, что, может, и на стену полезем?
– Да что вы это на нас нападаете? – сказал Наум. – Тут таки, что славное само по себе, а то еще вот что: шла баба от ляхов да несла здоровья семь мехов, так мы у нее купили, семь золотых заплатили да в напиток пустили.
А староста и говорит:
– Ну, что мудрое, так уж в самом деле мудрое! А ну, товарищ, попробуй и ты, да и скажи: пили ли мы такое в Туретчине или хоть и в Неметчине, да и в Рассеи не пивали сиеи.
Выпил и другой староста, так же прицмокивая, и тоже приговаривал, похваляючи.
Проговоривши все законные речи, стали потчиваться просто, со своими приговорками, а потом, только что стали ужинать, как отозвались девушки, коих Маруся еще днем просила прийти к ней на сговор, и, входя в хату, пели приличную песню.
Окончив песню, поклонилися да и говорят:
– Дай Боже вам вечер добрый и помоги вам на все доброе!
Старая Настя, такая радехонькая, что привел ее бог дождаться одним‑одну дочечку просватать за хорошего человека, да еще и любимого ею, земли под собою не слышит, управляется проворно, – и где взялася у нее сила, даже бегает от стола к печи, и миски сама носит, и порядок дает – бросилась тотчас к девушкам‑дружкам и говорит:
– Спасибо вам! Просим на хлеб, на соль и на сватание.
Да и усадила их по чину, от Маруси по всей лавке да и говорит:
– Садитеся, дружечки, мои голубочки! Да без стыда брусуйте (кушайте), а ты, староста, им батуй (нарезывай)!
Так девкам же не до еды: одно то, что стыдно при людях есть, чтобы не сказали люди: вот голодная! Видно, дома нечего есть, так бегает по чужим людям, да и поживляется; вон видишь, как рот запихает! А другое и то, что надо свое дело исполнить – петь приличные песни. Вот они их и пели.
Как же развеселился Наум! Давай музыку да и давай! Негде деваться, побежала проворнейшая из всех девок, вот таки Домаха Третякивна, к скрипнику и призвала его. Батюшки! Поднялися танцы, да скоки, так что ну! Набралася полная хата людей, как услышали, что старый Дрот да сговорил свою дочку. То еще мало, что в хате, а то и около окон много было: так и заглядывают; а подле хаты девки с парубками танцуют, девушки ножками выбивают, парубки вприсядку танцуют, отец с матерью знай людей потчуют… Такая гульня была, что укрой боже! Чут ли не до света гуляли. Только Василь да Маруся никого не видали и удивлялися, что так скоро народ разошелся. За ласканьем да милованьем не приметили, как и ночь прошла.
Не дай бог человеку печали или какой напасти, то время идет не идет, словно рак ползет; как же в ра дости, то и не приметишь, как оно пробежит, как ласточка проплывет. Думаешь, один день прошел, ан гляди, уже и недели нет. Так было с Василем и с Марусею: все вместе да вместе, как голубь с голубкою. И в город, и на рынок, и под качели, и на огород все вместе себе ходят. И в монастырь на богомолье вместе ходили, и молебен пели, что обещалася Маруся, когда будет помолвлена за Василя.
Как бы то ни было, вот и проводы (Фомин понедельник). В это время Василев хозяин высылает фуру, и Василю надо с кем выступать.
– Ох, нам лишечко! – сквозь слезы говорят обое, – мы же и не наговорилися, мы и не насмотрелися один на одного!.. Как будто сегодня только сошлися!
– Не плачь, Василечку, – говорит ему Маруся, – в дороге и не приметишь, как и Спасов пост наступит: тогда воротишься сюда и будем всегда вместе. Смотри только, чтоб ты был здоров; не скучай и не вдавайся в тоску без меня. А я, оставшись без тебя, утро и вечер буду обмываться слезами…
– Полно ж, полно, моя перепелочка! Не плачь, моя лебедочка! – говорит ей Василь, прижимая к сердцу. – Пускай я на чужой стороне один буду горе знать, а ты, оставшись тут, будь здорова и весела да дожидай меня. А чтоб нам отраднее было, так прошу тебя: как взойдет вечерняя звездочка, то ты вспоминай меня, глядя на нее; в ту пору я с фурою буду отдыхать, гляну на ту звездочку и буду знать, что и ты на нее смотришь, то мне отраднее будет, как будто посмотрю в твои глазки, что как звездочки блестят. Не плачь же, не плачь!..
Вот так‑то они в последние часы разговаривали и обое плакали беспрестанно! А когда уже пришло время совсем прощаться, так что там было!.. Когда уже и старый Наум так и хлипает, как малое дитя; а мать, смотря на слезы да на скорбь Марусину, даже слегла; так уже про молодых что и говорить!.. При прощаньи выпросила Маруся у Василя сватанный платок, что на сговоре ему поднесла, затем, чтобы иногда в дороге не потерял, и что она на платок, как будто на Василя, будет смотреть. Чтобы успокоить ее, Василь отдал, а она в тот платок положила орехи, те еще, что с самого начала Василь дал ей на свадьбе, завязала да и положила к сердцу и говорит:
– Тут будет лежать, пока ты воротишься и сам возьмешь.
Сяк‑так, Василь насилу вырвался от стариков, а Маруся пошла его провожать. То было на самые проводы (в Фомин понедельник), и надо было идти чрез кладбище, где на могилах в тот день все поминают своих покойников. Вот Маруся взяла кутью, чтобы и своих помянуть. Положила вареную курицу, три связки бубликов, булку, два пирога да сверху пятикопеечный пряник; да взяла материн мешочек с деньгами, чтоб нищим раздать, а Василь с нею также нес в платке три десятка крашеных яиц.
Пришли на могилы, как пан отец священник уже и там и собирается служить панихиду. Маруся поставила к куче и свою кутью и поминальную грамотку батюшке подала, чтоб помянуть и ее родственников.
Смутная и невеселая Маруся все молилася и знай клала поклоны; как же запели дьячки: «Ни печали, ни воздыхания», так она так и зарыдала и говорит:
– Как ты воротишься, Василечку, то, может, на этом кладбище будешь меня поминать.
Василь даже вздрогнул от этих слов и хотел ее остановить, чтоб и мысль такую выкинуть из головы, так и у самого слезы невольно так и льются, а на сердце такая грусть упала, что дух ему захватывает! И сам не знает, отчего ему это так стало.
Отслужили панихиду, подала Маруся кутью пану отцу, а старцев божиих обделила крашеными яйцами и деньгами за Царство Небесное померших. Сели люди на могилах трапезовать и поминать родственников, а Марусе уже не до того, потому что Василь через силу едва проговорил, что уже пора ему идти к хозяину.
Батюшки! Как зарыдает Маруся! Да так и повисла ему на шею! Выцеловала его… что‑то? И в глаза, и в лоб, и в щеки, и в шею… После, как будто кто ее наставил, разом оставила его, глазки засверкали… То была бледна, а тут зарумянилась; да так громко, как бы не она, сказала Василю без запинки:
– Василь! На кладбище меня оставляешь, на кладбище меня и найдешь… Благодарю тебя за любовь… Чрез нее я узнала счастье на земле. Поминай меня; не вдавайся в тугу… Прощай на веки вечные!.. Там увидимся!..
Это сказавши, не озираяся уже, пошла домой скоро, так легко ступая, как будто и к земле не дотрагивалась. А Василь? Его как гром поразил!..
Стоит как вкопанный… Потом горестно вздохнул, поднял глаза к Богу, перекрестился, положил поклон и, припавши на то место, где стояла Маруся, целовал землю вместо нее, боясь удерживать и самую мысль о том, что сказала ему Маруся, а после проговорил:
– Господи милосердый! Пусть я один все беды претерплю, пусть я умру, только помилуй Марусю! Дай нам пожить на этом свете… но в том да будет воля твоя святая! – Да и пошел тихим шагом к хозяину.
Давно ли наша Маруся была веселенькая, как весенняя заря, говорлива, как воробушек, проворна и игрива, как ласточка, – а теперь точнехонько как в воду опущена. Говорить, мало и говорит; сядет шить, да стегнула ли иголкою или нет, вывела ли нитку или нет, тотчас и задумается, и ручки сложит; пойдет в огород полоть, станет над грядкою, да хоть целый день будет стоять, ничего не сработает, пока мать ее не позовет; приставит обед, то либо в нетопленную печь, или забудет чего положить, либо все у нее перекипит, что и есть не можно; да до того довела, что – нечего делать! – взялася мать сама хлопотать. Часто ворчал на нее отец и ласково уговаривал, чтоб не тужила, чтобы в грусть не вдавалася, что грусть истребит ее здоровье, что она от того зачахнет, занеможет, и какой ответ даст Богу, что наивеличайшую милость Божию, здоровье, не умела сберечь и погубила его.
Что же? Только и речей:
– Таточко, батечко! И ты, матинка родненькая! Что ж мне делать, когда не могу забыть своего горя! Не могу не думать об моем Василечку! Свет мне немил, и ничто не развеселяет. Сердце мое разрывается, глядя на вас, что вы обо мне так сокрушаетесь, да что же я буду делать! Я и сама своей тоске не рада… Только у меня и мысли: где‑то теперь мой Василь? Знаю, что день, что час, он от меня все далее, вот меня скорбь и душит! Не тревожьте меня, не беспокойте меня, как будто вы ничего и не видите; и не развлекайте меня, мне как будто легче, как я говорю на свободе и что никто мне не мешает.
Старики, посоветовавшись между собою, дали ей волю: пускай, говорят, как себе знает, так с собою и делает. Наградил ее Бог разумом; она и богобоязлива и богомольна, так ее отец милосердый не оставит. Пусть поступает, как знает.
Еще с того дня, как проводила Василя, не надевала Маруся никакой ленты; как навязала на голову черный шелковый платок, так и пошло; все черный платок, да и полно! То охотница была по воскресеньям да по праздникам в церковь ходить, а теперь и в буднишний день, как услышит, что звонят, то скорее и идет в церковь. Всякий божий день любимое место, куда было ходит, все в бор к озерам, где с Василем в первый раз ходила; сядет там под сосенкою, развернет платок, что Василь ей оставил, смотрит на него, да свои орешки перебирает в руке, да и поплачет… Как же только начнет вечереть, она уже и сидит подле хаты на завалине и высматривает вечернюю звездочку… Покажется она… тут Маруся тотчас станет так весела, так весела, что не то что!
– Вон он, мой Василь! – сама с собою разговаривает. – Он смотрит на эту звездочку и знает, что и я смотрю!.. Вот так блестят и его глазки, как было бегу к нему навстречу…
И тут уже ее, хоть зови, не зови, хоть что хочешь делай, а она и с места не пойдет и глаз от звездочки не отведет, пока она совсем не зайдет; тогда, тяжко вздохнув, скажет:
– Прощай же, мой Василечку! Ночуй с богом да возвращайся скорее к своей бедной Марусе.
Вошедши же в хату, перецелует всякой орешек и платок раз сотню поцелует, да, сложивши все, прижмет к сердцу, да так и заночует; а уж и не говори, чтоб спала хорошо, как должно!
Сяк‑так, то с грустью, то с тоскою, прожила Маруся до Спасова поста; а к Успению, говорил Василь, будет неотменно. Хоть и не совсем Маруся повеселела, да все‑таки как будто стала понемногу оживать. Она и дома прибирает, она и с отцом в поле; вот уже и Наум, смотря на нее, что она стала рассеиваться, и сам стал веселее и думает: «Слава тебе, Господи! Еще только Спасовка наступила, а уже Маруся совсем не та; как вновь родилась: вот‑вот Василь приедет. Тогда забуду всю беду, скорее сделаю свадьбу, да и пускай себе живут». Когда куда едет по хозяйству, то и дочь берет с собою, чтобы ее лучше развлечь. Когда ж она иногда останется дома, то, управившись, идет в бор за грибами, да‑таки так сказать, что день за день, да стала опять и к работе проворна и во всяком деле прилежнее, и что день божий, то все веселее, все рассчитывает:
– Вот Успение недалеко, вот‑вот Василь возвратится.
Раз в пост, на третий день после Преображения, отдавши обедать и прибравши все, пошла в бор за грибами и уже никуда больше, как к тем же озерам. Напала на место, где много грибов было, да такие славные; и хоть бродила в воде, де насобирала их полное ведро и еще лукошко. Она еще их собирала бы, но как пошел же дождь, да проливной как с ведра, да с холодным ветром; а она была в одном набойчатом корсете, и свиты не брала. Что ей тут на свете делать? И не говори, чтобы куда забежать да пересидеть дождь, потому что до села было далеконько, а дождь так и поливает! Негде деваться – надо бежать домой. Шла, а где и подбегала, да пока пришла домой, так одно то, что устала, а другое, измокла ужасно, так вода с нее и течет; а озябла ж то так, что зуб с зубом не сведет, так и трясется.
С бедою пополам добежала до дому. А дома ж то: мать старенькая и все себе больная, не смогла подняться с постели и в печи затопить. Беда, да и полно, нашей Марусе! Нитки сухой на ней нет, а негде обсушиться; озябла как будто зимой, а негде обогреться. Взлезла на печь, да как не на топленную, так еще пуще озябла. Покрылась тулупом, ничего! Так лихорадка ее и бьет!
Пришел и Наум, управившись с батраками. Некому ему и ужинать дать, да и нечего. Прежде было рассердился, а после, как расслушал, что ему Настя, стоная, рассказывала, так и замолчал. После взглянул на Марусю да даже испугался! Господи! Твоя воля! Сама, как огонь, горяча, а ее трясет так, что и сказать не можно!
Защемило сердце у нашего Наума! Подумал, подумал, да и стал Богу молиться. Это у него уже такое было правило: ежели хоть малая беда или радость ему какая, тотчас к Богу. Так и тут. Помолился, перекрестил три раза Марусю и лег себе. Прислушивается, чуть ли Маруся не заснула?
– Дай, Господи, чтоб заснула и чтобы завтра здорова была! Сказавши это, лег и заснул.
Только что в самую полночь будит его Настя, из всех сил толкает и говорит:
– Посмотри, Наум, что с Марусею делается? Стонет час от часу более… вот все крепче… даже кричит!..
Наум уже подле больной:
– Что тебе, Маруся! Чего ты стонешь?.. Что у тебя болит?..
– Таточко… Батечко!.. Ох… Не дайте пропасть… Колет… Ох, тяжко мне!.. Делайте, что знаете… ко… колет меня!..
– Где колет, Машечко?
– Вот… в бок… ох‑ох!.. В левом боку… Помогите мне… Не вытерплю! Бросился Наум, высек огня, засветил свечу, и Настя уже встала; где‑то и сила взялась! К Марусе… А она все больше стонет…
Что делать? И сами не знают. Сяк‑так, старики вдвоем затопили печь, укутали Марусю шубами… Так кричит:
– Жарко! Не вылежу на печи… Положите меня на лавке… Ох, жарко мне!.. Ох, тяжко мне!.. Болит же бок… ох, болит!..
Скорее постлали на лавке. Взялись старики подводить Марусю… Она не сможет идти, старики не смогут ее вести… Тянутся, силятся, толкаются… Наум сердится, кричит на жену, что ему не помогает; Настя ворчит на него, что он дочку на одну ее клонит… Маруся стонет, плачет, а старики, глядя на нее, себе плачут.
Через превеликую силу дотащили Марусю, положили на лавке, укрыли рядном, потому что ей все было жарко; а сами стали советоваться, что с нею делать. Настя всё, чтобы бежать к знахарке, чтоб умыла, либо сказала; потому что это ей, может, сглаз; или пускай перепуг отнимает, или лихорадку отшепчет; пускай, что знает, то и делает. Так же Наум не то говорит, потому что он очень не любил ни знахарок, ни ворожей; что только они дураков обманывают, да с них денежки сдирают, а сами не могут никакого добра никому сделать, разве беду – так так! Вот он тотчас достал иорданской воды, да и велел Насте, чтоб тою водою натерла Марусе бок, где болит, и дал той же воды немного напиться, а сам подкуривал ее ладаном, помолился с Настею Богу… Как вот Маруся приутихла и стала как будто засыпать. Старики от радости уже хотели тушить огонь и сами ложиться… Как тут опять Маруся не своим голосом закричала:
– Ох, лишечко! Колет меня, колет в бок, печет… Ох, тяжело мне! Батиночко родненький! Матиночко моя, голубочко! Ратуйте (спасайте)!.. Помогите мне… Смерть моя… не дает… мне дышать!..
Видит Наум, что совсем беда, надо что‑нибудь делать. Схватил шапку, побежал к соседке, разбудил, попросил ее, чтобы шла скорее на помощь к Насте; пока управился, пока довел ее до двора, как уже и светает. Не заходя домой, пошел в город. Был у него знакомый, приятель цирюльник, да еще Марусин и кум; она у него трех девочек крестила; так к нему‑то он пошел советоваться, что надо делать; а когда можно, так чтоб и сам пришел да посмотрел на болящую.
Так‑то старому скоро и дойти! Идет и, кажется, все на одном месте; станет поспешать, задыхается, ноги не служат, хоть совсем упасть. Жалеет Наум, что не разбудил кого из батраков, спавших на гумне, в соломе; так что ж? Хоть бы и скорее дошел, так не умел бы так всего рассказать; а как бы цирюльник не захотел идти, то батрак не умел бы его и упросить, как сам отец.
Солнышко поднялось, когда Наум добрел к цирюльнику. Пока его разбудили, потому что он был себе уже богат, а через коровью оспу стал уже ходить в таком кафтане, как и господа; так надо туда же за господами долго утром спать. Вот, пока согрели ему самовар, пока он напился того чаю, закуривая трубкою, как наш исправник, пока‑то, потягиваясь, вышел к Науму, так уже было довольно светло. Да уж за то спасибо, что, как расспросил, чем больна Маруся, так вдруг и собрался, схватил скорее что‑то за пазуху, да взял склянку с чем‑то, да и говорит:
– Наум Алексеевич! Худо дело, надо поспешать как можно. Не поскупись нанять извозчика. Мне ничего проходиться, да нужно поспешать.
Наум тотчас бросился, взял извозчика, и что есть духу поехали с цирюльником домой.
Как осмотрел цирюльник Марусю, так даже зацмокал. Стал ее расспрашивать, где и как у нее болит? Так она за кашлем и слова не скажет. Цирюльник покачал головою, да и говорит себе тихонько:
– Овва! Худо дело!
А Наум, это услышавши, да и руки опустил…
Бросился цирюльник и как можно поспешает, да и бросил ей кровь из руки, после развязал склянку, а там все пиявки, да и припустил их к боку. Пока то да это делалось, Наум так, что ни живой ни мертвой; то пойдет, то станет, то сядет, да все, вздыхая, руки ломает; а пуще то его смутило, что цирюльник был невесел. А Настя? Бедная Настя! Та и нужды нет. Она там около Маруси и помогает, и держит, и что надо делает, и так справляется, что как будто и не была больна. Так‑то, великое горе и беда как постигнет, то уже меньшее и забудешь и не уважаешь его.
Управившись, цирюльник вышел в сени отдохнуть. Наум пристал к нему с расспросами.
– Худо дело! – сказал ему цирюльник. Наум так и бросился ему в ноги и плачет и говорит:
– Приятель мой, Кондрат Иванович! Делай, что знаешь, только не погуби моего дитяти!.. Не положи меня живого в могилу!.. Век буду родным отцом звать! Бери у меня, что хочешь, бери все имение… Только спаси Марусю!..
Цирюльник даже заплакал и говорит:
– Друг мой, Наум Алексеевич! Разве же мне не жаль своей кумы! Что бы то я делал, чтобы вылечить крестную мать моих деток! Да как нет Божьей воли, так наш брат, хоть с десятью головами, ничего не сделает!
– Так моей Марусе не жить? – даже вскрикнул Наум.
– Один Бог знает, – сказал цирюльник да и пошел опять к больной. Посмотревши на нее и подержав за пульс долго, говорит:
– Молись, Алексеевич, Богу! Когда заснет, то не об чем и тужить. Вот тихонько все и отступили от нее, чтоб ей не мешать спать…
Так куда ж то! Только что как будто стала дремать, как поднимется кашель, да пресильнейший, так и подступает к груди и дышать ей, сердечной, не дает; а тут и в бок снова начало колоть.
Долго того рассказывать, как она три дня так страдала! Что цирюльник таки лечил, а то еще он и немца привозил; и тот и пластырь к боку прикладывал, и чего‑то уже не делал… Так нет легче, да и нет! И что далее, то еще хуже было.
Наум давал им волю: что хотели, делали. А сам, запершись, все Богу молился, бросится на колена, руки ломает и, как положит поклон, да с полчаса лежит и все молится:
– Господи милосердый! Не осироти нас! Не отнимай от нас нашей радости! Лиши меня всего имущества, возьми меня, старого, немощного, возьми меня к себе…
Потом и прибавит:
– Но да будет воля твоя святая со мною, грешным! Ты все знаешь, ты и сделаешь все лучше, нежели мы, грешные, располагаем.
Приступит к немцу, просит, руки ему целует… Вынес шкатулку с деньгами, а в ней, может, было ста три рублевиков, и просит:
– Бери, говорит, сколько хочешь, все деньги возьми, все имение возьми; всего лишусь, в нищие пойду – только вылечи мое дитя: она у меня одинешенька… Без нее к чему и мне жить? Не будет мне никакой радости!.. Кто меня досмотрит?.. Кто?..
Да так и зарыдает.
Нужды нет, что немец, да и он заплакал, и хоть бы копеечку взял. В последний раз, как был и опять чего‑то ни делал, а потом сказал:
– Ничего не можно сделать! С тем и поехал.
Молился Наум, молился – и как‑то уже плакал! Так и обливается слезами. После вышел из комнаты, посмотрел на Марусю, видит, что она как та свеча догорает, перекрестился и в мысли говорит себе:
– Господи! Твоя воля святая! Прости нас, грешных, и научи, что нам творить и как тебе повиноваться!
Да с сим словом и пошел.
Идет и за слезами света не видит. Позвал священника; тот даже удивился, что такая здоровая девка, три дня как заболела, а уже и на Божией дороге.
Пока священник пришел со святынею, Наум воротился и, крепясь, чтоб не плакать, через великую силу говорит Марусе:
– Доню! Причастим тебя; не даст ли Бог скорее здоровья!
– Я этого хотела просить… да боялась вас потревожить… И уже здоровье!.. Разве спасения души… когда б только скорее!.. – едва могла это проговорить Маруся.
Бросилась Настя, прибрала хату и сени, а Наум затеплил свечу и ладаном покурил, как вот и батюшка пришел.
Пока Маруся исповедовалась, Наум с Настею и кто еще был из соседей вышли в сени. Вот Настя и говорит мужу:
– На что ты ее так потревожил? Она теперь подумает, что уже совсем умирает, когда призвали священника?
– Что же, старуха, будем делать? – тяжело вздохнувши, сказал Наум. – А каково ж было бы, как бы она умерла без покаяния?
– Да что же ты, старый, говоришь? Где ей еще умирать? Еще только сегодня четвертый день как порядочно занемогла.
– Але! Четвертый! У Бога все готово: его святая воля! То я еще скорее ее умру, нужды нет, что она уже на ладан дышит, – сказал Наум, да и отошел, горько заплакавши, и говорит себе тихонько:
– И когда б то Господь послал свою милость!.. Воля твоя, Господи! Задумалась и Настя, да и размышляет:
– Правду ли же то Наум говорит? Как‑таки, ни горевши, ни болевши, да и умирать? Хоть бы недели две проболела, а то…
Тут кликнул священник, чтобы все вошли в хату, будет ее приобщать. Наум, сам чуть живой, еще смог подвести ее до Святого причастия… Маруся приняла тайны Христовы, как ангел Божий! Потом легла, перекрестилась, подвела глаза вверх и весело проговорила:
– Когда мне… такая радость здесь… после Святого причастия… что же будет в Царстве Небесном? Прими и меня, Господи, в Царство твое Святое!
Священник, посидевши и поговоривши из Писания, пошел домой.
Немного спустя, что у Маруси кашель как будто бы перестал, и она уже хотя и не стонет и будто бы спит, так в горле стало крепко хрипеть, а в груди как будто клокочет… Вот Настя и говорит старику:
– Да, ей‑богу, она не умрет, видишь, ей легче стало.
– Молчи да молись Богу! – сказал ей Наум, а сам даже трясется. – Теперь, – говорит, – ангелы святые летают над нею. Страшный час тогда настает, как праведная душа кончается. Нам, грешным, надо только молиться Богу!
– Господи милостивый! Ты сам боишься, да и меня пугаешь, – так говорила Настя, не примечая своего несчастья, а Наум все хорошо видел и знал, что к чему и после чего что идет, да и говорит:
– Если б то Бог милосердый сотворил такое чудо!
Потом затеплил страстную свечу, поставил перед образами, а сам пошел в комнату… и что‑то уже молился! Куда‑то ни обещал идти на богомолье! Сколько имущества раздать на церкви, нищим…
Как вот Маруся довольно‑таки громко проговорила:
– Таточко!.. Матинко!.. А подойдите ко мне…
Вот они и подошли. Наум видит, что Маруся совсем изменилась в лице: стала себе румяная, как заря перед восходом солнца; глаза, как звездочки, блестят; весела, и от нее как будто сияет. Он знал, к чему это приходит, вздрогнул весь, скрепил сердце, а слезы знай глотает да мыслию только так помолился:
– Час пришел!.. Господи! Не оставь меня!.. Маруся им и говорит:
– Батечко, матинко, мои родненькие! Простите меня, грешную!.. Попрощаемся на сем свете… пока Бог сведет нас вместе в своем царстве.
Тут стала им руки целовать; а они так и разливаются, плачут и ее целуют. Вот она и говорит им опять, да так приятно и с веселою улыбкою:
– Благодарю вас, мои родненькие, что вы меня любили… и лелеяли… Простите меня; может, когда вас не послушала… или сердила… Мне Бог грехи простил… Простите и вы! Не печальтесь очень обо мне; это грех… Помяните мою грешную душу… Не жалейте имущества; все земля и пыль… Полно же, полно, не плачьте… Видите, как я весела!.. Там мне будет очень хорошо!.. Когда‑нибудь надобно же было умереть… Мы недолго будем розно; там год, как часочек… Видите, я не жалею за вами, потому что скоро увидимся… Васи… ох! Василечка моего, когда увидите, скажите, чтоб не грустил… Скоро увидимся… Я его очень, очень любила!.. Орешки мои, когда умру, положите мне в руку, а платок… возвратите ему!.. А где вы? Я что‑то вас не вижу… Таточко! Читай мне… громко молитвы… а ты, матинечка, крести меня… по… бла… госло… ви… те же ме… ня…
Наум стал читать молитвы, а Маруся силилася, но не смогла за ним и слова сказать. А он, что проговорит слово, то и зальется слезами! Переплачет и опять читает. Настя перекрестила ли раза два, да и изнемогла, и тут же упала. Соседка дала Марусе в руки свечу и уже насилу расправила пальцы, потому что окоченевала уже… Вот уже и дыхания ее не стало слышно… Наум поклонился, да над ухом ее громко читает: «Верую во единого Бога» да «Богородицу»… Как вот вдруг она, глядь глазами, да и сказала громко:
– Слышите ли вы?.. Что это такое?..
Наум упал на колена и говорит:
– Молитеся все! Ангелы прилетели за душою ее! Потом Маруся еще спросила:
– Видите ли вы? – да и замолчала… Вздохнула тяжело, проговорила: – Мати Божия! Приими…
И успокоилася навеки!..
Наум вскочил, всплеснул руками, поднял глаза вверх и стоял так долго. Потом упал перед образом на колена и молился:
– Не оставь меня, Господи, отец милосердый, в эту тяжкую годину! Целый век ты меня миловал; а на старости, как мне надо было в землю ложиться, послал ты мне такое тяжкое горе! Укрепи меня, Господи!.
Бросился к Марусе, припал к ней, выцеловал ей руки, щеки, шею, лоб, все приговаривая:
– Прощай, моя донечка, утеха, радость моя!.. Увяла ты, как садовый цветочек, засохла, как былинка! Что я теперь без тебя остался? Сирота, пуще малого дитяти. Об дитяти жалеют, дитя присмотрят; а меня кто теперь приглянет?.. Теперь ты в новом свете, между ангелами святыми; знаешь, как мне тяжко, как мне горько без тебя; молись, чтоб и меня Бог к тебе взял… Закрываю твои глазочки до Страшного суда!.. Не увижу в них больше своей радости! Складываю твои ручки, которые меня кормили, прибирали, обнимали…
Он бы и долго около нее убивался, так тут соседка подошла и говорит:
– Пусти, дядюшка! Ты ее уже не подымешь, а вот пришли девушки убирать Марусю; ты иди да давай порядок; видишь, Настя бесчувственная тоже лежит.
Наум стал над Настей, опять горько заплакал да и говорит:
– Вставай, мати! Дружечки пришли; пускай убирают к венцу нашу невесту, а я пойду приготовлять свадьбу!..
Пришедши к священнику, не мог и слова сказать, а только так плачет, что и господи! Священник тотчас догадался, да и говорит:
– Царство ей Небесное! Праведная душа была, упокой ее, Господи, со святыми!
А помолившись, стал, пока сошлися дьячки, успокаивать Наума; потом вошли в церковь; священник служил панихиду и по душе велел звонить на Непорочны, как по старом и почетном человеке; да и постлал сукно, ставник и велел читать над нею псалтырь.
Вошедши Наум в церковь, так и упал пред образами да и молился, что‑таки за упокой души своего дитяти, а то‑таки все взывал:
– Господи милосердый, дай мне разум, чтоб я при такой тяжкой беде не прогневал тебя не только словом, но ниже мыслью!
Как же запели «Вечную память», так и сам почувствовал, что ему как‑то стало легче на душе, и хоть и жаль ему дочери, что уже и говорить – крепко жаль! – да тотчас и подумает:
«Воля Божия! Она теперь в царстве; а за такое горе, что мы теперь терпим, Бог и нас сподобит с нею быть».
Бодро дошел до дому. Уже Марусю одели и положили на лавке, подле окна. Стал Наум над нею, помолился, сложил руки накрест да и начал говорить:
– Доненька моя милая! Марусенька моя незабытная! Что же ты не глянешь карими своими оченьками на своего батеньку родного? Что же не бросишься обнять его ручками?.. Что же не проговоришь к нему ни словечка?.. Ты же меня всегда так встречала… а теперь… закрыла свои глазоньки, пока узришь Господа на Страшном суде; сложила ручки, пока с держимым теперь тобою крестом выйдешь из гроба навстречу ему; скрепила уста, пока с ангелами не станешь хвалить его!.. На кого же ты нас оставила?.. Взяла наши радости с собою; кто нас будет веселить такою добротою, как ты?.. Кто нас, как былинок в поле, будет присматривать?.. Кто уймет наши горючие слезы?.. Кто оботрет нам запекшиеся уста?.. Кто в болезни промочит нам засохший язык?.. Не повеселила ты нас, живучи со своим Василем!.. Не порадовала нас своею свадьбою!.. Берешь свое девство в сырую землю!.. Зато подруженьки украсили твою русую косу, как к венцу: ленточки на голове навязаны… цветочками убраны… и с правой стороны тоже цветок; пусть люди видят, что ты девою была на земле, девою и на тот свет идешь…
Какой собрался народ, а его таки была полнешенькая хата, и в окна многие смотрели, так все навзрыд и плачут!.. Да и как можно было утерпеть, глядя на человека, что совсем в старости, седого как лунь, немощного, стоит над своим дитятею, что одним‑одна была ему на свете, и ту пережил, и ту в самом цвете хоронит, а сам остается в свете со старостью, с недугами, с горем, один себе со старухою до какого часа!.. Какая их жизнь уже будет!.. Да что и говорить! Да какое же еще и дитя! Если бы уже какая‑нибудь, так себе, так бы и сюды, и туды; а то ж девка не то что на все село, да вряд ли где и близко была ли такая? Богобоязливая, богомольная, ко всякому делу прилежна, послушная, покорная, учтивая, тихая, разумная, а что уже красивая, так уже нечего и говорить. И что‑то: кто и знал ее, кто и не знал, то всяк любил и уважал; и как услышали, что она умерла, то все, и старые, и молодые, и малые дети, все жалели об ней, и сбежались смотреть на нее, и тужить по ней.
О старой Насте уж нечего и говорить: не смогла она не только что порядок давать, да и с места не вставала: все сидела подле покойницы и уже не плакала, потому что и слез не стало, а только вздыхала и ни полслова не могла, оплакивая, приговаривать.
Послушав псалтырь, что дьячок читал, Наум сел подле своей старухи, да и говорит:
– Что, старуха? Управились мы с тобой? Собирались свадьбу играть, как вот похороны! Ох‑ох‑ох!
– Это нам за грехи наши Бог наказание послал! – сказала ему Настя.
– За грехи, – сказал, подумавши, Наум, – есть ли такое наказание, чтоб нам можно бы удовлетворить за наши грехи?.. Что день, что час, мы тяжко согрешаем пред Господом нашим; так чего же мы достойны?.. Как бы отец наш небесный поступал с нами не по милосердию, а по правде своей святой, так мы бы и давно недостойны и на свет смотреть. Меры нет милосердию.
– Зачем он взял от нас одну нашу радость?.. Что мы теперь будем?
– Зачем? Глупая, глупая! Зачем взял? Чтоб дитя доброе, за доброту и ему милое, поживши в этом злом свете, да видевши других, не пошло вслед за теми, кои не по его воле поступают: чтоб не стала и она такою, каких он не любит. А за худое и злое дитя Бог карает отца и мать; так мы и были бы за нее в ответе. А теперь, если наше дитя было доброе, зато и нам что‑нибудь Бог из грехов простит.
– На кого же мы теперь остаемся? И кто нас в старости да в немощах присмотрит? – еще‑таки спросила Настя.
– И я тоже думал с первого часа, – говорит Наум, – а после, по моей молитве, Бог такую мне мысль послал: не было у нас дитяти, сами по себе жили, будем и без нее. Ты скажешь: тогда были молоды да здоровы, а теперь старые, не сможем работать на себя… Настя, Настя! И в молодые лета не сами по себе мы и жили, и работали, и пропитались – Бог нам помогал; он же нам и теперь не даст погибнуть. Поживем еще, потерпим еще за грехи на сем свете; по его воле придет и наша година. Ты мне закроешь глаза, а тебя тогда, круглую сироту, в беде еще и лучше не оставит тот, который и малейшую мушечку призирает, да и соберет нас вместе, и наша Маруся нас там встретит. Когда же нибудь настанет этот час; не сто лет будем тут бедствовать… Да хоть бы и сто лет, хоть бы и больше, и хотя бы еще горшую беду нам Бог послал – если еще горше этой! – так может ли все то сравняться против того, что нам будет у Господа милосердого и где теперь наша Маруся? Полно же, полно, не плачь, да давай порядок. Живое думает, так и мы: надо все приготовить, как прилично и как только можем мы устроить и за душу, и за славу нашей Маруси.
Стало к вечеру. Под навесом знакомый маляр красит гроб, да что за славный гроб! Дубовые доски, да толстые, да сухие, словно железо, да и сделано чисто, как столярной работы, потому что и мастера, что его делали, жалея об Марусе и любя Наума, делали его со всем усердием; а как еще маляр вычернил его, да на крыше намалевал крест святой, да кругом написал слова всякими красками, в головах ангела Божьего, а в ногах изображение смерти, с костьми, да так живо, что как настоящая смерть, так такой гроб! Хоть бы и всякому доброму человеку привел Бог такой иметь. В хате и в комнате женщины приготовляли: то муку сеяли, то тесто месили, то лапшу крошили, то птицу резали; а народ то подле мертвой, то подле открытого окна, что над нею, смотрел; а старики от горя так уже изнемоглися, что даже слегли… Как вдруг крик! Кто‑то крепко застонал, даже закричал… Народ за окном тоже крикнул: «Василь, Василь!» – и расступился. Наум, услышавши это, вскочил… Глянул в окно… Лежит бедный Василь подле окна, точно мертвый совсем…
В то время, как звонили по душе Марусиной, ехал мимо церкви сердечный Василь и как можно поспешал к хозяину с радостью, потому что все сделал, как только лучше можно было, и вез ему великие барыши. Как едет – и слышит, что звонят: вздрогнул крепко, как будто ему кто снегу за спину насыпал, в животе стало холодно, и на душе такая скорбь пала, что и сам не знал, что он такое стал. Перекрестился и сказал:
– Дай Бог Царство Небесное, вечный покой умершему! – а сам погнал лошадей, чтоб скорее отдать отчет хозяину, да и к Марусе, и чтобы уже с нею не разлучаться до самой свадьбы.
Так вот какую свадьбу нашел Василь! А как увидел свою Марусю, вместо того, чтобы сидеть на посаде, лежащую на лавке под церковным сукном; хоть и убрана, и украшена, да не к венцу с ним, а в могилу от него идти! Как такую ее увидел, вскричал жалобно, застонал, побледнел, как смерть, да тут же и упал как неживой!..
Насилу и на великую силу спасли его. Уж и водою обливали и трясли… Так вот он глянул, обвел кругом глазами, да и сказал тихо:
– Маруся!.. Где моя Маруся?..
– И уже, мой сын, Маруся ни твоя, ни наша – Божия! – стал ему Наум говорить. – Оставила нас! Василь сидит, как окаменелый, и не видит, и не слышит ничего. Вот Наум подумал, видит, что его надобно разжалобить, чтоб только он заплакал, то ему и легче будет; вот и стал к нему говорить… Да как уже жалобно говорил, что я подумать так нельзя, как он ему все рассказывал! Как его Маруся любила, как грустила за ним, как заболела и, умирая, что поручила ему сказать… Василь, слушавши, как заплачет… зарыдает! Как бросится к ней… Припал, целовал ей руки… и не выговорит ничего, только:
– Маруся!.. Моя Марусенька!..
То оставит ее, плачет, то убивается да опять к ней… А народ таки весь… да что то, и малые дети, так и рыдают, глядя на него и на стариков, что и его оплакивают, как мертвого.
Вот так все было до вечера. Народ помаленьку разошелся, и уже ночью Наум, изнемогши совсем, немного вздремал. Пробудился, смотрит, что Василь и не думает отойти от умершей, стоит подле нее на коленях, да знай руки ее целует, да что‑то приговаривает с горючими слезами. Вот Наум ему и говорит:
– Отдохни, сын, хоть немного! Завтра тебе тяжкий день будет; соберися с силою. Видишь, я и – уж мне больше ее жаль – да я таки немного вздремнул, чтобы хоть мало голове легче было.
– Вам ее больше жаль? – говорит Василь. – Да как это можно и подумать? Я ее любил во сто раз больше, нежели вы.
– Уж этого не можно рассудить: ты говоришь, что ты больше, а я знаю, что я ей отец, стар человек, и уж у меня дочери не будет; а ты себе, как захочешь, невесту и завтра сыщешь…
– Отец, отец! – жалобно сказал Василь. – И вам не грех так говорить!.. И в какую пору, и в каком месте! – После посмотрел на него грозно из‑под бровей, да и стал, как будто не в своем уме, сам с собою разговаривать:
– Их правда… Скоро, скоро посватаюсь… да и женюсь… Соберетесь на свадьбу… Да не зовите попа… а может… нужды нет…
Слушая такие его речи, Наум крепко испугался, подумав, нет ли у него намерения, чтоб – сохрани Бог! – самому себе смерть причинить; стал его развлекать и рассказывать, какой это смертельный грех, чтобы против Божией воли искать смерти, и что такая душа не прощена от Бога в веки вечные. Потом стал его научать, чтобы молился Богу и чтоб положился на милость его… И много кое‑чего ему доброго говорил, потому что был очень умный, хоть и читать не учился, а в беседе частенько и священник не знал, что против него говорить; а дьячок так и в речь с ним не смел вступать.
Василь на все его речи стоял молча: то усмехнется, то насупится, то забормочет:
– Молиться? Молитесь вы?
А сам, видно, свое думал. Наум же, говоривши ему долго, подумал:
«Что ему теперь толковать? Он и себя не помнит. Пускай на свободе примусь за него и растолкую, чтобы иногда не погубил души своей».
Как только немного обутрело, тотчас собралися нужные люди во двор Наума, среди двора разложили огонь, женщины стали заниматься своим: приготовили котлы и горшки и варят в них борщи, лапшу, квасок, жареное мясо режут кусками; а там кутью в миски накладывают; да сытою разводят; горелку в бутылки разливают, чтоб потчивать; ложки перемывают, миски готовят; мужчины доски кладут, где сидеть и на которых обедать, и все готовят, как должно, чтоб и людям пообедать, и нищих накормить.
Стал день. Заблаговестили в большой колокол поважно, обыкновенно, как на сбор. Господи! Как повалил народ, так видимо‑невидимо! Что из своего села, а то из города поприходили и понаехали; да были‑таки и господа, чтобы видеть, как по старинному обряду, что уже теперь редко и употребляется, будут хоронить девку.
Как перестали звонить, вот от церкви несут святой крест и хоругви, за ними носилки, а там идут три священника и четвертый диакон, да все в черных ризах; а дьячков так десятка два. За народом же насилу протолпились к хате.
Наум, видевши, что все уже готово, стал отбирать людей; кого дружком, кого в поддружие, кого в старосты, женщин в свашки, и все по двое; девчонку взял в светилки, двенадцать парубков в бояре, а жениха не нужно было выбирать, потому что Василь, настоящий ее жених, был налицо.
Вот как отобрал всех, то и стал им кланяться и просит:
– Люди добрые, соседи любезные! Панове старики, жиночки пан матки, и вы, парубочество честное, и ты, девочка молоденькая! Не откажитесь послушать меня, старого, отца несчастного (а сам так и рыдает). Не привел меня Бог – воля его святая! – дочь замуж отдать, и с вами, приятелями, хлеб‑соль разделить и повеселиться, а сподобил меня, грешного, отдать ему единственную дочь, чистую и непорочную, как голубя белого. Собираюсь теперь похоронить ее девство, как велит закон и как слава ее заслужила. Потрудитесь за нею пойти в почете, проводите ее девство на вечную жизнь, не в новую хату и не до милого мужа, а в темный гроб и в сырую землю! Утешьте меня своим послушанием, и меня, старика, отца скорбящего, что свою утробу… – да хотел поклониться, да и упал на землю, и горько, горько зарыдал, а за ним и весь народ плачет.
После, вставши и отдохнувши, говорит:
– А где старая мать? Пускай раздает подарки сватам да снаряжает поезд.
Вот позвали Настю, а вместо нее поставили другую женщину, чтоб голосила над покойницею да приговаривала до какого времени нужно.
Не сама вышла Настя к почетным, а вывели ее, потому что уже совсем не могла. За нею вынесли сундук с подарками и открыли. Вот Настя прежде всего подозвала к себе девок, да и говорит:
– Не порадовалась моя душа, чтобы видеть, как моя милая Марусенька, ходя по улице, да собирала бы вас в дружки на свою радость, а привел меня Господь самой в старости, горькими слезами обливаясь, просить, чтобы проводили девство ее до темной могилы. Не досталося мне слышать ваших свадебных песен к моей Марусе, и вместо того увижу ваши слезы, что со мною станете проливать, как запоют «Вечную память»! Не прогневайтесь, что вместо свадебных пряничков или каравайных шишек дает вам мать несчастная, горькая, дает восковые свечи. Затеплите их, проводите мою Марусеньку и ведайте, как горят ваши свечки, так горит мое сердце от скорби великой, хороня единственную дочь – утеху мою… А сама остаюся в старости, как былинка в поле, и слезами умываюсь.
Тут и раздала им гривенные свечи и все зеленого воску.
Потом вынула тот рушник, широкий да долгий, да что‑то уже хорошо был вышит и что должен бы подостлан быть при венчанье под ноги молодым; тот навязали на святой крест, большой, что впереди носят.
А там перевязали дружка и поддружего прежде рушниками длинными, от плеча даже до земли, да все с вышитыми заполочью орлами да цветами; а потом и другими накрест белого полотна, длинными, аршина по четыре, и все обшиты. Такими же рушниками перевязали и свашек, да им еще прикололи к очипкам по цветку. Старост также перевязали рушниками, по одному, да хорошему. Светилке сделали меч, как на свадьбе бывает; навязали ласкавцев, чернобривцев, васильков, позолоченной шумихою калины и свечу ярого воска зажгли; мечь обвязали и светилку перевязали рушниками, также хорошими и все вышитыми. Боярам нашили на шапки шелковые цветы и правые руки перевязали платками, все бумажными, красными, как один, что рубля по полтора каждый. Тот платок, тоже бумажный, что располагали молодым руки при венце связать, тот отдали на серебряный крест, что священник в руках несет; а таки, кроме того, каждому священнику и диакону на свечки дали бумажные платки синие и всякому дьячку дали по простому платку. Ковер большой, да хороший; положили на крышку гроба, а другой, коц, важный, с разводами и в средине большой орел, так тот положили на носилки под гроб; и чтобы всё то пошло на церковь Божию за душу умершей.
Потом Настя стала раздавать из сундука все, что было: что девичье – плахта ли, или запаска, рубашки, платки или что‑нибудь такое – раздавала убогим девкам да сиротам, что ни отца, ни матери и что им негде взять; а женское, то серпянки, то белые очипки, то платки на голову, что было приготовлено для ее дочери, таким же женщинам, вдовам, все убогим, так что, какой то был большой сундук и полнехонький, так хотя бы что‑нибудь осталось: все раздала и сундук отдала на церковь Божию; и перины, и подушки, и рядна – все сбыла за Царство Небесное Маруси и за душу свою и Наумову; а потом и говорит, перекрестившись:
– Слава тебе, Господи, что было что раздать за душу моей милой Марусеньки и обделить добрых людей. На что мне ее приданое, когда я и ее лишилась!
И переплакавши говорит:
– Где же еще наш молодой?
Вот его и привели к ней. Обняла она его крепко; целует; плачет и приговаривает:
– Зятек мой милый!.. Сыночек мой любезный!.. Как порох в глазе, так ты мне остался. Вот же твой сватаный платок; без тебя Маруся все его подле сердца носила, а, умирая, заповедала надеть его тебе при ее похоронах… Не забывай моей Маруси и того, как она тебя верно до смерти любила!.. Не забывай моей с отцом старости!.. Не оставляй нас… Присмотри нас в немощах!.. Некому нам будет и глаза закрыть, и помянуть нас!..
Василь бледный‑бледный, как настоящая смерть; волоса ему склокочены; глаза, словно у мёртвого – смотрят и ничего не видят; руки как судорогами сведенные, а сам трясется, как лист; не помнил, как тот платок привязали ему к поясу, и насилу мог проговорить к Насте: «Маточко родненькая!..» – да больше ничего не мог и сказать. Вот Настя, прицепивши платок, перекрестила его да и говорит:
– Бог тебя, мой сыночек, сироточка, вдовец без венца, благословит и Матерь его Святая на все доброе, только не покидай нас!.. – сказавши это, пошла голосить над дочерью.
Вот, как совсем управились, священники начали петь, что должно. Бояре положили Марусю в гроб, а дружки поправили на ней косы да цветочки и на голову еще положили веночек – потому что ещё не была венчана, – который сами сплели из желтых гвоздиков да ромашки и из разных цветов.
Сердечный Наум, едва ноги передвигая, а еще‑таки хотел закон исполнить, подошёл к гробу, перекрестил Марусю и говорит:
– Поздравляю тебя, Марусенька, на новоселье!.. Бог послал тебе этот дом, почивай в нем. Пусть ни один злой человек не потревожит твоих костей ни руками, ни языком; чтоб так тихо, как теперь лежишь, пролежала до Страшного суда и с радостью встала с сим святым крестом.
После этого бояре и понесли гроб из хаты, а Наум таки еще вслед, хоть горько плачет, а еще усилился сказать:
– Прощай, Маруся, из моего дома! Недолго ты у меня гостила, но с тобою всегда была радость… Ты не воротишься вовек, и я не буду иметь радости также вовек!..
Вот и понесли: спереди всего святый крест с хоругвями, потом крышка с носилок, церковным сукном покрытая, – несли четыре мальчика, как ангелы, и у них платочки; затем крышка с гроба, ковром покрытая, а несли ее четыре боярина; за ними священники со свечами и диакон с кадилом, а там дьячки, да так хорошо и трогательно поют, что хоть не хочешь, а плачешь. За ними пошли дружки попарно, все в белых свитах и только одни черные ленты положены на головах, без всякого наряда, и у каждой в руках зеленая свеча пылает. За дружками шла одна себе светилка с мечом; за нею две свашки, потом дружко и поддружий, а за ними уже несли гроб бояре; а Василь, как жених, шел с правой стороны, идет на превеликую силу и как будто и не он; ни до чего ему нет дела; что ему скажут, то и делает и идет туда, а глаз со своей Маруси не сводит… А она, моя сердечная! Лежит, моя голубочка, тем серпянком, что должен был ее на свадьбе покрывать, вся покрыта, а только лицо не закрыто, и кажется, что она, лежа, свысока поглядывает везде; да еще, как она хорошо умирала, так и улыбка у нее на лице осталась, и она как будто усмехается и утешается, что ее так хорошо хоронят.
Василь, может, не сошел бы с места, потому что у него и памяти не было; так его вели два старосты в рушниках под руки.
За гробом шли или вели соседи и приятели Наума и Настю, что так и разливаются, как та река. А колокола? Так, господи! Не перестают и всё звонят. А народу, народу! И за гробом, и подле гроба, и впереди по улице, и по плетням и воротам… что‑то! И сказать не можно, сколько их там было.
Пока донесли к церкви, то двенадцать раз останавливались читать Евангелие и всякий раз подстилали бумажный платок.
Отслуживши в церкви службу Божию и похороны, как следует, понесли тем же порядком и на кладбище. Как стали опускать гроб в могилу, от Насти подали двадцать аршин неразрезанных рушников, да на них и впустили гроб… и что‑то! Весь народ так и рыдает, а Наум бросился на колена, поднял руки вверх да и молится:
– Господи праведный! Твоею волею осиротел я, старец немощный! Тело моей дочери отдаю матери нашей – земле, а душу прийми в царствие свое… и не оставь меня, грешного!..
Потом стал читать «Отче наш», даже пока совсем опустили гроб и священники молитвою запечатали могилу. Тут Наум встал, взял земли горсть… трясется, сердечный, да плачет‑плачет! Бросил землю в могилу и говорит:
– Дай нам, Господи, в одном царстве быть с нею!.. Прощай, Маруся, в последний раз. Пусть над тобою земля пером!
То ж и Настя так сделала. Как же пришлось Василю кидать, схватил земли горсть, как зарыдает, затрясется! Пальцы ему свело и руки не может расправить, чтобы бросить в могилу… Дрожал, дрожал и упал без чувств.
Тут весь народ, каждый хоть по горсточке, кидали землю в могилу, чтобы быть с ней в одном царстве; а потом бояре лопатами засыпали, и совсем кончили, и верх вывели, и крест высокий да толстый и зеленою краскою выкрашенный в головах поставили.
Вот и вся Марусе память!..
Пришедши домой, священники, весь народ и трудившиеся стали приготовляться обедать. Настя первая хватилась:
– Где же наш Василь? Пускай мой голубчик, жених‑вдовец, пускай садится на посад сам себе.
Василя нет! Сюда‑туда, где Василь?.. Нет нигде…
Искали, искали… нет! Да уже один старик сказал, что поднял его на кладбище, и тряс, и водою брызгал, и на превеликую силу он очувствовался и, отдохнувши немного, сказал, что пойдет проходиться. Человек пустил его и пошел за прочими, а где уже он девался, он не усмотрел.
Бросились бояре, кто попроворнее, искать его: искали и на кладбище, и в бору, и где‑то уже его не искали… Нет, да и нет! Нечего делать – без него пообедали.
После обеда, как все, благодаря Наума и Настю и поминаючи Марусю, разошлись, и как уже дома все поприбирали, послал Наум в город к Василевому хозяину, что не там ли он? Не было и нет! Послал к родным… Не слышали и не видели.
Наум и Настя делали помины и в третий, и в девятый дни; также и в двадцатый, и в сороковый, как должно по‑христиански… И что за обеды были! На все село. Много и нищим милостыни подавали. Василя ж не было, да и не было! И слух о нем запал! Наибольше тужит за ним Наум, боясь, чтоб он сам себе смерти не причинил. Горюя об этом, часто плакал, и утро и вечер молился за него Богу, чтоб сохранил его и на разум наставил, и возвратил бы его к нему, чтоб было кому присмотреть их в старости.
Уже и год прошел после Маруси. Старики отпоминали ее как должно, и попам заплатили за сорокоуст, что нанимали в трех церквах и в четвертом монастыре, и дьячкам за псалтырь, что шесть недель, пока Марусина душа летала вокруг ее гроба, читали над ним. Старая Настя тужит, как будто сегодня похоронила дочь, а Наум все только успокаивает ее и говорит:
– Что ж делать! Молись Богу! Перенесем здесь, будет хорошо там! Его святая воля! Вот Василя мне жальче, что – не дай бог! – не пропал ли он и с телом, и с душою!
Сам же Наум всем хозяйством распоряжал и все собирал; а что смог, то и сам, не ленясь, работал. А только лишь соберет чего хоть немного, так раздает бедным и неимущим. Всех обделяет.
Станет было Настя говорить:
– Да чего ты так хлопочешь? На что нам это? Есть ли оно или нет – все равно. Век наш – день!
– Да хоть бы и час, – говорил Наум, – не себе я работаю, не для себя приготовляю. Все в руках Бога милосердого, все его, а я только работник его. В его святые руки передаю через нищих божиих. Грех лежа хлеб есть; пока смогу, должен работать и бедным отдавать. Повелит идти к Марусе – пойду, хваля его; а кому это останется, тот спасибо скажет и отпоминает нас, когда захочет; а не захочет, как хочет; я же, пока во мне сила, свое дело делаю…
Прошел уже и другой год. На третьем пришел к ним человек из города, который в то лето ходил в Киев, да и говорит:
– Кланялся вам ваш Василь!
Наум так и вскрикнул от радости: где ты его видел? – да и подозвал Настю (которая уже от старости стала худо слышать), чтобы поближе подошла слушать про Василя. Обрадовалась и Настя, потому что и она очень тужила, что не было о нем никакого слуха; подсела к тому человеку и просила, чтоб громче рассказывал, где он его видел и как он поживает.
Вот человек и говорит:
– Видел его в Киеве, и уже он не Василь, а… отец Венедикт…
– Как это так? – вскричали оба старика.
– А так, – говорит человек, – что он там постригся в монахи.
– В монахи? – сказали обое, да и стали Богу молиться и благодарить, что навели его на путь спасения.
– Он в **** монастыре и уже диаконом, и при мне, – так‑то рассказывал тот человек, – служил службу Божию. А как расспросил меня, что я с этих мест и вас знаю, так зазвал меня к себе и говорил:
– Кланяйся им, я их, – говорит, – как отца и мать почитаю, и когда служу, каждый день на Божией службе их и умершую дочь их поминаю; и сколько даст бог веку прожить, всякий день буду их поминать. Через их молитвы Бог меня спас и вырвал из рук диавола: как умерла Маруся, то я, грешный, подле нее поклялся самому себе смерть причинить; и как похоронили Марусю, я тихонько от них, чтоб меня не остановили, пошел куда зря, взявши только горсть земли с Марусиной могилы, чтобы хоть с одною землею, что ее покрывает, вместе лежать. Как шел и куда, чрез целый день и ночь и опять день, я ничего не помню. Опомнился уже над рекою. Стою на утесе, а какие‑то два монаха меня крестят и святою водою окропляют, да говорят мне премудрые речи. Долго того было, пока я, говорит Василь, в разум пришел. Потом меня те монахи привезли в Киев в **** монастырь. Вот меня тут приняли и долго утешали, и после, как получено от общества увольнение, то и постригли в монахи, а потом и диаконом поставили. Кланяйся же, – говорит, – моим родителям; вот им и просфира святая, и пускай прибудут ко мне, когда еще проживу на свете, потому что только моей и мысли, только и помышления, чтоб скорее быть вместе с Марусею.
Взял Наум просфиру, поцеловал да и задумался, а потом и говорит к Василю, как будто он тут перед ним стоит:
– Ведь же ты теперь отец Венедикт… Ты служишь службу Божию… Чего же ты спотыкаешься? Эй, молись, горячо молись! Помни, что в «Отче наш» читаешь: «Да будет воля Твоя и избави нас от лукавого!»
На том же месте и в тот же час обещался Наум со старухою в Киев ехать. Бог их туда принес. Пошли по монастырям; тотчас в **** спросили про диакона из таких‑то мест, по имени отца Венедикта. Вот им монах и говорит:
– Помяните его уже заупокой! Он и пришел немощной, да‑таки себя и не поберегал; не слушал никого, искал болезней и заморил себя совсем. Потом чахнул, чахнул, да вот недели две как и умер. Да еще‑таки от суеты не избавился: умирая, убедительно просил, чтобы ему в гроб положили какую‑то землю, что была у него в платке завязана; а платок шелковый, красный платок, просил положить ему под голову. Но как закон запрещает иноку такие прихоти, то мы и не исполнили его, грешного, же лания.
Тяжко вздохнул Наум, после доискался его могилы и, пришедши с Настею, просил петь тут по нем панихиду и в грамотку свою записал его.
Долго, долго стоял Наум над могилою его. После вздохнул, перекрестился и сказал:
– Дай, Господи милосердый, чтоб ты там нашел нашу Марусю!..

Праздник мертвецов

Посвящается Казаку Владимиру Луганскому 

Был себе муж да жена. Мужа звали Никифором, а жену Приською. Она была хорошего рода и одним‑одна дочь у отца очень богатого; было всякого имущества, а сына не было – только дочь. Отец ее, подумавши, да взял сироту, этого Никифора, вместо своего дитяти, да и выкормил его, и присмотрел и на разум наставлял. А Никифоров отец да был себе большой бездельник; спился и свелся ни к чему, да когда‑то под плетнем пьяный и околел; жена – одно то, что не имела ничего, а другое, не умела работать – пошла по‑под окнами; а мальчика, Христа ради, взял, как я говорю, Приськин отец. Так что ж? Недаром говорят: недалеко откатилось яблочко от яблони; у Никифора была вся натура отцовская. Воряга такой, что ни с чем не расстанется, и цыгана проведет, и нищего обокрадет. А пить? Так не перепьет его и Данилка, вот что у того барина, что подле нас живет да что за его каретою на запятках трясется в изукрашенном кафтане да в обшитой шляпе, как тот вареник свернутой. Тот ужасно пьет, а Никифор еще и горше его! Еще же таки пока холостым был, то и сюда и туда: пьет было, ночь прогуливает, с парубками бурлакствует, а днем как стекло перед хозяином и работает, что надо, во всяком деле слушает и уважает старика. Когда же было его на вольной или на вечерницах прибьют порядком, потому что такой был себе задорный, что ко всякому так в глаза и лезет, как та оса, – хоть бы тебе десятский или сотский, да‑таки и самому атаману не очень уважал, так и свяжется – ну, так и известно, что ему ото всех и доставалось. Да еще, на беду себе, был ростом невелик, тщедушный, да и силы было не больше, как у слепой поповой кобылы, что было не сможет в Филипповки поповских хаптур по селу возить. Так с кем ни свяжется, то всяк его прибьет и прав. А иногда против кучи один пойдет, так тут уже доставалось ему на орехи; рожу ему разобьют, волоса оборвут; платье, а от богатого хозяина, так платье у него  было всегда хорошее  – разорвут, да таких ему тусанов надают, да так ему бока набьют, что насилу перед светом  домой на четвереньках долезет. 
Так что ж? Перед хозяином отолжется: то ночью пчелиного роя ловил – так пчелы ему все лицо искусали; то ведьма ночью приходила хозяйских коров доить, а он начал отгонять, а она превратилася собакою, да бросилася на него и платье ему порвала и всего исцарапала. То, было, старик и верит, и лечит его, да еще от перепугу, чтоб не заболел, и горелочкою его потчивает. Вот нашему Никифору это и на руку! Лежит на печи, да охает, да горелочку тянет, как будто и добрый, а около него все и нянчатся. Вот так точнехонько, как бывает, что нежная себе жена да пожелает новой запаски, да пристанет к мужу:
– Купи, да и купи; хотя пропади, а да купи, а то умру! – да и ляжет на печь и начнет всякой вздор говорить, будто в жару. Он, сердечный, тут со знахарками и с ворожеями около нее управляется, а те, известно, деньги берут, а ему говорят:
– Купи ей, чего желает, а то умрет! Он к ней:
– Чего тебе хочется? Говори!
Тут она и начнет выдумывать: и пряников, и моченых яблок; а далее, как уже видит, что муж истратил немалую сумму денег, то уже тогда и закричит что есть мочи:
– Купи новую запаску!
Бедный почесывает затылок, и хотя те деньги надо было нести в волостное правление, отдать за подушное и за общественное, да уже нечего делать! Покупает запаску, чтоб в самом деле не умерла, – тогда этими деньгами на похоронах не управишься.
Вот так‑то прихотничал и наш Никифор. И что‑то! Что никто и не знал, что он такой бездельник, а не знавши, да и отдали за него Приську. А как после этого вскоре умер отец ее, а там и мать, то и остался наш Никифор сам себе господин.
Недолго же и хозяйничал. В три года все решил. Какая была скотина, сбыл, а денежки пропил; землю заложил, а деньги пропил; а что было кроме того, то от недосмотру само собою пропало. Пьет, крадет и ловится; бьется да судится. А известно, что только пойдешь с жалобами да с просьбами, так и надо: «придите, поклонимся», потому что сказано: без подпалки и дрова не горят. А как десятскому дай, сотскому дай, писарю дай, атаману дай, а все‑таки в волостное правление представят; не одним же есть хлеб; а как – не дай бог! – да в ту пору наедет заседатель, да – оборони бог от злого часа – с письмоводителем, так тогда уже и совсем пропал! Пишут‑пишут, берут‑берут, да только тогда пустят, как уже нечего взять; а то, когда осталися какие крохи, так еще и в суд отправят. Ну, там уже и аминь! Так надолго ли Никифору, при его глупой голове, стало всего тестового имения? Фить‑фить! Пошло все по добрым людям да по шинкам, и свелся ни к чему!
Сердечная Приська выкупала его не десять раз из‑под караула и из колоды, а раз пришлося выкупать из острога. Уж какой бы ни был, а все‑таки муж; некуда было с ним деваться! А через такие беды истратила все, что было у нее в сундуке из хорошего платья, и намисто, и дукаты, и кресты, и все имущество.
Тужила она, тужила; после надобно за ум взяться, чтоб с плеч всего не пропил ее пьяница. Ничего не говоря, стала его в хате запирать, а сама пойдет или полоть, или коноплю брать, чтобы было чем пропитаться. Что ж? Воротится домой, хата пустешенька! Проклятый Никифор вылез в окно, да ищи его! Надо ей броситься по шинкам; где пояс, где шапка заложены, выкупает, сердечная, на последние деньги! Потом отыщет его где‑нибудь в шинку под лавкою или под плетнем; разбудит, растолкает, тащит домой, и выговаривает, и бранит, а сама от злой беды только что плачет.
Потом, видевши, что его и брань не берет, и он знай свое продолжает: пить да пить! – нечего делать, думает: хоть грех на душу возьму, а уж не дам ему воли. Раз, привезши его с вольной, ввела в хату, заперла дверь да и говорит:
– А что, Никифор, а до чего ты меня довел? Брани не слушаешь, горя моего не уважаешь, пьешь в свою голову; пропил все отцовское имение, а через тебя и я все материнское истратила, то платя за тебя, то выкупая тебя из шинков; а теперь довел, что я, быв между людьми так как должно, теперь хоть за нищими ходить. Была я хорошего, честного рода, а как утопила свою голову, выйдя за тебя, природного пьяницу, так по тебе и я стала последнейшая в селе. Разве хочешь так пропасть, как и отец твой? Так пропадай же себе, как знаешь, а я знаю, что пока я жива, так не дам тебе воли таскаться да пьянствовать. До каких пор мне терпеть? Через закон пойду, а на своем поставлю.
Да засучивши рукава у рубашки и сказавши: «Хотя грех, хотя два жене мужа бить, а пусть Бог простит!» – с сим словом хряп его в рожу, а после в другое, в третье, в десятое, да за волоса, да кулаками, – а баба была себе здоровая, а он такой, что не на что было и смотреть, да еще перепился, так не смог и щепки поднять, не то, чтоб защититься от жены. А она его бьет, а она его тузит да знай приговаривает:
– Не пей, не пьянствуй, не пропивай добра, сиди дома, зарабатывай чем‑нибудь да корми и себя, и бедную жену… вот так тебе… вот так тебе, бусурману, католицкому, аспидскому мужу!..
Била‑била, даже устала и села на лавку и говорит:
– А чтоб тебе се и то, что ты меня и ко греху привел и уморил меня ни на что! Встань, говорю тебе (потому что уже сердечный Никифор даже не смог и стоять, да присел к земле), встань да кланяйся жене, чтоб я простила тебя, что ты так меня уморил.
Нечего делать Никифору! Кланяется, сердечный, просит жену, чтобы она его простила, бивши его, и обещался уже не пить и не уходить из дому, разве она его куда пошлет.
Отдохнувши, Приська простила мужа и говорит:
– Не тужи, сякой‑такой сын! За битого двух небитых дают да еще и не берут. А когда не будешь слушать, то вот тебе говорю, что еще буду бить; да после и пан отцу исповедываться буду, что против закона поступила.
Эге! Да наша Приська исправила мужа! Не то чтоб он уже вовсе не пил; не проливал казак, когда где попадалася чарка – да только в компании, на свадьбе ли или на крестинах; да уже не то чтоб ему таскаться по шинкам да за чарку горелки чертям душу отдавать. Сидит дома и со двора никуда! Взялся – нечего делать! – починять старые шубы, стала и копейка перепадать. Приська все собирает, да радуется и думает:
«С бездельника, может, что‑нибудь и доброе будет».
Вот так прошел Рождественский мясоед, прошла и Масленица. Что‑то уже хотелося нашему Никифору, чтоб как‑нибудь урваться да погулять на последних днях. Так вовсе не можно. Приська репьем так за него и держится, и не можно ему без ведома выйти из хаты; зипун, и сапоги, и шапка у нее в сундуке.
В самое заговенье, что на Великий пост, она ему говорит: «Поди‑ка, Никифор, к обедне, на этой неделе будешь говеть. Да смотри ж ты мне: чтоб ты из церкви тотчас был здесь. Когда придешь, то дам тебе обедать, а ведь у нас есть и вареники, я припасла и масла, и сметаны; а когда буду добра, то чарку горелки дам, да и заговеемся, как долг велит. Когда же не воротишься тотчас да пойдешь куда пить, то вот, божуся тебе, что такими толчками тебя накормлю, что будешь меня долго помнить!» – Дала ему зипун и шапку и проводила, все одно толкуя.
Пошел наш Никифор, да только же мы его и видели!.. Приготовила Приська и обедать, а его нет. Пообедавши, пошла к соседке, потом и домой воротилася, а его нет. Пополудничала одна, а его нет. Вышла посидеть на улице: каждого, кто шел, спрашивает:
– Не видали ли ее мужа?
Никто не видал. Уже и вечер, а его нет!.. Насилу лезет домой в поздний вечер, ни живой ни мертвый, и слова не выговорит: язык одеревенел, и сам себя не помнит, где он и что он есть на свете. Сопит да молчит, и глаз, заплывших ему горелкою, не раскроет.
– Побила меня лихая година да несчастливая, – тотчас крикнула на него Приська, – вот с этим дурнем, пьяницею, бродягою! Где ты там у аспида таскался? Еще, на удивление, как‑то добрел и нашел свою хату! Видишь, как нарезался, что и слова не проговорит! Бог дал людям заговенье, чтоб заговелися порядочно с женами да с детками; а я за слезами света не видела, сидя сама себе в хате, как в темнице. Вот же уверяю тебя, что опять примуся за тебя, да так тебя проучу, что и повек не возьмешься за чарку…
Так что ж?.. Хоть ему говори, хоть не говори, он ничего и не помнит.
И правда. Сидит Никифор да только вздыхает, а эта горелка из него дух прет; хочет что‑то сказать, так рта не разинет и языка не пошевелит, как будто он у него войлочный; только, как тот сыч, хлопает бровями, потому что глаз вовсе не видно; запали и слиплися.
Бранила его жена, бранила – как говорят – на все корки; после‑таки, сяк не так, жаль его стало: все‑таки был ей муж, а тут же и заговенье, – как‑таки не заговеться!
– Не хочешь ли ты ужинать? – спросила Приська. – Помнишь ли ты, какой сегодня день? Или, как собака, так и ляжешь?
А Никифор хотел что‑то отвечать да и не смог, а только громче засопел. А Приська все‑таки с ужином к нему, поставила, да и говорит:
– На же, вот тебе горшок с варениками; ешь, да ложись спать, да вставай к заутрене, чтобы мне на этой неделе говел. На, пьяница, вот тебе и свеча. Поужинай, потуши огонь да и ложись спать, уже не рано.
А ложась спать, еще‑таки ему приказывала:
– Смотри же, как поужинаешь, то вон в кадочке вода, выполощи порядочно рот, чтоб не осталося во рту сыра, чтобы иногда завтра, нехотя, не оскоромился.
Потом, раз пять тяжко вздохнувши, поворотилась и… заснула.
Хотя Никифор и крепко пьян был, а таки, как запахли ему вареники, то и пришел в себя немного. Тотчас за ложку, да в горшок – и стал их уписывать. Что ему там жена ни приказывала, ему и нужды нет; ест себе молодец да сопит что есть мочи. Уж жена и заснула, а он знай трощит вареники… Вот и дремать стал… а все‑таки пихает их в горло… После вложил руку в горшок… наклонился… тут свечка погасла… Захрапел наш удалец на всю хату!..
Сколько он там спал, кто его знает! Как вот, пошевелившись, слышит, звонят к церкви. Что тут делать? Он бы и не пошел, так жена приказала ему говеть и чтоб непременно шел к заутрене.
«Не послушаться, – думает себе, – так будет бить и за то, что я вчера был пьян; а как пойду, то, может, за вчерашнюю гульню, как стану проситься, то и умилосердится. Пойду!..»
Вот, вскочив поспешно, ощупью нашел (сам после рассказывал) шапку да и вышел скорее из хаты, а про то, что жена приказывала, чтоб выполоскал рот, он не вспомнил, да вряд ли таки, чтобы он это и слышал вчера.
Ночь была темная, а церковь не так далеко. Смотрит Никифор: в церкви светится и на колокольне звонят в постовой колокольчик. Он и стал поспешать к церкви.
Вошел на монастырь, как тут детей – детей!.. Видимо‑невидимо! Маленькие, крошечные, да все в белых рубашечках, да бегают кругом церкви, да просятся в дверь, да щебечут, как те цыганенки, да пищат, кричат, визжат:
– Пусти, мама… Пусти, мама, и меня на праздник! Зачем меня родила, не крестив схоронила, под порогом положила, да к себе и не принимаешь!..
– Тю на вашу голову! Побесилися дети, – сказал Никифор. – Он, не рассматривая ничего, помолился, поклонился, как долг велит, на все стороны, положил шапку в угол да и стал, и прислушивается, что дьячок читает. Понурив голову, стоит и слушает, да и думает:
«Что такое сделалось с нашим дьячком, паном Степаном? У него был козлиный голосок, а это уже свелся, да еще и гугнит». Глянул на него сбоку… Носа нет, только одна ямка. Стал пристальнее рассматривать… «Господи, твоя воля!.. Да это не пан Степан… Это еще пан Алексей, что еще умер тогда, когда я был еще подпарубком, да я же и на похоронах его был и гроб нес».
На удивление ему, что с ним много людей, а никто не примечает, что мертвец читает.
Вот Никифор тому, что подле него стоит, хотел про это сказать, как глядь! – что за недобрая мать! – то стоит подле него Охрим Супоня, что еще прошлого года умер… Оглянулся к другому: Юхим Кандзюбенко. С ним вместе были парубками, и он после побоев на вечерницах при нем и умер, да и суд выезжал, и немец его анатомил. Оглянулся туда, и там мертвецы, оборотится сюда, и тут мертвец; куда ни глянет, все мертвецы, все мертвецы, такие, что и недавно померли, и такие, что он их едва помнил; были и такие, что нельзя было их и распознать, кто он такой есть, потому что не было ни носа, ни глаз, ни ушей, ни губ, только одни ямки в голове.
То немного было, Никифор проспал свой хмель; а теперь, как рассмотрел, в какой компании он очутился, так и весь хмель пропал, и стало его трясти, как будто в лихорадке, а цыганский (холодный) пот так и пронимает… А разве, скажете, и не страшно, чтоб живому человеку да попасть между мертвецов? Чего ожидать тут доброго? Совсем видимая смерть!
Посматривает наш Никифор сюда‑туда, дьячок себе читает. Вот Никифор и вздумал уйти от них, да и стал отступать от них, крадучись, уже прах бери и шапку, а лишь бы голову целую домой донести, потому что, как говорят, уже не до поросят, когда свинью бьют, – и только что отступил подалее, как пан отец и вышел… А кто ж то и пан отец? Отец Никита, что лет с десяток, а чуть ли еще и не больше, как уже умер!
Вот, вышедши, он и говорит:
– А ну‑те, панове миряне, вот дьяк уже дочитывает. Никифор думает:
«Теперь не можно и уйти, чтоб беды от них не было. Не долго достоять. Повижу, что они тут будут делать».
Как вот пан Алексей оставил читать да как загугнит со своими школярами, да все‑таки с мертвецами, да как будто из бочки и запели стих, что в Великдень поют, а отец Никита вместо того, чтоб их остановить, себе туда ж подтягивает да и пошел с кадилом; а народ, как начал от него отступать, так так и слышно, как кости гремят.
Слушает Никифор эту их церемонию да и думает:
«Вот так ты на заговенье погуляй, как наши мертвецы, что с перепою забыли, какой сегодня день! Я крепко пьян был, а они, видно, и горше меня. Я‑таки помню, что теперь еще только пост начинается, а им показалося, что теперь праздник Великдень. Вот не пьяны вчера были! Вместо говенья Великдень празднуют; в самом деле с толку спилися, лежа себе без всякой работы».
Вот пан отец Никита выступил да и говорит:
– Слушайте, панове миряне! Теперь целуйтесь, да осторожнее, чтоб последних костей об кости не разбили, да и не расходитесь; теперь нам не так, как в прошлом году, что с тощим желудком положилися по гробам и нечем было разговеться; вот с того света человек к нам на праздник пришел и вареников принес, так он разделит на всю братию.
Никифор, это слушавши, видит, что это не шутки и к нему очередь дошла; осмелился, да дернул пана за ризы, да и говорит:
– А что, пан отче, честный отче! Не во гнев вам будет, что я вам скажу: может, мертвецы, лежа себе в могилах, как в просе на теплой печи, забыли и дни? Какой теперь Великдень? Еще тольки Чистый понедельник, что и ложки свободны.
– Эге! Вам пост, вам Чистый понедельник! – говорит ему отец Никита, – а наш Великдень, когда у вас пост. Ты же, смотри, что принес нам вареников, то всем раздели, чтоб нам не с тощим желудком ложиться в могилы.
– А где ж я вам их возьму? – сказал Никифор. – Не знать, чего вам хотелось; как будто прихотливая жена – дай того, чего нет. У какого сына есть хотя полвареника?
– А вон у тебя между зубами как раз полвареника, – сказал отец Никита, – да костью, что осталася ему вместо пальца, как шпигнет ему в рот, даже зубы загремели и чуть с десяток их не рассыпалось. – Смотри же, не девай нигде, пока я потребую.
Сказал да и отвернулся порядок давать, потому что вся громада, как та волна, прихлынула целоваться с попом.
Пошевелил Никифор языком во рту… так и есть! – нащупал полвареника, оставшегося в коренных зубах.
«Что тут мне на свете делать? – думает себе. – Эго беда! Вот то я был крепко пьян, да ел вареники, да над ними и заснул, не проглотив последнего. А досада, да и полно! Это мне такой беды наделала не кто, как моя Приська! На что она мне их давала? А чтоб вас с женами! Для какого аспида они выдумали вареники? Кто их выдумал делать? Какой бусурман велел их в заговенье есть? Какой нечистый велел их пьяному давать? Ох, это все наши женушки!.. От них нам вся беда!.. Через свою я теперь пропал!.. Как‑таки полвареником всех обделить?.. Да лучше всего уйду. Теперь им не до меня. Пролезу промежду них, то никто меня и не хватится, хотя бы и сам отец Никита, что только и знает, целуется со своими прихожанами».
Вот так себе подумавши, и стал назад пробираться. Так что ж, сердечный? Куда ни поткнется, так везде народ, так стеною и валит, что ни протолкаться ему между ними, ни продвинуться никакою мерою не можно. Он бы и посилился, так боится, что как которого крепко пихнет, так чтоб, случаем, кости не рассыпались и чтоб ему опять какой напасти не было, а как, думает себе, рассыплю какого мертвеца, так, может, и целковым не отделаюся. Силился‑силился, чтоб продвинуться; после видит, что нельзя, стал себе, опустил руки, наклонил голову да и думает:
«Ну прах вас бери! Что будет, то и будет! Буду смотреть, что выйдет».
Вот и смотрит, что только они делают: тот лезет и обтирается, а уже губ нет, только одни зубы торчат; а у иного и зуб нет, одна пасть, что иная голова ему в рот влезет; да все то к попу, да все вместо того, чтоб цмокнуть, как поцелуется, а тут только кость о кость: стук‑стук! А как пошли женщины да девки, так наш Никифор вдоволь насмеялся: иная идет и думает, что на ней и до сих пор очипок парчовый; а он уже не то что полинял, но совсем рассыпался, что и ниток очень мало осталося; а еще‑таки головою покачивает да оглядывается, и чтоб смотрели на нее люди, что какая‑то она хорошая в парчовом очипке, знай поводит головою, что даже скрипит в костях, как калитка на заржавелых петлях. А вот девка думает, что она еще и теперь хороша, и черноброва, и полнолица, и румяна, как была на этом свете; только уже у нее носа нет, одной губы не спрашивай, глаза запали, брови вылезли, вместо гладеньких да полненьких щек стали желтые, сухие, сморщены, как та губка, что у греков в бакалейной лавке между винными ягодами да изюмом продается; на голове волос нет и вместо кос куски от лент остались. Вот какая подойдет к пану Никите, да чтоб целоваться с ним, протянет губы, да и застыдится – видишь, стыдно девке целоваться – да и утрется костлявой рукой, потому что уже ни платья, ни рубашки не осталося, все истлело; то, смотри, пихнут ее сзади, чтоб скорей оканчивала, то она опять к нему… да скорей… стук кость о кость!.. да и застыдится еще горше; и те ямки, где когда‑то были глаза, закроет рукою, да наклонивши голову – видишь, ей стыдно, что поцеловалася – и бежит назад. Да как еще пробирается подле того парубка, с которым она на этом свете женихалася, а он ее, чтоб вспомнила старое, за ту плахту… дерг! то она еще и больше застыдится и прячется между людей… А Никифор на все это смотрел, да покачал головою, да и думает:
«Горбатого и могила не исправит. Какие были на этом свете, так и остались. Девичья натура везде одинаковая между людьми: так и стыдятся; пускай же наедине, так ну!..»
После стал он и о себе думать да гадать.
«Что мне, – говорит, – на свете делать? Пришло до беды с этим аспидским, кроме хлеба святого, вареником! Проглотил бы его, да и конец делу; так грех – пост зашел. Выкинуть? Так отец Никита говорил, чтоб я его нигде не девал; а не послушать его, так и эпитимью наложит, что и наш живой отец Павел не отчитает…»
Как вот смотрит, приятель его, Радько Похиленко, стоит особо ото всех в углу и дремлет. Никифор себе и думает:
«Подойду‑ка к нему да порасспрошу, нельзя ли как‑нибудь от них уйти. Он еще лет пять как умер, так еще, может, не очень с ними подружился и, может, за живым скорее руку потянет».
Вот и подошел, да и говорит:
– Здравствуй, Радько! Еще ты меня не забыл?
– Здорово, Никифор! – говорит Радько. – Как тебя и забыть? Я и теперь часто вспоминаю, как мы с тобою на том свете гуляли.
– А как себе поживаешь?
– Со всячиною, как говорят: часом с квасом, а порою с водою. Хорошо вы, живые люди, делаете, что не очень суетеся на наш свет.
– А что? Разве у вас не так, как у нас? – спросил Никифор.
– Нет, брат! – говорит Радько. – Тут уже все не то. Оно бы то, для кого и не дурно: лежи, сколько хочешь; барщины нет, за подушные не тянут, атамана слыхом не слыхать, жена не грызет головы, работы никакой, ни об еде, ни о платье не хлопочи… Все все‑таки хорошо, да ба! Не с кем беседовать, не с кем слова проговорить. Черви, да жабы, да всякая нечистота – вот больше и нет никого.
– Ведь же вы часто наведываетеся и на наш свет?
– Да то уже, брат, с тоски. Лежишь себе да и вспоминаешь: у кого была жена, думаешь, как‑то она, сердечная, себе поживает? Вот и выскочишь на ваш свет. Глядь! В твоей хате да уже иной хозяин, и все не так, как при тебе было: и хозяйство не туда идет, по тебе уже никакой памяти нет, только что в поминальной грамотке записан; и деточки твои, как сироточки, и голые, и босые, и голодные, и во всем обижены от отчима и от новых детей. Вот и возьмет сердце: тотчас жену сонную и притузишь… Пускай водится со знахарками да с ворожеями, а ты свое взял да и прав. Вот так и из парубков: бросятся подсматривать за своими девками, что божилися, что пока жива буду, буду любить тебя, а если ты умрешь, и я за тобою, чтобы вместе лежать. Ты, как дурак, умер да и ждешь ее, ждешь с московский месяц… Нет!.. Бросишься на ваш свет! А она уже и замуж вышла, и в колыбели дитя качает; или еще девкою да с другими играет, да смеется, а подчас и тебя недобрым словом вспоминает!.. Нечего делать, почешешь затылок, да и засядешь под плетнем, пока она будет идти на вечерницы, да тут и пустишь ей какое‑нибудь привидение, чтоб от страху лихорадка схватила… Когда ж иной был гуляка, что без чарки и жить не мог, вот и вздумает: пойду, хоть посмотрю, как добрые люди на том свете пьют… Придет, так что ж? Все не то, что при нем было; вместо шинкаря сидит целовальник, вместо осьмухи уже ходит кварта, да и горелка разведена водою больше, чем наполовину, и цена нелюдская! Вот, рассердяся, что ему делать? Несносного целовальника ударит по лысине или волосы оборвет, а он и не знает, откуда ему такая беда пришла; разливщика головою в кадку, а ногами кверху поставит; антихристскую посуду всю перебьет, народ из кабака разгонит и такую славу наведет, что и самый непросыпный пьяница три дня не посмеет ногою в кабак ступить.
– Вот это ты, Радько, хорошо вспомнил про горелку, – сказал ему Никифор, – не хочешь ли по чарке ради вашего праздника? Пойдем ко мне, у меня есть добрая горелка, из вольной, украдкой от объездчиков пронес на Масленой.
Это говоря, Никифор лгал; какая уже у него и капля была в хозяйстве; одно то, что не за что было этого добра и купить; а другое, что и Приська не таковская была, чтоб держать горелку дома, потому что Никифор добрался бы до нее, где б она ни была спрятана; а это Радька он подговаривал, лишь бы только из церкви выйти, а там бы он и улепетнул куда зря – пускай бы Радько после жаловался на него за обман. Так что ж? И тут сердечному Никифору неудача!.. Радько, крепко вздохнувши, говорит ему:
– Нет, брат, нет! Этого уже и не вспоминай. Рада бы мама за пана, так пан не берет. Пошел бы за тою чаркою не то, что к тебе, да хотя бы и за десять верст, так что ж? Во что я буду пить се? Видишь, живота уже нет. В горло волью, а горелка выльется прочь и мне вкусу не даст, только такое добро испорчу! Пускай уже остается оно добрым людям!..
– Так ну‑ка понюхаем табаку. Вот выйдем‑ка отсюда, – сказал Никифор, – все‑таки поднимайся на хитрости.
– И этого добра не употребляю. Отплачивают здесь добрым порядком за эту привычку!
– Как так? – спросил Никифор.
– А вот как, – говорил Радько. – Вот видишь, я на том свете крепко нюхал табак, так вот мне полнехонький нос червей; да так щекочут и днем и ночью, что не то что по всему гробу места не найду. Чешется в носу да чешется, а не чихнешь.
– Видишь, как у вас поводится! – сказал Никифор, удивляясь. – Разве есть у вас какое наказание?
– Как‑то уже не быть! – говорит Радько. – За табак нос отвечает. Вот я же любил тянуть горелочку, так все кишки разом и пропали, так что, хотя ведро влей, то не останется ни капли. Кто охотник был драться, тому тотчас кулаки отпадут и руки скорчит в три погибели. А женщинам, брат, женщинам, так что‑то уже достается! Овво! Которая была щебетунья да болтунья, так только что явится на наш свет, да и думает, чтобы то по‑старинному и тут тараторить, да примется за сплетни, за ссоры… А тут ей тотчас и села в рот жаба, да и квакает, да как вцепится в язык, что никакою силою ее и не оторвешь. А которая не только замужняя, да и девка, когда была моргунья, да глазами поводила на парубков ли или хотя и на нашего брата, да каждому тихонько признавалася, что только его одного любит, как со всяким женихалася; а когда замужняя, да мимо мужа другим рубашки мыла… да ленточки в воротник давала, да и другое что‑нибудь… Так есть тут всем беда! Или которая жена пойдет противу закона да станет мужа бить…
– Так что такое? – скорее прервал Никифор.
– Так что? – говорит Радько. – Известно что: языку, чтоб на мужа не ворчал, достается свое; в него вопьется жаба, а руки сведет так, что и кузнец молотом не расправит.
– Знаешь же что, Прокофьич! – стал Никифор просить Радько. – Будь ласков; вспомни, что когда‑то и я тебе на нашем свете помогал. Пойдем, сделай милость, на часочек ко мне домой, да вот это все, какое наказание есть всяким женам, расскажи моей Приське; не опомнилася ли бы она хотя немного, да не перестала ли бы мною управлять, да воли мне не давать, да еще и бить меня? Только на часочек пойдем. Большое спасибо скажу и очень‑очень буду благодарить.
– Нет, Никифор! Видал я таких, – говорит Радько, – это ты меня хочешь в беду ввести. Я вижу твои замыслы. Ты только хочешь меня одурачить, лишь бы я тебя вывел отсюда, а там ты и сгинешь с глаз, да и ищи ветра в поле. Нет, брат, не пойду, и тебя не пущу, потому что и я радехонек хотя отведать твоего вареника. Вот сколько лет, как я уже умер, а сякой‑такой сын, если его и в глаза видел. Пожалуй, в Фомин понедельник наносят к нам на могилы мало ли чего: и кутьи или булок, яиц, пирогов; так ничего нашему брату из того и не достается. Тогда и наш отец Никита, выглядывая на то, что делается на кладбище, только чавкает да цмокает, да об пол бьется руками; чтоб‑то делал? По усам течет, а в рот не попадает. А наш брат уже и молчи; так видишь ли? Как мне тебя пустить, когда я надеюся от тебя разговеться вареником? Нет, казак! Выкинь из головы, чтоб тебе отсюда уйти. Молчи да дышь; а то, чтоб и тебя на лапшу не скрошили.
– Ну, еще же я тебя хочу спросить, – подумавши, говорит Никифор. – Будь ласков, покажи мне, где тут есть мой тесть или теща; я еще у них хочу проситься, не заступилися ли бы они за меня хоть немного, чтоб я тут от вас не пропал, так что и бедная жена моя не будет знать, где я.
– Тесть или теща? – сказал Радько. – Поминай их как звали! Они, видишь, вышли из нашего прихода, хотя и тут лежат; они, знаешь, все умничали на том свете: все нищим подавали, да бедных снабжали, да с неимущими последним куском хлеба разделялися; так их все они и облегли, да ночь и день все их и увеселяют, а старики твои лежа утешаются и от нас совсем отстали, а про ваш свет и вспоминать не хотят.
Почесал Никифор затылок после таких рассказов да и говорит себе тихо:
– А чтоб вы пропали с вашею выдумкою есть вареники!
Да, наклонив голову, стал думать, как бы от них отделаться. Вот думал‑думал, да и вздумал, да от радости усы себе разгладил, да и говорит себе:
– Хорошо же – будете есть шиш, а не вареники.
Вот как перецеловались все, да и не расходятся, ожидают разрешения. Отец Никита велел дьячку тушить свечи, а книги и все сложить, как было, а сам взял Никифора за руку и говорит:
– А ну‑те, панове миряне! Идите за нами, станем разрешать. Вот как вышли все на кладбище, отец Никита и говорит:
– А ну, человече с того света, вынимай свой гостинец, да смотри, чтобы ты поделил его на части; чтоб каждому, сколько тут нас есть, чтоб всякому достало: и старому и малому, всем поровну, и чтоб ни одному ни больше, ни меньше. Когда же не разделишь хорошо, что кому‑нибудь не станет, или кому больше, а иному меньше будет, то тут тебе и аминь! Таки вот тут тебя и разорвем на маленькие кусочки. Вот что.
– Да то это за напасть такая? – крикнул уже на них Никифор, как рассмотрел, что тут, до чего дойдет, можно и уйти. – Как‑таки можно таким маленьким кусочком вареника да обделить всю вашу громаду! Вижу, что это только ваши выдумки, чтоб человека погубить. Пойдем‑ка к ратуше, да разбудим писаря, и хотя он со мною вчера крепко пьян был, да до сих пор и проспался; так он нам на счетах рассчитает, что не можно таким кусочком всех вас обделить.
– Але! Нам нечего к писарю, – зашипела вся громада. – Он уже нам не начальник, мы тут старшие.
– Когда же вы тут старшие, так цур же вам! – крикнул на них Никифор, да как засучит рукава, как сложит кулаки, как кинется в кучу, чтоб пробиться между ними, да уйти домой… так что ж! Кажется, и бьет, еще и крепко бьет: кого по морде, кого в грудь, и ногами толчет… Так, сердечный, только себе кулаки сбил и чуть ног своих об их ноги не переломал, а им ничего и не сделал: известно кость! Что с нею сделаешь? Таки ничего! Только пуще рассердил их… потому что как кинулися все на него, как заревут:
– Так уходить? Вот мы тебе дадим! Дели же, сякой‑такой сын! А не то, вот мы тут тебя разорвем на куски.
Пришло Никифору совсем пропадать. Уж не выдумает, что ему и делать, да с испугу стал отпрашиваться:
– Пустите же, батюшки голубчики, пустите!.. Ох, не давите же меня вашими холодными костями!.. О! Да и озяб же я, вот так и трясусь. Будьте ласковы, вынесите мне шапку; забыл там: уши так померзли, что не то что!
– Какая тебе шапка! – отозвалися к нему опять мертвецы. – Делай свое дело, видишь, уже не рано!
– Та‑та‑та‑та! Теперь догадался, – шепнул себе Никифор да и глянул на звезды: Воз уже докачивается к восходу солнца. Вот, погладив усы, и говорит им:
– Вижу теперь, люди добрые, что с вами делать нечего. Я было хотел пошутить, но вижу, что вы этого не любите. Когда делить, так делить. А говорите: кто над вами тут есть атаман или какой старший?
– Нет никакого старшего! И все тут равны! Прошло панство! – загудели мертвецы.
– Так кто знает, сколько тут вас счетом? – спрашивал Никифор.
– Дели без счету, тогда увидишь, как кому не станет.
– Вот те на! – уже Никифор крикнул на них, все поглядывая на звезды. – Как вас разобрать? Иной, может, по две доли будет хватать на мою беду. Без счету не хочу. Считайте, тогда и делить буду.
Да подбоченился, как исправник, и отворотился от них, и ходит между ними, и не уважает, как и тот, мирской сходки.
– Да до которых пор это будет? – зашипели опять мертвецы. – Не будет тебе счету, считай сам.
– Лихо вашей матери! – говорит Никифор. – Считай, когда же я счету не знаю. Двадцать десять насчитаю, а далее тпрру! Ну, так позовите из ратуши писаря, так тот вас пересчитает.
Да усмехнулся и сказал тихо:
– Нагайкою, как в степи косарей.
– Э! Да ты еще и торгуешься? Дели скорей, а то мы тебя разделим.
– А чтоб вы все издохли! – рассердившись, бранил их Никифор. – Как же вас всех в куче мне поделить? Садитесь‑ка все по кучам: старые к старым, молодые к молодым, деды особо, а бабы особо; так же и парубки и девки…
– А парубкам с девками садиться? – спросил один парубок, оскаливши зубы.
– Вот я вам дам к девкам! Даже и тут у вас жениханье на уме. Прочь! – грозно прикрикнул на парубков. – Садитесь особо, а девки особо.
– Вот и рассудил! О, чтоб тебя! – зашипели все девки.
Кости только загремели, как начали мертвецы усаживаться, да все куча возле кучи. Старые деды и бабы еще‑таки пристойнее были: те посадилися розно. А что молодые бабы, девки, да‑таки и мужчины, какие еще не очень старые были, и наибольше парубки, так уже между собою помешалися, что и разобрать их не можно было. Да подняли между собою игры да смехи: рады, что вместе собралися, да разные выдумки, как будто когда‑то им было на вечерницах; да так, что сколько старые, да и сам отец Никита их ни удерживал, так ничего и не сделают. А наш Никифор им и не мешает.
«Пускай, пускай! – думает себе, – да еще и рад, что они жужжат, как те пчелы».
Когда те усаживалися, вдруг дети, что бегали около церкви, сюда же явилися и бросаются к Никифору, и знай свое кричат:
– Нас мати родила, некрещеных схоронила, под порогом положила… Дай и нам, дядюшка, вареника; а как не дашь, защекочем до смерти…
– А зась, цыганенки! – крикнул на них Никифор, топнув ногой. – Вон отсюда! Вы не этого прихода. Пожалуй, есть вас много таких, что под пле тнем брошены и в кувшинах потоплены, то, как мне всех обделять, так это у меня не только вареника, да и волос не станет…
– Совсем! Обделяй скорее! – заклокотала мертвецкая громада, усевшись порядком.
– Хорошо, когда совсем! – отозвался к ним и Никифор, еще‑таки посматривая на звезды. – Вы совсем, вот и я скоро совсем.
Вот и начал под ногами в снегу искать да и нашел щепочку; выковырял полвареника, показывает им и говорит:
– Нате же, люди добрые! Да поминайте мою доброту. Смотрите же, ешьте не спеша, чтобы кто из вас и не подавился; то еще мне будет беда: приедет суд с лекарем вас свидетельствовать, да еще скажут, что я вас отравил, да припишут беду, что и полтиною не отделаешься. Нате же.
Да и стал расчипывать вареник и приговаривает:
– Вот это одному, это другому, это третьему…
– Кукареку! – закричал петух…
Шарах! Рассыпалися наши мертвецы, и кости загремели, как будто кто мешок медных денег высыпал!..
Смотрит Никифор… Нет ни отца Никиты, ни пана дьяка, ни старых, ни молодых, ни девок, ни парубков… Осталися на кладбище одни могилы, как и вчера были.
– О‑го! – закричал Никифор на все это. Он это их нарочно манил до третьих петухов, слышавши от старых людей, что только «одни черти от первого крика петушьего исчезают, а что ведьмы, мертвецы, упыри, волкулаки и всякая нечисть шляются до второго, а иные и до третьего крика». Вот он только их и ожидал.
– Фить‑фить!
Посмотревши кругом, не остался ли который на сем свете, Никифор посвистал да и говорит:
– А что? Наелися вареников? Не прогневайтеся. Хотели меня погубить; теперь на тощий желудок почивайте, да уже больше меня не заманите. Что же мне теперь делать? Идти домой? Жена не поверит, что ей буду рассказывать, да еще и побьет, думая, что, может, я где по шинкам ходил. Пока живые звонари к заутрене зазвонят, еще не скоро. Лягу тут спать, зазвонят, я тут и есть.
Вот прилег себе на бугорок, как раз подле калитки, куда народ идет, свернулся и захрапел себе порядочно.
Спал‑спал, как вот слышит, что его дергают и таскают то сюда то туда. Вот ему и кажется, что это мертвецы рвут его на куски. Он со сна давай кричать на весь голос:
– Кукареку, кукареку! – чтоб мертвецы исчезли от него, да рассыпалися, полагая, что то кричит петух. Потом слышит, что около него люди возятся да хохочут, и хотя его и дергают, да не рвут на куски, а еще и говорят:
– Никифор!.. Встань… Встань!..
Вот он глазами хлоп! – глядь! перед ним поп… Да уже не отец Никита, а отец Павел, живой поп, и дьячок пан Степан, и все люди, сколько их тут ни видит, все живые люди, и соседи, и приятели его; а тут и писарь из ратуши, с которым он вчера там исправно погулял.
Встал наш молодец, и глаза продирает, и чешется, и не знает, что ему говорить, что его и поп, и все люди бранят и пьяницею называют и что целую ночь таскался, да так, где случилося, там и валяется.
– Але, пьяница! – после надумавшися, говорит им Никифор. – Тут не пьяница, а вот мне какое привидение было. Вот слушайте‑ка, и вы, пан отче, и вы, люди добрые!
Вот и начал им все рассказывать, как был вчера пьян, как пришел домой, как заснул, и как пошел к заутрене, и что тут с ним было, и как мертвецы хотели его растерзать за вареник, и как петух закричал, и как они пропали, и как он тут заснул…
– Да не слушайте его, пьяницы! – заворчал на них пан отец, видевши, что весь народ обступил около него и, разинувши рты, слушают его. Да и еще говорит: – Не слушайте, это он перепился да спьяна химеры погнал.
– Да какие тут, пан отче, честный отче, химеры? Именно так было, как я говорю. Вот сходимте‑ка, то найдем и мою шапку. Она там, мертвецы не дали мне ее и взять; я же говорю, что она там. Я ведь не забросил ее нарочно. Да и лучше рассмотрите, нет ли где какой беды.
Вот бросились, пришли – ан в самом деле, где говорил Никифор, что положил шапку, там она и есть. А, впрочем, все было в порядке и нельзя было приметить, чтоб мертвецы ночью тут были.
Уж как удивлялись все люди про то, что рассказывал Никифор, а наибольше эта шапка, хоть кому, так на удивление была: как бы таки она зашла туда, кабы не он ее занес? А как бы он ее занес, если бы не приходил туда и не покинул там своей шапки?
Вот и стало быть, что это мертвецы так проказили. Так и старые люди говорят, что было когда‑то, в каком‑то селе, какому‑то человеку так же привидение, «что думал к утрене прийти, а пришел… мертвецы собрались да в пост празднуют Великдень». Да оно ж так и есть: у нас пост, а у них Великдень. Да вот же и Никифору говорили:
– Вам пост, вам Чистый понедельник, а нам Великий день, когда ваш пост…
– Так, так и есть, так и есть! – заключила в один голос вся гро мада. Вот как так между собою люди толковалися, а уже не кто, как старые бабы да‑таки и молодые, – как вот и отозвался один человек и говорит: «Да Никифор вчера весь день ходил пьяный, без шапки, и я его спрашивал, где он пропил шапку, так говорит, еще как был утром в обедне, так в церкви забыл, спеша с приятелем к пану дьяку на разрешение».
– Да и я видел, – говорил еще один человек, – как он ее вчера в обедне клал и как пошел без шапки, и он на него смеялся. Это ему, пьяному, приснился такой вздор…
– Это ему приснилося…
– Это он спьяна химеры погнал… – загудела опять громада, которая, как какой человек скажет слово, то она, не понявши, что и для чего, тотчас и кричит:
– Таки‑таки, так! – и во всяком деле так.
– Эге! Думаю, что химеры! Думаю, что приснилось! Нет, этому таки правда, – так говорила мне старая Куцайка, рассказав эту повесть, да и божилася, что этому, говорит, именно правда была. – А мне, – говорит, – рассказывала про это покойная Кузнецова жена Оксана, а она слышала от Явдохи, дядины старой, Потапихи, что после была за Денисом Буцем. Так тут, говорит, нечего сомневаться: правда, да и правда, что пришел было Никифор на праздник мертвецов.

Конец первой книжки

Малороссийские повести, рассказываемые Грыцьком Основьяненком
Книжка вторая
(1837)

Делай добро, и тебе будет добро

Посвящается Тимофею Романовичу Подольскому 

Никто не забудет голодного (1833 г.) года, что Бог послал нам за грехи наши. И как забыть такую беду, какой и деды наши не терпели, да не дай бог и внукам, да и всему роду и слышать про такую лихую годину! А рассудим еще и так: за грехи наши постигла нас кара Божия? Эге! Так и тут же видим, что наш отец, Царь Небесный, не до конца гневается на нас, а все ожидает, чтобы мы очувствовалися, покаялись и обратились к святому его закону и творили волю его. Какую? Может, очень тяжкую для нас? Может, повелевает, чтобы мы своею собственною силою горы с места на место перетягивали? Может, велит горстями море выливать? Не знаю! (не думаю!) Только и есть его повеление: люби его, как создателя своего, и помни, что от него все имеешь: и свет, и хлеб, и имущество, и семью, и все, все, и что доброте и милосердию его меры нет; да люби всякого человека, как истинного своего брата и сына Божьего, потому что он, Господь наш, повелел в молитве именовать себя отцом, как всякий день читаете «Отче наш, иже еси на небесех», так мы уже ему так любезны, как дети отцу; потому‑то и надобно, чтобы и мы любили один одного как брата, в нужде помогали, один от другого отвращали беду, и когда до чего придется, друг за друга страдали и беды терпели. Вот тогда‑то мы угодим Богу и царство от него получим. Так не для того ли он нам и посылает беды, чтобы мы на деле учились добро творить? Пожалуй, на словах мы все бойки, все делаем хорошо; иной говорит: а я сякой, я такой, я милостив, я нищим подаю, я бедных обделяю… Приди же к нему в нужде, проси голодный сухаря, неимущий одежды… ей! и сухаря не даст и за руку выведет с хаты, когда еще и по затылку не стукнет. Вот тем‑то беда учит познавать людей и от доброго перенимать доброе. Чрез беду знаем, кто каков, и по его делам таковым его и почитаем. Видел ли кто отроду, чтоб на хорошей яблоне да родились репки? Так и тут: чтобы о человеке, делающем доброе, шла недобрая слава? Сначала бы и ничего: сначала зашипят, как змеи, далее загудят, как злые шершни, потом залают, как собака, и бросятся, чтоб совсем человека съесть… так же Господь милосердый не доведет до того! Не доведет, защитит и перед всеми явит такого, кто, не боясь пересудов, несмотря ни на что и ни на кого, делал добро для своего брата, любя и исполняя закон отца нашего небесного! Тогда над таким и сбудется: «Делай добро, и тебе будет добро», и, хотя и не на этом свете – что здесь есть вечное? так уж наверно там, там, в царстве святом, где будет так хорошо, так хорошо, что и святые не могли изъяснить, а только написали нам, что ни око не видело, ни ухо не слышало, и вообразить так не можно, как хорошо и прекрасно будет тем, кои любили Бога милосердого и, любя каждого человека и помогая бедным в нужде, исполняли тем святой его закон.
А послушаем, как в злую годину управлялся Тихон Брус, и что он делал, и что заслужил здесь. Может, очень трудно и тяжко ему было, что, может, иной и не стерпит? Или что‑нибудь делал такое трудное, что другой и не сумеет? Послушаем.
Растаяли снега, прошла половодь, сбежали реки, а еще земля и не оттаяла совсем. Люди, кто понимал, молчат да примечают; иные говорят: «Нужды нет; земля от солнца разом оттает; тогда пойдут дожди и все будет хорошо». А Тихон Брус послушает, что люди говорят, покачает головою да отойдет и скажет:
– Не знаю, как будет, а будет так, как Господь милосердый повелит. Тихон Брус был стар человек, разумный на все то село, где жил, да ра зум имел про себя, не очень с ним выхватывался. Нужно было его крепко просить, чтоб дал какой совет; когда же было что скажет, то уже оно так и есть, так и будет. Когда видит, что у иного отца сыновья поднялись ли на ноги или нет, а уже скорей от отца со двора, на свое хозяйство; то Брус и говорит:
– Не будет, дети, с таких хозяев добра! переведутся ни на се ни на то; одним волом не много сработаешь, и разве целину одною парою пашут? Ну, ну! так и в хозяйстве: чем больше рук, то скорее и дело поспеет; а одними руками не много сработаешь.
Смотри, как раз, так и есть: был у нового хозяина свой плуг, а то уже спрягается с другими, а далее – далее уже и пеший; была своя хата, а то уже пошел в соседи, в чужую избу и свелся ни на что…
Когда было Тихон видит, что с какой семьи жена как на улице, да на улице, все с женщинами да с проходящими лепечет; а дочки, бросив не выполотые огороды и немазаные хаты, да бегают то на улицу, то на вечерницы, то он махнет рукою да и скажет:
– Зарастут же и они недоброю славою, осыплется и все их хозяйство, как и обмазка от хаты.
Смотри, так как раз идет: и имущество, и добрая слава, все пошло за ветром!
Когда было увидит, что человек без бутылки идет в шинок (это уже известно, что не в доме с компанией да с добрыми людьми, а сам себе в шинке будет пить), то Тихон и скажет:
– Туда бездельнику и дорога! Вот увидите, что вот это сам ходит, а после и все свое имущество переносит.
То так и будет: разопьется, попропивает все, под плетнями валяется, а жена с деточками пошла по‑под окнами милостыню выпрашивать.
Вот такой‑то был Тихон Брус. И теперь он все тужит, все сидит и думает; то пойдет осматривать свой хлеб на гумне и в амбаре в закромах да в кадках. Осмотревши у себя, пойдет и по улице, заглядывает на гумна, где есть зажиточные хозяева, да, идя к дому, все что‑то по пальцам считает…
Как вот: рано с весны стало солнышко припекать, как будто о Преполовении, а еще только четвертая неделя поста. Какая была мерзлая земля, тотчас вся растаяла, да все же утром туманом, днем солнцем, а ввечеру морозцем вытянуло с нее всю сырость, всю влагу; вот мигом высохла вся земля до того, что пыль с нее идет.
Вербу взяла, Святую неделю отгуляли… а дождику никто и капельки не видал. Ну что делать! Не склавши же руки сидеть?.. Хозяйки вскопали огороды, хозяева обсеялись яровым… а дождя нет!
Только и слышно между людьми, как сойдутся к ратуше или к шинку беседовать:
– Не дает нам Бог дождя! прогневали Господа милосердого!.. Это беда нам будет!..
Каждый божий день идет обедня: то священник и велит всем припасть на колена, читает молитвы, а сам плачет… Где были колодези, и на пруде, везде воду святили… уже и Преполовение, а дождя нет как нет.
Оповестил батюшка‑священник, чтоб вот в воскресение, так чтоб все, сколько есть в селе людей, чтоб и старое, и малое, чтоб все собрались в церковь.
– Отслуживши, – говорит, – Божию службу, пойдем, сколько нас есть, в поле; старого и немощного ведите, малых детей несите, чтоб все шли; пойдем везде по полю, будем воду святить, будем нивы окроплять, будем молиться, чтоб нас помиловал отец наш милосердый, Господь праведный!
Так и сделали. Что же собралось народа, так, Господи, твоя воля! Уже точно, что никого по хатам не осталось. Детворе, которое бежит, которого на руках несут, престарелых и болящих под руки ведут… все, все пошли со св. крестом в поле… А в поле же что?.. Господи милостивый!.. Ужас! Куда ни глянь, везде черно! Озимое в осень от засухи не всходило; когда же какое и взошло потом на ниве, так и то засохло и под ногами хрустит. Видно, уже ясно видно было, что когда не помилует Господь милосердый, то не будет с него пути! А о яровом и не спрашивай!..
Освятили воду, помолебствовали… и что то: весь народ пал на колена… батюшка за слезами и молитву чрез великую силу может читать… кто, припавши к земле, даже всхлипывает… а малые дети, известно, те еще ничего не знают, глядя на старых, давай себе плакать в голос!..
Окропивши везде по полям, воротились домой… как вот стали облака собираться… все больше, гуще… потом и чёрные тучи появились: так совсем, как на дождь и гром… Народ обрадовался, и всяк говорит: «Вот Бог милосердый смилуется над нами, пошлет дождик, так и не пропадем…» Вот тучи все находят, все находят… как тут вновь поднялся бурей (бурный ветер) от всхода солнца, самый сухой ветер, что никогда не навеет дождя, а какой и соберется, то он его и разгонит. Этот‑то ветер веял и с осени, веет и с самой весны, и теперь, как подул, так где и тучи девались, и опять прояснилось, и солнышко стало жарить перед Вознесением, как посреди лета о Прокопиевом дне (8 июля).
Тихон же, еще заблаговременно, то в дело, что с своими сыновьями молотит хлеб, который был у него на гумне, он же был себе крепко богат. После, как далее‑далее видимо, что совсем беда, он, как собралась сходка на совет, что им делать, как не дай бог что и вовсе хлеба не будет, так он тут и отозвался:
– А что, пан голова, и вы, панове громада! Не знаю, как вы, а я бы себе так думал: вот тот хлеб, что с магазейна добрые люди разобрали, не нужно ли бы его пополнить?
– Вот это так! – загудела громада. – Когда человеку беда, так тут с него последнюю кожу дери. Хотя и есть у кого хлебец, так и последний отдать? Вот так ты выдумал! Чем отдавать хлеб в магазейн, так он и себе пригодится.
– Послушайте же меня, люди добрые! – говорил Брус. – Я не должен в магазейн ничего, и за себя и сыновей своих взношу заблаговременно; а примером сказать, как бы с меня следовало донять четверть хлеба, то уже известно, что тою четвертью я недолго пропитаюсь, а как ее взнесу, и всяк то, что должен, взнесет, так вот и соберется его немало и добрым людям его надолго станет, лишь бы по порядку обделять…
– Да не можно сему статься, – стали крепче покрикивать такие, что более прочих должны были в магазейн хлеба. – Отдам свое, да пойду к сборщикам кланяться, да из‑за своего добра просить; да еще, дадут ли или нет, кто его знает? – и все прочее шумела громада, и заговорили все, ничего и не разберешь.
Слыша это, старый Брус махнул рукою, отошел себе от них, сел на призьбе подле волостного правления, наклонил голову, и все что‑то по песку палочкою ковыряет.
Советовались люди, советовались долгонько все об одном: что им в такой беде делать? Советуются и ума не приберут. Без хлеба жить не можно, а хлеба нет; живым в могилу ложиться не хочется, а не придумают ничего, что делать, чтоб пропитаться. Далее – нечего делать! – опять к Тихону.
– Ну же, дядюшка! – говорят ему. – Скажи, что нам делать, чем беду отвести?
– Что я знаю? – говорит он. – Молитесь Богу! Когда отец небесный не умилосердится над нами, то что мы можем сделать? Без его святой воли и маленькая комашечка ни народится, ни умрет, а и того больше человек, что, как читают в церкви Божие слово, «и волос твой не падет без его веления». Так что тут и делать больше, как только молиться.
– И молились и молимся, как, сам здоров, Степанович, знаешь; так Господь на нас прогневался и не посылает нам милости своей.
– Тем‑то и горе, что и сам милосердый Господь, милосердию которого и меры нет, так и тот не смиловался над нашими и также над детскими слезами. Ведь вы же слышали, как батюшка‑священник нам рассказывал, как в старовину Господь прогневался на людей в одном городе, что отступились от создателя, царя своего, да начали пьянствовать, бездельничать, воровать, промеж себя убийство о всякие скверные дела делать, и объявил им, что на всех вас, говорит, пошлю огонь с неба и пожгу всех; когда же обретется между вами одна праведная душа, так через такого только всех вас помилую. Как же не нашлось между ними ни одного праведного, то они все и погибли на веки вечные. Так и у нас теперь: нет у нас ни одной праведной души, чью бы молитву Бог услышал и нас помиловал. За грехи наши нас Господь наказывает. Хорошо ли мы перед ним живем? Ходим ли в праздники в церковь? Скорее куда на беседу, или у шинок, а не в дом Божий. Когда же и придём, то молимся ли, как должно христианам? Рукою мотаем, а мыслью везде летаем. Помогаем ли кому в нужде? Скорее последнюю рубашку с человека, да хоть бы он и приятель, сдерем, а своего и лоскутка не уступим. За грехи наши послал было Бог холеру, так тогда немного и очувствовались. Как же минула беда, так и не говорят, что то была беда от Бога за грехи наши и что он нас помиловал только по милосердию своему, а выдумывают, будто то турки колодези отравили, будто немцы лекарей подкупили, чтобы весь народ выморить. За грехи и теперь терпим; плачем же и говорим: «Умилосердись, Господи, и помилуй нас грешных!»
– Так вот это так руки сложить, да могилы выкопавши, так и ожидать голодной смерти? – сказала громада.
– Нет, панове громада! – говорит Тихон. – По моим мыслям не так. Слышите, что в церкви читают; не пожалей ничего для своего брата: а брат наш всяк человек, хотя с нашего села, хотя с другого, хотя из города, хотя немец, хотя турок, все Божие создание. А что наиприятние Богу, когда за кого, не только что имения лишишь ее, но и душу положишь? Вот теперь пришла такая година, чем можем умилосердить Господа, отца нашего, за наши грехи и отвести беду от себя и от всех. Вот что сделаем: сколько у кого есть хлеба, взнесем весь до зерна и до пылинки в место; приставим стариков, чтоб они его сохраняли, и каждую неделю или месяца чтоб давали на каждую семью, по чем там придется на душу, только чтоб пропитаться, а не лишнее; как я смотрю, там у нас кое у кого, слава тебе господи! столько хлеба будет, что, собравши в место, да с порядком, можно будет пропитаться до нового. Кому надобно на семена, чтоб осенью посеять, попросим, чтоб с магазейна отпустили, да и то только беднейшим, а побогаче и на стороне себе достанет. А вы, пан голова, перепишите, у кого сколько хлеба возьмется; а как уродит Бог новый, тогда рассчитаете, по сколько придется с души, то сберем вместо и отдадим каждому. Послушайте меня, сделаем так: вот прежде всех отдаю все, что есть в закромах, и что только найдется у меня, все изнесу, только изберите кому отдать.
– Послушать его? – завопили которые побогаче. – Это, чтоб свое отдать ни за се ни за то, а после и отхаживай свое доброе? Сказано: отдай руками, да не выходишь и ногами… не надобно ничего… сами себя пропитаем…
– Але! Пропитаем, – опять‑таки говорит Тихон, – благодарите Богу милосердому, у кого есть чем пропитаться; да в такую годину оглянитесь и на неимущих, откуда они возьмут? чем пропитают маленьких деточек да старых и немощных родителей?.. Эй, люди добрые! Не забывайте, что вы есть христиане православные! Думайте, как лучше. Будьте милосерды, чтоб и Господь был к вам милосерд!
– Не будет сего!.. теперь всякому до себя… – загудела громада, и начали расходиться. А Тихон остался там‑таки на призьбе, наклонил голову, тяжко вздыхает и все палочкою ковыряет землю.
Вот, немного погодя, воротились к Брусу кое‑кто и сели подле него. Вот один из них и говорит:
– А что, Степанович! Как мы посоветовались между собою, так вот что сделаем: вот вас здесь семь хозяинов; сложимся, у кого есть сколько денег, чтоб можно было купить по малой мере ста три четвертей хлеба. Давай вам порядок: купим и ссыплем; а как нужда людям придет, вот мы и станем продавать, смотря на цену, какая по сторонам будет, да наложим еще лишнего по полтине или и по рублю, то ей! разберут чисто весь, потому что беда всякому придет, не пожалеет рубля, лишь бы не ездить далеко. А мы, как выручим свое истое, да и бросимся, купим в России подешевле, да опять с барышем будем продавать. Вот так‑то и зашибем славную копейку…
Тихон как вскочил с места и, начав креститься, говорит:
– Господи милостивый! Не доведи меня до смертельного греха, чтобы я кровь христианскую стал пить как воду! Благодарю Бога милосердого, я не жид и не татарин, чтобы мне от людской беды корысть получать! Нет, люди добрые! Когда хотите закон Божий исполнять, делайте добро братьям своим, не думая об анафемском барыше. В этом деле Господь подает заработок в царствии своем; так и не надо думать, что как бы нам лучше; а только то, что как тому помочь, кто в нужде.
– Как так делать, то деньги истратим и не только прибыли не будет, да и чистое потеряем. Как себе, Степанович Тихон, хочешь, а мы свое дело будем делать, как знаем.
Сказали эти люди и разошлись.
Долгонько ещё сидел наш Тихон подле ратуши и что‑то все думал; потом встал, тяжко от сердца вздохнул и пошел себе тихим шагом домой.
– А ну, старая, – так говорил он жене своей, пришедши домой, – какую тебе и дочкам нужно одёжу, самую не важную, то себе отбери и берегите как глаза, чтоб на год и больше стало, потому что не буду вам ничего нового делать, даже пока вас Господь не помилует; а лишнее все подай.
– А тебе на что? – спрашивала жена.
– Але! Я‑то уже знаю на что. Отбирай же скорее, да и подавай сюда.
– Что ж там отбирать? Это бы то и плахты, и юбки, и намиста, и мои очипки?
– А то ж! Все, до чего теперь дела нет, все подай мне.
– Да что ты это выдумал? А с чем же я или дочери в праздник выйдем в люди?
– Прошли наши праздники и гулянья! Теперь будем думать, как пропитаться да и людям помочь дать… да полно долго болтать: когда не хочешь вынимать, так подай ключ от сундука…
Еще Тихон и недоговорил, а уже Стеха, его жена, и рванула ключ от пояса, и кинула ему под ноги, а сама и выбежала к дочерям, чтоб им пожаловаться; потому что знала натуру своего старого, что когда что надумал, то хоть спорь, хоть бранись, а уже он от своего не отступится; и уже не будет много говорить и настаивать, а молча сделает, как хотел.
Поднял Тихон, не говоря ни слова, ключ, отомкнул сундук и все‑таки молча стал разбирать. Что им откладывает, что особо отбирает, а как кончил совсем, поднял свое да, идучи в комнату, говорит жене и дочкам:
– Сложите же хорошенько, что вам осталось.
А Стеха с дочками, вышедши в сени, навзрыд плачут, и как будто – сохрани бог! – по мертвом голосят; а Тихон их и не уважает. Как же пошел он в комнату, они бросились смотреть, что он им оставил.
– Ох, моя годинонька лихая да несчастливая!.. С чем же я теперь на свете осталась?.. Позабирал и очипки и серпянки… Чем же я прикрою свою головушку?.. Нет и байковой юбки… нет…
Так приговаривала Стеха, а потом и завыла.
Старшая дочь Наталка туда же за нею и плачет, и приговаривает:
– Нет моего намистечка… нет и платочка бумажного… и синих новешеньких чулочек… и серьги ж то взял!..
Середняя Феська то же пела:
– Запасочка ж моя колисчатая… ленточки мои блакитные (голубые)… платочки вышитые… башмачки красные…
Мотря наименьшая еще б и малая девчонка, да и та туда же за ними голосит, что и ее новую плахту отец взял.
Еще не хорошо и уложили, что осталось, а уже матери и нет; уже и побежала к соседям, и к кумам, и к атаманихе, и к писарьке, и к понамарьке и всем, всем жалуется, что муж забрал у неё и дочек все – и что он будет делать, она не знает; а что они теперь остались хуже нищих; что всю одежу забрал, и кресты, и намисты, и рушники, и всякие подарки, что она было припасла за дочками давать, все, все забрал – и что ей теперь на свете делать, сама не знает… Было там всего; были там добрые помины нашему Тихону!
А он молча свое знает. Сложив женино и дочернее все в место, собрал и сыновнее, какие лучшие пояса, и шапки, и юпки (чекмени), да и поехал по селам, где слышал и где знал богатеньких людей; да кому плахту, кому шапку, кому все прочее, все же то заложил, хотя и не так за великую цену, да все‑таки промыслил тех деньжонок немало.
Не успел возвратиться домой, уже и бежит за ним десятский, чтобы шел в ратушу к голове. Только что увидел его голова, так и напустился:
– Как, ты переводишь имущество да сбираешься на слободу (перейти в другое селение)?
Это все так жоночка ему в уши натурчала. О! На этот торг они пешком бегут!
– Да не сердитесь же, пан голова! И не беспокойтесь так, – стал Брус ему говорить скромно и учтиво, – не так это было. Это мое дело: продал ли что или в заклад отдал, не мешайтесь. Я здесь весь перед вами. Когда на слободу идти, то сам не пойду: я уже стар человек; а собираясь идти, пришлось бы брать и жену, и детей; а этого без начальства да без их воли не можно; а видите, они вовсе не хотят. Это, я вижу, они вам и нажаловались: но видите сами, что этому не можно статься. Так, когда нет на меня никакого больше доносу, то и отпускайте меня: мне некогда.
– На что же ты продаешь имение? – спрашивал голова.
– Да нет же; не продавал еще ничего; а только заложил кое‑что; надо было деньжонок…
Хлопотал, хлопотал около него голова с писарем, да видят, что не с чем к нему привязаться, так и отпустили.
Не покой же нашему Брусу и дома! Только что войдет он в хату, то Стеха и поднимет шум и крик: зачем отобрал вещи и ее, и детские; зачем их заложил, где деньги девал?.. То Тихон молчит, молчит, и когда в хате нет никакого дела, то и пошел себе.
Сядет сердечный где‑нибудь себе на улице, куда проезжая дорога лежит, и когда увидит чумака или так проезжающих, то тотчас в расспрос – и расспрашивает, с каких мест и как там поводится? Каковы хлеба, какая цена на него, и чего ожидать далее?
Даже слезы его проймут, что, откуда бы кто ни ехал, так все одно, все беда! Не было дождя с самой весны, все в полях выгорело, народ в унынии и не знает, что делать! Только и слышно, что есть хлеб в Курской да в Орловской губернии, да и то цена на него везде поднимается.
Прошла Троицына неделя: не посылает милосердый Господь дождя, хотя и молится народ. Прогневали Царя Небесного! Не на что уже надеяться: пропало все в полях и в огородах! Беда людям, беда и скотине! Не будет вовсе хлеба, ни в зиму огородных кореньев, не будет и скотин корму!..
Тотчас после заговен в первый день Петрова поста, на самые розыгры, только что вынули хлеб с печи, Тихон и забрал его весь к себе. Стеха смотрит, что с того будет, а сама так и лютует. Приготовила обедать: Тихон вынул хлеб, порезал на куски и на безмене привесив, чтоб каждому досталось на часть по два фунта. «Нате, детки, вот это каждому, тут и на обед, и на полдник, и на ужин. Прячь сам свое, а уж больше не дам». Сказал да и себе и жене столько же отвесил, а остальное спрятал у себя.
Стеха тотчас за свое, навзрыд.
– Отроду, – говорит, – этого не было, чтоб хлеб развешивать на души… как будто колодникам, так и нам, по твоей глупой голове пришлось…
– Отроду же и беды такой не было, – говорит ей Тихон, да все тихо, думая, что не ускромит ли он ее тем, хотя немного. – Вот и старее меня люди есть и сами не видели, и от отцов не слышали такой беды. Ешь, старая, да благодари Бога и за то. Господь милосердый знает, что далее будет!
– А чтоб никто не дождал, чтоб я вешаный хлеб ела! По‑под окнами пойду, а не хочу твоего хлеба, что ты даешь и трясёшься.
– Нет же, Стеха, неправда, я не трясусь, а хочу, чтоб как сегодня вдоволь есть хлебца, так чтоб Господь благословил и по всяк день по столько же, пока беда пройдет. Повидишь сама после, что нечего больше делать. Не церемонься, ешь да хвали Бога…
– Чтоб ты в род твой не дождал, чтоб я ела! Не хочу, не хочу и не буду есть!..
Да с этим словом шасть с хаты (а мошну не забыла‑таки схватить), да к женщинам, да прежде всем рассказала, как‑то Тихон стал скуп, что уже и хлеб весом им дает; а после туда же с женщинами, давай складку делать на горелочку; видишь, надо гулять – праздник. Какой же то праздник? Розыгры. Вот так‑то бабы навыдумывали! Видишь, то все были праздники, то святки; а как уже надо за дело приниматься, так вот у них и розыгры. Чего‑то они не выдумают, лишь бы гулять да горелку попивать!
Когда же Стеха побежала с хаты, а Тихон и говорит:
– Спрячьте, детки, материнскую долю, ведь придет не обедавши, захочет есть, а я уже больше не дам.
Так и вышло. Пришла ввечеру, хоть и пила там сколько горелки, а таки есть никто не дал. Нечего делать: принялась и за отвешенный хлеб.
Тихон не очень ей уважал. Утром опять отвесил каждому и говорит жене:
– Хоть ешь, хоть на вечер спрячь.
Не ругала же она его нимало! Куда! на все заставка (корка). Было и ему, было и всему роду; далее было и тому, кто и безмен выдумал, и кто его продает… а таки, нечего делать, свой паек отбирала исправно.
Эге! Хоть же и сама видела, что хорошо выдумал ее муж: потому что у них, было, хлеб пекут три раза на неделю, а уже за Тихоновым порядком только два раза, и муки меньше идет, потому что Тихон так все рассчитал, чтобы как раз на их семью становилось и нигде чтобы ни пылиночки не девалось; а все‑таки была ему добрая молитва, как с амбара весом берет муку, как выпеченный хлеб ему отдает и как от него фунтами на день получает. А Тихон слышит все это и не уважает; думает об своем.
Кто занимал у него деньги, ко всем бросился; с кого возьмет деньгами, самое истое, а росту (процентов) и не спрашивает и не берет, хоть кто и дает; пускай, говорит, когда‑нибудь отдашь, теперь всякому нужда. Когда же кто не может деньгами уплатить, то он берет всем по согласию: возьмет и одежу, и воз, и ярмо, не откажется ни от самого бездельного, лишь бы хоть что‑нибудь да взять, потому что у него было что‑то на уме. Берет, когда до чего человеку приходит, что не сможет зимою прокормиться, берет, говорю, и скотину; и когда она в такой цене, что долгу меньше, то еще хозяину и доплатит. Да так и собрался: то своих было волов десять пар, а теперь уже у него было двадцать пар; есть и возы и все к ним нужное. Его два сына, а то взял пять мальчиков, сирот, таких, что еще до какого времени, а уже им пришлось по‑под окнами таскаться, а он их взял и на свою одежу, и на харч и говорит:
– Как подрастут, наделю их всячиною и хозяевами устрою, когда‑то еще жив буду!
Люди, смотря на Тихоновы сборы, смеются с него в глаза.
– Что это ты думаешь? – говорят ему. – Тут дай бог самому с семьей пропитаться, а он еще и дармоедов набирает: корму совсем на зиму не будет, а он отовсюду скотину собирает. О, чтоб его с его мудростями!
Да даже слезы утирают смеясь, а он и не уважает:
– Что же, – говорит, – когда мне кажется, что так надо делать? Наступила и жатва. Не приведи господь к такой жатве до конца веку всякого православного христианина да и самого турка, француза, немца и таки всякого человека! То не жатва была, а горе и беда!.. Никто и не думал серпов приготовлять. Выйдут на ту горькую ниву, муж косою машет, машет, далеко пройдет… а жена далеко за ним подбирает, да насилу наберет сноп, да такой, что и малое дитя до дому донесет. Так как выкосят ниву, свяжут снопы, сложат в копны… так и копны смочат горькими слезами, потому что было посеяно, примером говоря, шесть мешков, а когда вымолотятся семена, то и хорошо; потому что снопы такие, что за ветром полетят: одна солома. Много и таких было, что и косою не захватить; вырывали люди, выбирая по стеблышку… так тут ожидай добра!..
Вот тогда уже Брус принялся за свое. Поготовив все, что надо было, пошел с сыновьями и батраками в церковь, отслужил молебен, помолился Богу и попросил батюшку‑священника к себе. Что бог дал, пообедали, запрягли возы, батюшка освятил воду, окропил Тихона, сынов, батраков и возы, да и тронулись с божьею помощью.
Хоть Тихон и не говорил никому, куда и зачем он едет, хоть ему кое‑кто снова смеялись и упрекали – один скажет:
– Собрался наш Брус на Дон за рыбою, вместо весны, посреди лета: лишатся и волов и всего, сам с кнутиком воротится, потому что в самую голодную сторону поехал.
Другой скажет:
– Тихон видит, что беда, да и бросил жену с дочками, а сам пошел на слободу.
Иной еще что приложит, так что совсем человека осмеяли; однако были и такие, что догадались, что это Тихон задумал и куда и зачем поехал.
– Видишь, – говорят, – что он выдумал! Вот это так; теперь заработает копейку! А ну же, примемся и мы за то же.
Вот те‑то люди, что подговаривали Тихона хлебом торговать, так они‑то так советовались. Вот и сложились суммою, собрались и поехали. Да, когда б же то искали, где хлеб дешевле; а то в первом месте, где случилось, лишь бы скорее, там и набрали, не рассуждая о цене, да даже по пятнадцать (рублей за четверть) заплатили и привезли домой, а тут уже и беда пришла!.. Уже у кого что было, поели, а нового – даст бог! Негде деваться; надо покупать. Вот они и установили цену: семнадцать (рублей за четверть)! Видите, захотели вдруг барыш слупить и разом разбогатеть.
Так тут им как раз Тихон с фурами и нагрянул. Он ходил не на Дон и не в Черноморию, и никуда на слободу, а пошел в Россию, прямехонько в Ку рскую губернию, где уже он хорошо прослышал, что Бог благословил хлебом и на все хорошим урожаем и что, хотя и там цена поднимается, да еще‑таки можно, умеючи, захватить дешевле против людей. Вот там‑то Тихон кидался сюда‑туда. Ездит, разведывает, расспрашивает и напал на доброго человечка, что ему уступил хлеба по двенадцать на всю сумму; «у него деньжонок было порядочное число – тысячи, так что может, три; да еще с таким договором, что, когда потребуется еще столько хлеба, то обещался, против цены, взять еще двумя ниже».
Вот это же Тихон, что на свои возы наклал, а что нанял к себе фурщиков, да и доставил все домой. Что у себя, а что у людей нанял амбары (тогда везде был простор), ссыпал и муку и зерном, что привез, да и стал прислушиваться, что и как у них в селе поводится.
Услышавши, что те люди, что прежде его понавезли хлеба, установили цену по семнадцати, он собрал других, да и говорит:
– Недоброе это дело! еще только люди начали бедствовать, так тут с них и тянут! Нет, не проходится. Когда еще заблаговременно, да вытянешь у человека последнее, то что ему придется делать к весне, как хлеб еще дороже будет, а достатку ни у кого не станет: да и великий же грех у человека при нужде последнее тянуть. Погонимся за барышом, а сколько крови братней напьемся, потому что всяк из нас, видевши, как жена, дети, будут приставать да хлеба просить, так тут не только все имение, а именно кровь свою, душу отдашь, чтоб только они не бедствовали от голода. Надо думать, как лучше. У меня хлебца своего есть там что‑нибудь; берите, люди добрые!..
– А как у тебя, дядюшка, цена будет? – спрашивали у него.
– Какая цена? Как это можно, чтоб я хлеб, что мне Господь безо всего послал, да стал бы я своему брату продавать? Нет, не будет этого. Берите на пропитание из моего домашнего, а купленный будем сеять, как придет время.
Послышавши это, люди так и шарахнули к старому Брусу.
– Как нам, дядюшка, будешь давать хлеб?
– А вот как: держи свою торбу… вот насыпал… вот и иди себе; тут тебе на месяц; у тебя четыре души; смотри, чтоб стало. Приходи через месяц, опять столько насыплю; а когда не станет, то и не приходи; прежде месяца не дам.
– А деньги?..
– Деньги неси домой. Продает ли кто божий свет? так и тут. Бог послал хлеб святой всем людям, а не мне одному; за что же я с тебя буду деньги брать.
Иной скажет: вот же, дядюшка, ты мне на пять душ дал, а у меня пятое, еще маленькое, четвертый годик…
– Говори! Эка голова! Что ж, что четвертый годик? Разве же оно не хочет есть? Такое съест больше великого. Ты знаешь беду и видишь наше горе, так ты и ешь понемногу, и перетерпливаешь работая; а оно что знает? Захотелось ему поутру? Дай, мама, хлеба. Пообедало себе там, опять снова: дай, мама, хлеба; да все хлеба, да хлеба; рот его не затворяется: все ест, как та, прости, Боже, греха! саранча. Еще бы в добрый год запихнул бы ему рот огурцом, или грушами, или картофелем; теперь же этого ничего нет, а оно того не знает и не смыслит уважить, да знай просит. Как, таки на его долю не дать? Берите, берите.
Много было работы нашему Тихону! Народ так и плывет к нему; его сыновья и батраки то и дело, что отвешивают, а он только раздает… да не всем же без разбора и дает: иного за руку дерг! Да и говорит:
– А подожди, сынок! И ты за хлебом? Ты еще парень молодой, жена тоже, деточек даст Бог; идите, зарабатывайте, а от неимущих не отнимайте.
А иному говорит:
– У тебя, кум, и у самого хлеба благодари Бога! так зачем ты у бедного долю хочешь отнять? Ты и сам сможешь частичку ему подать.
Эге! Да и отучил, кому не должно, чтобы приходили к нему; а раздавал только бедным да у кого, при недостатках, велика семья да отец и мать старые, а дети маленькие; да еще когда кто в семье больной. А что малых детей приучил, так изо всего села!
Только что даст бог утро, то все к ему бегут с большим шумом:
– Дедушка! дай хлебца! – то он их за руку, да в хату, а там уже хлеб напечен и на куски порезан.
А кто же его напек? Не Брусиха ли, Стеха? Не знаю! таковская! И сама не принимается и дочкам не велит; а что уже мужа своего так величает, сколько может! Он у нее и дурак, и божевольный (сумасшедший), и разоритель, и что через него она с детьми в нищие пойдет, что он все имущество раздаст, проест… и все ему высчитывала. А он и не уважал; как видел, что жена и сама не слушает и дочкам не велит, так он нашел бедных трудолюбивых женщин да и нанял их хлебы печь, каждый божий день, на раздачу детям и нищим, что уже пошли по‑под окнами со всех сел.
Что же делали те люди, что накупили хлеба, да располагало его с барышом продавать? Эге! чешут себе затылок, да чмокают, да тихонько бранят все‑таки того же Тихона, что им такую пакость дал! Заперли свои амбары, сняли весы и разошлись.
– Пускай, – говорят, – Брус справляется: недолго будет чваниться; скоро весь решит, тогда бросятся и покупать, да негде больше, как у нас. Тогда смело по двадцати будем брать, потому что уже везде такая цена. Вот и возьмем свой барыш. Увидим!
Пришла пора сеять, а у людей нет ни зерна. Тихон отворил свои амбары и говорит:
– Берите, люди добрые, сколько кому на посев нужно. Не жалейте зерна, кидайте его в землю; через зиму нас Бог пропитает, а как не посеем, то Господь за леность нашу накажет нас еще горше. Это бы мы совсем перестанем верить, что Господь наш есть премилосерднейший, когда по боимся сеять зерно, хотя нам и нужное. Он наказал нас как Царь Небесный за грехи наши, да и помилует как отец детей своих. Пошлет нам урожай такой, какого и давно не видели, за то, что мы как будто в его святые руки кинем зерна.
– А яка цена буде? – спрашивают люди.
– А цена такая, что я не на деньги, а в отдачу. Родит вам Бог, отдадите, сколько кто возьмет.
– Да как это можно? В такой год, да без денег?
– Слава тебе Господи! Я не жид и не цыган; я знаю закон христианский. Чего бы я достоин был, если бы где, пускай Бог сохранит! На пожар, да я вывез бы воду, да тут бы ее ведрами продавал. Так и это. Как можно пробыть человеку без хлеба? Как же, в такой нужде, да его бедным продавать, да еще в дорого? Бог того побьет на сем свете, и на детях, и на имении; а на том что еще будет? Берите же хлеб святой да кидайте его скорее в матерь нашу, землю, чтоб по Божиему велению она нас на тот год прокормила.
Это же так Тихон управляется; а там враги на него, так чего бы то не выдумали, чего бы не сделали, чтоб его утопить, совсем съесть! Крепко же им досадно было, что они изубыточились, накупили хлеба дорогою ценою, чтобы при людской нужде да хоть бы вдвое его продать, а тут этот, такой‑сякой, старый дед, не дает ни пылинки продать; там раздавал, пускай уже свой, всем даром; а то уже и купленный, что уже знаем, что именно по дорогой цене покупал, и тот раздает без денег, как бы в займы… Те, те, те, те!
– Постойте‑ка! – говорит из них один. – Я его подловлю. Не будет величаться. Сведу его к тому, что и сам по‑под окнами пойдет и сухарю рад будет…
А тут вдобавок жена нападает, так что бедному Тихону и отдыху нет.
– Сякой‑такой, лысый дедуга (старый хрен)! ум отстарел. Обобрал деточек и меня на старости да все же промотал на тот хлеб. Тут бы, в такой год, и получить копейку, а он людям даром раздает. Тю‑тю, дурак! Видел ли кто такого глупца? Черт знает, кому раздает утром и вечером, а мы, вся его семья, голодуем да едим отвешенный пай, как арестанты… Вот так ты одурей на старости!
То Тихон было слушает, слушает; после схватит себя за голову, да «а уже мне эта морковь!» скажет, да скорее из хаты к весам, где его сыновья раздают хлеб. Там ему только и весело, потому что сам видит, из какой нужды Бог ему дал людей выкупать.
Пока это происходило, дошла чрез начальников такая весть до самого царя, что в такой и такой губерниях великий неурожай, что хлеба вовсе нет и что совсем голод. Господи милостивый! Как‑то тут пошло! Тотчас наехал исправник с дворянами, и переписали, сколько у кого в семье душ, сколько есть у каждого хозяина хлеба, и рассчитали, на сколько его станет, да и дали на всякую семью бумагу, что как у кого не станет своего хлеба, так можно ему брать с магазейна по стольку и по стольку на месяц. У кого же не было ничего, тем приказано тотчас давать. Назначили к магазейнам начальных, да все из дворян и все грамотных, чтоб и счет знал, и толк дал. Так же по магазейнам не очень‑то полно было хлеба, потому что в хорошее время кто его и думал взносить, хоть было голова и приказывает и десятские покупают, так никто же и не думал. А зачем взносить? говорят бывало: чтоб погнил в закромах? Слава тебе, Господи, голодовать не будем. То‑то и есть! Пока человек в добре да в счастье, так он думает, что уже ему и все так будет, и не тужит ни о чем, и не готовит себе ничего; как же постигнет беда, так тогда и о полы бьет руками и волоса рвет, да уже не поможет, хоть всю голову оборви. Так и тут было: что бы делали, чтоб пополнить магазейны, да ба! Тогда вспомнили, что и Тихон советовал, чтобы собрать весь хлеб с тех, кто должен был, – не послушали же.
Пока были начальники в селе, то люди промеж себя посоветовались и – негде правды девать! – и сам голова к тому совету пристал, чтоб про Тихона никто ни словечка, что он пропитывает людей; а то говорили, как дослышатся, то не будут из магазейна никому отпускать. А это за тем так устроили, чтоб про Тихона не прошла добрая слава и чтобы ему иногда от начальства не было какой благодарности. А Тихон и не уважает! Он еще и радехонек, что про него молчали. И как спрашивало его начальство, много ли у него хлеба. так он сказал:
– Благодарю Бога милосердого! Пропитаюсь до нового; мне не нужно никакой дачи.
Про покупной же хлеб, как спросили его, на что он и для чего и по какой цене он намерен его продавать, так Тихон такой ответ дал:
– Увижу еще, что далее будет, тогда и скажу.
Как же его недоброжелателей тех, что накупили прежде хлеба, да за Тихоном не досталось им продавать, спросили, так те сказали:
– Кому нужда будет, тому будем продавать по двадцати и по пять (25). Исправник махнул рукою, да и записал их и сколько в них было хлеба, и то записал, как они, имея свой хлеб, просили из магазейна, потому что, видишь, то они не своим считали, а купленным.
Как же рассчитали, что того хлеба, что в магазейнах, не станет надолго, то и написали об этом царю; так тотчас царь таки из собственных своих, из своей царской казны прислал денег, чтобы, как можно скорее покупали хлеба, чтоб было чем и пропитаться и, что еще нужнее, посеять для будущего года. Вот‑то денег прислано! Нам и тысяча рублей, и то сумма страшная, что из нас кому‑то, кому‑то достанется, в каком‑то годе с какими трудами приобрести; а то прислала таких тысяч тысячу, как наш батюшка‑священник, да‑таки и писарь говорят, что то называется миллионом, что нашему брату не то чтоб суметь его пересчитать да и мыслями додуматься, сколько в том миллион есть рублей, никак не можно! Да таких‑то миллионов прислано в каждую губернию не один и не два… А сколько же губерний таких, что Бог прогневался на народ да послал на них голод! А в каждой губернии есть народу тоже миллион, а где и два. Так какой надобно головы рассчитать, на сколько миллионов прислано денег? Это же только рассчитать никто не может, разве наш казначей, что в казну подушное принимает да на счетах, как возьмет, до зерна, как орехи, перекидывает, и ни в одной копейке не ошибется, так разом и высчитает; а дать же столько денег, кто может, как не царь наш премилосердый… и все то затем и трата такая, чтоб бедный народ не страдал без хлеба… Вот истинно отец к своим детям!.. И разве же только у него и есть, что мы? Эге! Слава тебе, Господи! Есть нашего народа немало, а тоже еще и российского, и немецкого, и татарского, и калмыцкого… и какого‑то народа нет! И все же то идут под нашу державу, потому что очень хорошо всем жить! И все же то наш милосердый царь обо всех заботится и жалеет, как отец деток своих. Разве же кто у нас слышал такое, что рассказывал Демко Плескач, как возвратился из службы? Где‑то он уже не ходил в походах! В каких землях не побывал! Так, говорит, был и у английских немцов, а город такой, как наш Петербург, и сам царь их там живет. Так, говорит, идешь по улице, валяется человек… Чего‑то он? С голоду умирает… А все же‑то ходят и смотрят, и всем нужды нет. Вот такое‑то начальство! И смотрят, и видят, и своему царю не докладывают, и царь с них не взыскивает. Ну, ну! Как бы у нас так! Когда наш царь узнает, что одного нашего брата кто обидит и не защитят его, то уж даром не пройдёт; а как бы одна душа от недосмотра умерла? Не знаю, что бы тут было! Подержи же его, Господи, и с царицею, и на наш век, и детей и внуков наших, чтобы и те хвалили Бога за такого царя! И вставая, и ложась молили за него Бога, как мы делаем!
Начальство, принявши казну, тотчас бросилось проведывать, где хоть немного дешевле хлеб, и разослало, чтобы, как можно, его накупить и скорее по селам поставить. Покуда же его понавезли и наддали, Тихон знай управляется с своим, все раздает… Как вот и пришел к нему человечек с добрым словом:
– Что, дядюшка Степанович! Раздаешь ты хлеб, а чем его воротишь?
– Кто добрый будет, отдаст, как сможет; а нет, так нет. Что за нужда! Так говорил Тихон, насыпая вдове муки в узел.
– Так иной забудет, сколько возьмет. Когда бы ты записывал, сколько кому даешь?
– Я сам не грамотный, а нанять? На что оно? Не хочу.
– Да я тебе без найма буду писать; я немного цифры знаю. Хоть не затем, чтоб после с них собрать, а так, чтоб для себя знать, сколько разойдется хлеба. Дозволь‑ка, дядюшка; я тотчас все спишу.
– Да и пиши, когда тебе некогда.
Вот тот человек и записывает мелом на стене в амбаре… Спросит Бруса:
– Федьку давал?
– Давал.
То он и пишет, сколько хочет, крестиков, это б то четвертей, до палочек вместо четвериков.
– Прудкогляду давал? – Нет, – а человек таки пишет…
Да так в день и в два списал у Тихоновых амбарах все стены, а потом и исчез и не идет писать; а Тихон еще рад, что он не идет и не мешает ему управляться.
Вот тут враги его и подбились к исправничему письмоводителю. Хитрые с беса! Знают, с какого конца дело начать. Тот выслушал их и слупил с них, что ему надобно было, да и стал исправнику внушать, что, говорит, в таком‑то селе есть великий мошенник Тихон Брус, он перевел все имущество свое и женино на деньги да продает крепко непомерною ценою, а как люди в нужде, так все сбывают да хлеб покупают; а Тихон у них забрал и скотину, и возы, и с безделицею не расстался, оголил весь мир; как же нечего брать, так в долг раздает, да только кому даст четверть, а запишет три; кому четверик, а запишет четыре; и думает, что как вот это пройдет беда, станут люди обживаться, то Тихон всех оберет, чтоб только самому разбогатеть, а всех в нищие пустить.
– Так, – говорил письмоводитель, – надобно не отменно следствие учинить; вот бы я, ваше благородие, поехал туда да все бы разыскал в один день, и тогда бы только, чтобы вы повелели с таким мошенником делать.
Эге! Да не на таковского ты, брат, наскочил! Как бы тот исправник, что прежде сменили, тот бы всему поверил, и бедного Тихона ободрали бы, как молоденькую липку, а что горше, не дали бы ему докончить своего дела; этот же исправник все выслушал да и говорит:
– Это такое дело, что надобно мне самому разбор сделать. И прибежал в село.
Не хитро же и исправник взялся! Прежде выспросил тех, кои злы были на Тихона, и того человека, что записывал Тихону забор хлеба, что притворился будто и добрый, а это он от них и научен был. Чего‑то уже они на Бруса ни наговорили! Хоть голову ему тотчас снимай. После исправник бросился сюда‑туда, расспрашивает, так все – и что то – и малые дети, и те про Тихона, как про родного говорят, как он всем хлеб и мукою, кому надо, а кому семенами на посев дает и все без денег, нужды нет, что у него покупной хлеб, а в отдачу, как бог родит новый; что он и не записывал никогда как давал, что и малым детям каждый день раздает печеный хлеб; да как теперь везде беда, так и чужие, а есть и из дальних мест, как плав плывут и все к нему, а он всем раздает и всех пропитывает.
Вот тогда уже исправник прямешенько пошел к Тихону. Вошедши в хату, помолился Богу и тотчас спросил хозяина. Тихон, не имевши за собою никакой вины, не боясь, вошел к нему, поклонился… как исправник к нему, взял его за голову, поцеловал и говорит:
– Почтенный старичок! чрез таких людей и нас Бог милует! – а потом – вот, ей‑богу, что правда! – поклонился ему низко и говорит: – Благодарю тебя, старик, что ты в такую несчастную годину делаешь так, как Богу приятно и бедным людям в нужде помогаешь.
Потом сел и Бруса посадил подле себя и стал записывать: сколько у Тихона было своих денег, сколько занял и кому что заложил, сколько хлеба купил, сколько роздал и сколько его осталось (а уже самая малость оставалась), как еще думает стараться, чтоб пропитать какой будет неимущий, потому что уже всем казенный хлеб раздавали; как думает розданный на посев хлеб собрать… все‑все списал; так на последнее Тихон говорит:
– А как собрать? когда отдадут, возьму; а нет, так нет; это такое.
– Как это можно? – говорит исправник, – ты все свои деньги на хлеб издержал и останешься в бедности?
– Один Бог богат, ваше благородие! Надобно тут зарабатывать, чтоб там от него милость получать. Делай добро, и тебе будет добро. (Добре робы, добре и буде.)
– А жена и дети твои? Ведь же ты их всего лишил!
– Не было у них прежде ничего, работали, трудились, и Бог нам дал. Опять надобно работать, трудиться, и нас Бог не оставит, когда и комарика и маленькую комашечку призирает…
Исправник писал что‑то долго, потом говорит:
– Старик, Бог тебя не оставит и на этом свете: пошлет тебе милость свою чрез нашего государя. Делай, как делаешь, и не бойся ничего; и я тебе скажу: Делай добро, и тебе будет добро! Прощай.
Вот от Тихона исправник прямо к тем людям, что располагали утопить Бруса; расспросил их, где и почем хлеб покупали и зачем продают? Они так и рассказывали, что через сякого‑такого Бруса не можно им было и зерна продать, а теперь ждут весны, как цена еще выше будет…
– А чтоб вы не дождали христианской крови пить! – сказал исправник, да к их амбарам – и запечатал, и приказал голове, чтоб караул был, чтоб никто не распечатал вперед до времени – и поехал далее.
Батюшка мой! Как восстали на Тихона эти его враги! Он, говорят, оболгал их исправнику, он ему что‑нибудь поднес, чтоб нашим хлебом распоряжаться… да там такого говорили на него, сохрани боже! Так что же сделали? Ничегошеньки. Как ветер в поле веял, так и их ложь!.. Никто им не верил и не слушал их.
Как вот опять скоро наехал в село исправник, да не к волости, а прямехонько к старому Тихону, а за ним в коляске генерал с золотыми кистями на плечах, на груди золотая звезда, а на шее все кресты: даже от него сияет. Старый Тихон как увидел таких гостей, так даже затрясся, не испугавшись, а удивляясь, что такой великий господин к нему приехал, и зачем бы то?
Вот, вошедши в хату, исправник тотчас и сказал, что это генерал приехал от самого царя, что царь, пославши‑таки везде деньги на хлеб и повелевши раздавать всем с порядком, еще‑таки послал и генералов и каждому дал по большой сумме, чтобы так, какого увидят бедного, старого, немощного, калеку, чтоб по рукам на их бедность раздавали, чтоб скорее, кому нужда, помощь подать. Так вот это генерал заехал в наш уезд и, прослышавши про Тихона, хочет ему сколько тысяч отдать, чтоб он, как начал бедных наделять, так чтоб тем же порядком и царские деньги на милостыню раздавал или, покупая хлеб, хлебом снабжал.
Тихон, как только услышал, что это генерал, присланный от самого царя, то так ему в ноги, а генерал так и крикнул на него да велел встать и слушать его. Вот Тихон все и стоял перед ним, наклонивши голову, как прилично перед великим господином. Потом, как рассказал все исправник, генерал еще снова говорил, чтоб Тихон от исправника принимал, сколько ему нужно будет денег, и чтобы делал, как лучше знает, лишь бы бедным помогать, и чтобы они знали, что это вспомоществование от царя и царицы идет, так чтоб они за них молились Богу.
Тихон и в другой раз упал было к его ногам, как выслушал все и говорит:
– Достоин ли я такой чести, чтоб царскую казну…
А генерал и перервал его и, ударив его рукою по плечу, начал говорить, что он слышал, что Тихон человек рассудительный и знает, кому как в нужде помогать. Приказывал, чтоб взял у исправника несколько денег, да и проискивал каких беднейших, да тотчас бы им и помочь подавал. Потом спрашивал у него, как он думает лучше: хлебом ли раздавать или деньгами по рукам и сколько ему надобно на первый случай суммы отсчитать?
Вот Тихон, не робея ничего, так прямо и стал говорить:
– Позвольте мне… ваше… благо… родие… сиятельство… – извините, мы мужики простые, не умеем как такого господина и величать, не только с ним говорить; так пускай будет по‑нашему, не во гнев вам: добродею, – да и поклонился перед ним.
Генерал, известно, не понял, что ему Тихон по‑нашему говорил, да и спросил исправника. Как же тот ему растолковал, что «добродею» значит, что добродеет, или делает добро, так генерал даже засмеялся да и говорит:
– Хорошо, хорошо, мужичок! Зови меня добродею; это получше сиятельства…
Тихон опять поклонился и стал свое говорить: а моя мысль, добродею, такая, что всякие просят помощи: иной от нужды, а иной, чтоб бездельничать. Когда же кто просит от нужды, тот больше рад будет хлебу святому, потому что с деньгами еще ему надобно будет идти, чтоб купить, а он, может, уже третий день как хлеб видел. Когда же кто мошенник, так тот хлебу и не рад будет; ему давай денег, чтобы пьянствовать или что другое такое дурное делать. Так лучше всего будем давать хлебом; а через то все, кто беду терпит, все к нам соберутся; а те, что плачут, услышавши, что у нас денег не раздают, удалятся от нас прочь.
– Правда, правда твоя, – сказал генерал, – делай, как сам знаешь. А сколько же тебе суммы отпустить? Я дал исправнику пять тысяч. Хочешь, все возьми, я тебе верю.
– Покорно благодарим, добродею! – сказал Тихон, поклонившись, – как глаз, обязан беречь и копейку царскую, не то что; да только вот что: теперь, по царской милости, весь народ с магазейнов хлеб берет и голодного нет никого, а которые пошли на заработок по всем местам, и через такую великую малость царскую – подержи его, Господь, на свете! – всяк через зиму пропитается; так через зиму довольно будет и одной тысячи; удовлетворен, когда кто явится голодной; а вот уже весною, да пока до нового хлеба, тут большая нужда постигнет; съедят все, продадут все, заработок уже не тот будет, станут возвращаться домой; по дороге не очень где выпросят; так вот тут‑то беда такая придет, что и сохрани боже! Так вот тогда те четыре тысячи большую помочь сделают.
– Правда, правда твоя, старичок, правда. Так и делай, – сказал генерал да и приказывал исправнику, чтобы у тех людей, что накупил осенью хлеба да располагали дорогою ценою продавать, так весь тот хлеб взять и отдать Тихону на раздачу бедным за царское здоровье, а им уплатить из казны деньги, почем они его покупали, и процент еще положить за те месяцы, да им приказать, чтобы в другой раз не решались через людскую беду барыши брать, а с людей кожу драть. Потом генерал, уезжая, усмехнувшись, говорит Тихону:
– Прощай, добродею!
Тихон, оставшись, сам себе не знал, наяву ли это ему или так, во сне, что он такой чести дождался, что ему генерал, от самого царя, сумму поверил казенную и не малую таки и что с ним шутит и добродем его в шутку называет. Вот как задумался об этом, а тут исправник и позвал его к делу. Пошли к тем людям, что враги Тихоновы; исправник рассчитал их и заплатил им все начисто; а как прибавил им и процент, за сколько месяцев причиталось, так они и обрадовались, потому что уже и сами спохватились, что не хорошо было – выдумали. Вот исправник их с Тихоном помирил, и стали приятели. А хлеб Тихон от них принял и стал по‑своему распоряжаться.
Тоже‑таки этот хлеб, да купленный за царские деньги; а то Тихон сбыл и волы, и возы, и все, как к осени пришло, что уже нечем было кормить; все сбыл, все решил, да на хлеб перевел, да пропитывал народ.
Как вот – благодарение милосердому Богу! – перебыли так‑сяк голодную зиму, дождались весны… Зимою были великие снега и местами так его накидало, что аршина в три было; а везде, на ровном, и не было меньше аршина. Как укрыл снег землю, тогда ударили морозы – да и крепкие же были! Уж доставалося лысым, да плешивым! Не одну дюжину их насчитывали, чтоб мороз лопнул; так ничего и не легчал. Только лишь поворотило солнце к весне, как раз после сорока мучеников (9‑го Марта), тотчас и стало растаивать. А люди свое зашумели: «вот величайшая половодь будет! Вот заметет всех! Пропали плотины, не выдержит ни одна, когда нагрянет вода». А Тихон покачает головою да и говорит:
– Увидите, что так ли оно будет!
Повеет теплый ветерок, прогреет солнышко: «вот‑вот на ночь вода в пруде прибудет», говорят люди; ожидают – нет воды. Весь снег взялся водою, а вода нигде не бежит, и все, что день, воды меньше и снегу меньше. Через неделю и снегу нет, и воды нет, и в поле не грязно и сухошенько везде.
– Где это вода девалась? – удивляются люди, – видно, в землю вся вошла?
– Не что, – говорит Брус, – молитесь Богу, от него одного вся милость!
Как же пригреет солнышко, как и в прошлом лете! Как хватила суша! Люди в тугу.
– Не будет и сей год хлеба! – даже плачут некоторые. – Нечего больше делать: выкопаем ямы да и ляжем заблаговременно; нечего делать!
Дождя нет, солнышко припекает, по дороге даже пыль от засухи… а хлебец растет, знай растет, и трава в поле – как там говорят – даже шумит, лезет из земли… Люди удивляются и, видя, что хлеб день ото дня все лучше, все лучше, уже не тужат да знай с яровым поспешают. Уже ее бог возра стил: как щетка!
Тихон и сам удивляется на такую весну, говорит людям:
– Никогда не должно гневить милосердого Господа пересудами: зачем вот это и зачем то не так, зачем это не сяк? Можем ли мы знать, что и когда нужно? Можем ли мы понимать, что и для чего делается? Человека ли дело рассуждать про силы Божии? Он старый хозяин. Он один все знает, что, когда и сколько чего послать. Нам только должно молиться ему, чтоб посылал благодать свою не по грехам нашим, а по своему милосердию; да благодарить на всяк час и за то, что живем и что свет божий видим, что пропитываемся, что Бог дал кому жену, деточек, кому искренних приятелей…
Так всем твердил Тихон, а сам таки делал свое.
Еще в конце зимы отдал ему исправник всю сумму царскую и написал по всем местам, где Бог благословил хлебом, чтобы Тихону всякую помочь давали и, чего ему нужно будет, чтоб доставляли как такому, что за нужнейшим казенным делом посланному, и те бумаги отдал Тихону и послал его.
Бросился наш Брус, так что ну! И молодой так не справится, а ему и старости нет, потому что Бог его подкреплял, что за доброе дело взялся. Где хлеба приторгует, где подводы наймет, да все недорого и все дешевле против всех, что тогда со всех голодных мест бросались закупать; да хоть они были дворяне и офицеры, да все не удалось им так справиться, как простому мужику, Тихону Брусу, с седою бородою да с превеличайшею лысиною.
Сбежались раз на мосту и такие господа, как их тогда звали, комиссары, и Тихон, и остановились, потому что через мост фура шла, так что возов двадцать с одной стороны да с другой навстречу, может быть, было с двенадцать. Это же известно, что наши, хоть сколько дорогою будет идти (ехать), то и ничего; только же войдут в такое место, на плотине ли где, на мосту ли или в переулке, то тотчас передний и отзовется:
– А постойте, хлопцы! А дай, Харько, табаку; твой крепче.
Или надо огня высечь на трубку, или онучи подвязать, или что‑нибудь; и уже неотменно тут станут да и балагурят; а там, что проезжие стоят да дожидают, пока они с тесного места выедут, так то им и нужды нет – разве какой догадливый вскочит с лошадей, да начнет им по спине, да через спину рушники плетью давать, так тогда опомнятся, да замашут кнутиками и выедут на простор, да тут уже начнут ругать и отца, и мать, и весь род того, кто их бил; а себя бы больше должны бранить, что не раздумавши остановились и заставали людям дорогу.
Так вот так‑то и тут было. Едет фура, навстречу другая. Цобе да цобе, а сам знай машет кнутиком и не смотрит, что есть впереди, да и доцобкались до моста. Один говорит:
– Верни цобе (направо) и я возьму цобе, то и разъедемся. А встречный говорит:
– Как же мы разъедемся, когда мостик узок? верни ты назад.
– Але! – первый говорит, – как я поверну, когда, видишь, крутобережно; разве на печь подерусь?
Так и есть! что же тут на свете делать? фить‑фить! – а тот себе: фить‑фить! – да так себе и фитьфитькают… а там за рожки, да похваляют один у другого табак, а потом расспрашивают, кто с чем, и откуда и куда идет, и где кормили на заре, и где вода лучшая… патя да патя, да и распатякалися, как будто целый век им вместе на этом месте жить; а что колокольчик гремит, и уже и недалеко, и что Тихонов погонщик кричал на них, кричал, а то уже стал и ругать, так они того и не слышат; да уже подбежал комиссар да с своим казаком; прежде перекрестили сего и того нагайками, а после призвал всех фурщиков, откинули возы да и попереезжали; а фуры и бросили, пускай себе, как знают, так и справляются.
Вот при этом‑то перевозе комиссар и расспрашивал Тихона, что он за человек и куда едет. Как же ему Тихон рассказал все, и где, и у кого, и почем хлеб купил, так комиссар даже удивился, что и он у того же у самого купца хлеб купил, что и Тихон, так двумя рублями дороже.
– Отчего это оно так есть? – спросил комиссар.
– А оттого, пане! – говорил Тихон, – вы паны и все хотите по‑пански делать. Не прогневайтесь за это слово. Вы, как торгуетесь, то будто приказываете, чтоб все знали, что вы есть паны, а мы просим, да просим, да молим; и за тем рублем, или и за полтиною, так мы и день лишний живем и лишнюю чарку пьем, и все делаем, как бы подольститься, да что‑нибудь выторговать, потому что нам царской суммы жаль. Хоть и мы знаем, что у царя денег много, да так себе с простоты рассуждаем, что и много есть куда ему их и тратить; так я тут выторгую какой рубль, а он в другом месте пойдет к делу, вот я и услужил, и царской казне все‑таки легче. Я же почем купил, так и счет веду, и в книгу так приказываю записать, а не присчитываю ни одной копейки; потому что грех смертельный казну красть и по книгам с ложью записывать… Прощайте, пан комиссар! может, вам некогда?.. погоняй, хлопче!.. – кашлянул себе Тихон и поехал, да все что‑то ворчал, да сплевывал, даже пока далеко заехал.
Дома же не надает Тихон никак хлеба народу, народу! один за одним как плав плывут. Все бросились из заработков к домам; пропитываясь же, так истощились, что уже, не только что в доме осталось, да и на плечах одежа чуть‑чуть держится; продать и заложить вовсе нечего; так все к Тихону… у него своей рукой берут и мукою и печеным. А как прошла молва везде, что в таком‑то селе есть царская сумма и что на нее раздают всем хлеб, так со всех мест народ так и нахлынул.
Уже чуть‑чуть хлеба стает, уже так что в закромах меркою и дно черкается; да уже Тихон и не тужит, хоть и царскую сумму всю кончил и у самого не только чтобы какая копеечка, да и одежа старенькая, только та, что на нем, да на жене и на детях. И нигде ничего уже и взять; такая бедность, такая бедность, что сохрани Матерь Божия!.. А Тихон ничем и не уважает, и не слушает, как его Стеха и бранит и ругает; ему все нужды нет, потому что видит, как Господь милосердый, Отец наш Небесный, послал благодать в новом хлебе. Да и хлеб же Бог уродил! старые люди, что лет по семьдесят живут на свете, не запомнят такого! Как же приспел, как бросались все, кто только смог, и мужчины, и женщины, и мальчики, да и дети туда же: кто жнет, кто перевязь вертит, кто связывает, а кто носит снопы, да такие, что сильному человеку больше двух не можно и поднять; а одного и погонец (мальчик лет 14‑ти, при паханье погоняющий волов в плуге) не донесет. Как же по гумнам ударила в цепы… так что копна (60 снопов), то и четверть!.. Вот уже хвалили Господа милосердого!
А как привел милосердый создатель наш разговеться новым хлебом!.. Вот уже радость была! Таки именно, как на Великдень (Светлое Воскресение), кто живой дождет! разгавливались паскою освященною, так всяк принимал новый хлеб в первый раз – и уже первого куска не съел его сухого… обольет его слезами, благодарит от чистого сердца Господа милосердого, да тогда и съест…
Что же сами поели, а что стали неимущих да проходящих обделять. У иного уже полная торба, а тут еще ему тычут хлеб:
– Возьми, – говорят, – пожалуйста, возьми, сделай милость, будь ласков, возьми.
Так‑то всяк, как узнает нужду, так поневоле добрым станет…
Что же с нашим Тихоном? Может, люди в счастье его совсем забыли? Ну, ну; не знаю, чтоб такого старателя забыли. Была ли в селе такая душа, хоть старое, хоть малое, чтоб ему не благодарили! И как же можно? Всяк видел, что он лишился и денег, и скотины, и всего имущества, обобрал и жену, и детей, сам свелся ни на что, и все затем, чтоб пропитать людей, не то чтобы бедных, неимущих, да‑таки и всех, потому что голод всем равен был. А что наиболее он мудро сделал, что раздал людям семена на посев. Что бы теперь делали? И как бы вышли опять из беды? Через него же и царский генерал оставил здесь царскую казну, и ею пропитались в самое злое время! Так как бы то уже его забыть? Вот же то, как только хлеб поспел, так тотчас от всякого двора вышло по жнецу, и в один день всю ниву Тихонову сжали, и повязали, и в копны склали. А как пекли новый хлеб, так каждый хозяин принес или прислал ему по новому хлебу.
Это было на самого Прокопия (8‑го июля); как только настал день божий, так и повалил народ к Тихону… Человек войдет, помолится, хлеб святой положит да Тихону припадет к ногам и сквозь слезы говорит:
– Прими, дядюшка, хлеб святой, что через тебя Бог послал мне с семьей моей, что ты их пропитал в такую несчастную годину.
Там дитя вбежит, да тоже хлебец несет, да лепечет:
– Вот это, дедушка, мама тебе прислала уже нашего, за то, что ты, спасибо тебе, нас через зиму прокормил. Я как велик буду, то все тебе буду благодарить и тебе хлебец носить, что через тебя моя бабушка не умерла и я с голоду не пропал.
Там войдет девчонка, да все с хлебом, да с благодарностью, что их, сирот, без отца и без матери, он прокармливал и не дал им в нужде погибнуть. Там сей, там тот, и все благодарят, все хлеб несут ему, как прежде сего от него хлеб брали. Принимал он, принимал те хлебы, складывал их все на стол, а сам знай только слезы отирает, пока наклал их полон стол; над тем хлебом сложил накрест руки, поднял глаза к Богу да как заплачет, как бросится на колена и стал тихонько молиться… а потом встал, стал благодарить людям, что принесли каждый ему уже своего нового хлеба, а потом и говорит:
– Не за что меня благодарить за пропитание ваше: Господь нас всех, по милосердию своему, не оставил и послал нам такого милосердого царя, что меры нет. Без его любви, хлопот и старания об нас чтобы мы все! Магазейны те, что по его повелению нам давно должно было наполнить, а мы об них и не думали да весь хлеб поедали – могли бы нас удоволить, хоть бы и совсем полны были? Нет, ненадолго стало бы и того хлеба. Так он нам прислал свою казну, повелел по всем местам покупать хлеба и нас пропитать; повелел, чтобы, кто хочет, расходились в лучшие места для заработков, и за билеты не повелел с вас денег брать, и про подушное не велел беспокоить; так вот кто нас от беды избавил! А я что? Что я мог сам сделать? Ничегохонько. Да и после я исполнял только волю царскую и начальников; кого бы из вас ни приставили, всяк бы тоже сделал. Так не мне должно благодарить; уже вы мне и так много помочи дали, убрав хлеб. Теперь благодарите прежде всего Богу милосердому, отцу на небеси, а после царю нашему, щедрому отцу на земли, да и станем делать, что нам пове левают: Господь велит любить и помогать один другому, и царь тоже повелевает. А нам еще должно знать, что без денег не можно ничего сделать, как и сами при этой лихой године видели, так и царю нашему не можно ни войска содержать, и никакого порядка дать; а казны много истрачено в этот год, ни на кого же больше, как на вас, по всем губерниям, где голод был; так и нам теперь должно, как можно, броситься и зарабатывать, да подушное взносить, да недоимку, на ком есть, уплачивать: тогда и царь нас пожалует, и Господь помилует, и, видя, что мы добрые и покорные дети, не пошлет нам больше никакой беды, и царя нашего сохранит на сем свете для нашего же счастья на многие лета.
Тут весь народ – а их было‑таки немало одних стариков – так и закричали: сохрани его, Господи, для нашего и детского счастья на многие лета!
Как тут – откуда услышался колокольчик… и прискакал исправник, да прямо к Тихону в хату, да и крикнул тотчас:
– Ступайте весь народ к волости; губернатор приехал; собирайтесь все; есть дело. Тихон, пойдем со мной, и с женою, и с детьми.
Вот народ и бросился весь к волости, а по дворам десятские бегают да собирают, чтобы и старое, и малое, все чтобы шли туда, потому что дело есть. Собралась громада, а тут и исправник, пришел и за ним Тихон, и Стеха, и дети их. Стеха бы то шла да надвое думала: зачем ее с детьми ведут к губернатору? Или меня накажут, зачем я все бранилась с Тихоном; или, больше того, что его накажут, зачем обобрал у меня всю одежу; и когда б таки хорошенько, да хорошенько…
Только что стали к волости доходить, тут вышел к громаде сам губернатор и спрашивает: где Тихон Брус? Вот исправник и подвел его. Губернатор взял его за руку и, поставивши подле себя, да и говорит:
– Стань здесь, почтенный старичок! – да и дал исправнику бумагу и велел вслух читать… Господи милостивый! Что же то там написано было!
К самому царю дошло до сведения, что в этот голодный год Тихон делал, как старался, как людей пропитывал и как за царскую казну исправно покупал и порядком его всем раздавал; а что наиболее, что сам всего своего имения лишился и все употребил на пропитание людей в своем селе. Так за это все царь прислал ему медаль серебряную, великую, а на ней самое таки настоящее царское лице, и повелевал ту медаль надеть на Тихона на ленте, да широкой, да красной, как обыкновенно бывает кавалерия. Да еще сверх того повелевал из своей царской казны выкупить все имущество, что заложил Тихон, и его, и женино, и детское, и пополнить ему все деньги, сколько он издержал на пропитание людское.
Как это прочитали, так народ удивился от радости, а Тихон стоит, наклонивши голову, и не помнит себя, в раю ли он или где? Малой ли чести он дожил?
Потом губернатор вынул из ящика ту царскую медаль и повесил на ленте на шею Тихону, а тот так и упал на колена да плачет же то от радости, как малое дитя. А тут и Стеха с дочками тоже припала к ногам губернатора да целует их; только уже неизвестно, рада ли она была медали, что мужу ее надели, или тому, что воротились ее очипки, и плахты, и намисты, и все…
Вот губернатор, надевши медаль, поднял Тихона, и поцеловал его в голову, и сказал:
– Поздравляю тебя, почтенный старичок, с царскою милостью! Потом велел исправнику все имущество Тихоново, что тут было уже привезено и из‑под залога выкуплено, и деньги, сколько повелено было, отдать все Тихону, а обществу приказать, чтобы все Тихона и уважали, и почитали. А жене приказывал, чтоб не спорила, и не бранилась с мужем, и слушала бы его во всем, и детей учила слушать отца потому, что он ни вздумает, то все на пользу. Потом опять к Тихону и говорит:
– Видишь, старик! Ты не ошибся: делай добро, вот и тебе будет добро! – Потом поклонился народу, садясь в свою коляску, да и сказал: – Прощайте, люди добрые! Молитесь за царя!.. – да и поехал скоро себе.
А народ же то весь, снявши шапки и поднявши руки к Богу, так в один голос и зашумели:
– Подержи его, Господи, в счастье и здоровье на этом свете и при нас, и при наших детях и внуках, что он нас в самую злую годину не оставил и пропитал нас, как отец детей, и того наградил, кто пекся об нас. Пошли, Господь милостивый, царю нашему и царице всего, чего они от тебя желают и что ты знаешь, за их добродетель, им послать.
Вот так‑то мы молимся каждый день, и детей учим, за то добро, что он нам посылает каждый день.

С Малорос. В. Н. С. 

Конотопская ведьма

Посвящается Михаилу Ефимовичу Бедряге 

I

Смутен и невесел сидел себе на лавке, в новой светелке, что отгородил от противной хаты, конотопский пан сотник Никита Власович Забрёха. Хоть парень себе и опрятный был, а тут и в воскресенье не переменил сорочки и, не раздеваясь, сердечный, так и ночевал; рад‑рад, что хоть заполночь, а дотащился до дому; а тут заснул ли нет ли, а уже его, еще и солнце не всходило, разбудили. Тотчас вскочивши, вызевался, вычесался, помолился Богу, раза три нюхнул крепкого роменского табаку, прослушал, что ему читали, дал порядок и, оставшись один в светелке, сел на лавке. Голова у него нечесана, чуб не подбритый, лицо не умыто, глаза заспаны, усы растрепаны, сорочка разорвана; подле него трубка и табак, чернильница, гребешок и полная фляжка еще прошлогодней грушовки, с вечера поставленной ему, чтобы, знаете, с печали ему выпить. Но как он затужил снова, то и забыл выпить, да так и лег, да и теперь, вставши, не очень бросался на ту грушовку, потому что новая беда совсем его смутила и он с печали сам себя не помнит.
Какая же там ему беда сложилася, и отчего так одолела его печаль? Але! Подождите‑ка; я вам все расскажу – и откуда он так поздно приехал, и зачем не дали ему хорошенько и выспаться. Дайте‑ка, у кого крепче табак, понюхать да тогда и слушайте.
Пан сотник Власович был роду честного и важного. Кто только ни помнил, сотенною старшиною всегда были Забрёхи; а деды и прадеды – Никитовы – в славном сотенном местечке Конотопе все были сотниками; так, от отца к сыну, сотничество и переходило. Вот, как и старый Влас Забрёха, сотник конотопский, умер… И как‑то жалело за ним все казачество! Да‑таки и все люди, и стар и мал, все плакали. А когда хоронили, так гроб его несли через все село на руках, как обыкновенно дети отца; и похоронили подле церкви, и славно во все срочные дни помянули. Как же отпили последний сороковый день, то громада и собралася на совет, кого поставить сотником? Тут все в один голос закричали:
– А кому же быть? Власовичу, Забрёшченку, какого нам лучшего и скать?
Вот так‑то и поставили его сотником, и стал он из Забрёшченка сам целым Забрёхою.
Вот он, похоронивши отца, сюда‑туда осмотревшися, видит, что ему есть уже лет двадцать пять; негде деться, надо жениться, надо невесту искать… Отец же его, старый Влас, был себе скупенек, и когда было Никита, как возьмет его за сердце, станет отца просить, чтоб его женили, то старик наморщит брови, глянет на него сурово да и скажет:
– Пускай‑ка прояснится, видишь, как пасмурно. Какой теперь сын женится? Видишь, хлеб дорог: по пятнадцати копеек мешок муки; да и тесно нам будет, как тебе жену возьмем, только и есть, что хата с комнатою, да через сени противная хата, да и полно; где мне вас местить с детворою, что уже знаю, что так и осыпят. Пускай‑ка, после подумаем.
То было Никита почешется да с таким отказом и пойдет. Теперь же, как старик умер, ему своя воля. Тотчас, взявши, противную хату перегородил – вот ему и светелка, есть и простор. После стал невесту приискивать и сел думать. Уже на какую‑то он ни думал? Прежде всего задумал так, что и где! Тотчас на черниговскую протопоповну закинул да и сам испугался от неровни; у нее одного платья на два воза не уложишь, а намиста, говорят, мерками отец отсыпет; да‑таки и нечего: там и семинаристы, кончившие курс, ели печеные тыквы, так нашему брату нечего туда и соваться. Вот он и спустился пониже: перебирал‑перебирал, думал‑думал… Далее, как заплескал в ладони, как заговорит сам себе в хате:
– Вот это так! Вот это моя!.. Хлопче! Седлай скорее коня! Собрался ли, нет ли, наш Власович сел скорее на коня… и как полетел, так только что глазом его завидишь.
Куда же то он так помчался быстро? Эге! Когда‑то, где‑то на ярмарке, видел он хорунжевну, Олену, вот что на сухой балке хутор, называется Безверхий. Он тогда, смотревши, очень удивлялся, что девочка и молоденькая, а закупает много муки ржаной; а как стал расспрашивать людей, так ему и рассказали, что у нее нет ни отца, ни матери, только один брат; что она презаботливая хозяйка: сама и около коров, сама и в поле при косцах и при жнецах, а зимою в винокурне сама досматривает и эту муку покупает для винокурни. Брат ее, хорунженко, хоть парень и молодой, но не хочет жениться, а думает идти в монахи, потому что как был болен, так обещался: «Когда, говорит, выздоровею, то пойду в монахи, отдавши сестру замуж». Вот и выздоровел, и ожидает доброго человека, чтоб ему и имение, и сестру отдать. И уже ему ни до чего дела нет, все только книги читает, а Олена за него везде по хозяйству поворачивается.
Вот туда‑то потянул наш пан сотник Забрёха. Не взял же его черт на выдумки! Чует кошка, где сало лежит. Одно то, что девка здоровая, молодая, видная, чернобровая, полнолицая, а имения – имения, так батюшки! Свой хутор, лесок, винокуренка, мельничка, ветряная мельница, а скотины да овечек, так нечего и говорить!.. И все то ей достается. Затем‑то так наш Власович и поспешает; даже коню не даст вздохнуть, и сам, не обедавши, тридцать семисотных верст и еще с гоном не отдыхая переехал; и как добежал до того безверхого хутора и встал с лошади подле хорунженковой хаты, так он так и шатается, будто пьяный, – а я же говорю, что он и не обедал нигде.
Поздоровавшись с паном хорунженком и севши в хате, вот наши и разговорились между собою и узнали, что еще и отцы их между собою дружили, а потому и им надо не отставать один от другого. Далее хорунженко спрашивал пана сотника, что куда его бог несет и зачем? Тотчас наш Власович и стал лгать. Старые люди говорят, только что еще задумаешь свататься, то и станешь лгать; и что безо лжи ни один человек не сватался. Вот же то и сотник говорит, что будто бы ему нужно нанять в винокурне барду для волов в зиму (а где еще‑то та и зима? Еще только Петровки идут). Так он услышал, что у пана хорунженка в винокурне барда добрая, и хорошо скотину присматривают, так он приехал нанять и сторговаться.
– Не знаю я этого дела и ни во что не мешаюсь. Про то сестра знает, – сказал ему в ответ пан хорунженко.
– А где же Осиповна Олена? Может быть, ее позвали бы, то мы с нею и кончим дело, – сказал Забрёха.
– Але! Сестра в поле. Поехали там немного проса посеять, так она присматривает, потому что без нее никто ничего не сумеет и сделать. А вы, Власович, не скучайте; она к вечеру и будет. Пока она возвратится, девка, а принеси‑ка нам сливянки, то мы по горшочку, по другому выпьем. Да уже вы, пан сотник, у нас и заночуйте, потому что уже не рано, – сказал хорунженко.
– Панская воля! – ответ дал Никита и радехонек себе.
Вот, как выцедили они по кувшину на брата сливянки, а после и терновки выпили немало, приехала с поля и наша Олена. Видит, что чужой человек, тотчас бросилась, велела поймать в пруде карасей и заказала ужин готовить; сюда‑туда бросилась и дала всему порядок: что и завтра работать и кому, куда и зачем ехать; а после принарядилась‑таки мило, как пристойно панночке, да еще и хорунжевой дочери: к старенькой плахте да привесила люстриновую запаску, надела также шелковую юбку (корсет), да на шею на черной бархатке дукат да красные башмачки обула, а на голову хорошую ленту повязала да и вошла и поклонилась пану Власовичу низешенько.
Наш Забрёха как повидел такую панночку, что не только еще отроду не видал такой, да она ему и не снилася такая, так даже задрожал и не помнит, что ему и говорить, да уже хорунженко напомнил и говорит: «Вот же, пан сотник, вам и хозяйка; договаривайтесь с нею, она всему голова».
Так что ж то наш Власович? Ни пары из уст. По сле принялся, мямлил‑мямлил… да и начнет про волы, а оканчивает голубями; думает о барде, а говорит о терновке; да как сбился с толку и замолчал‑замолчал; только и знает, слюнки глотает, глядя на такую кралю.
Олена себе девка бойкая была. Хоть пан сотник и сюда и туда загинал, а она его тотчас поняла, каков он есть и зачем приехал, да и говорит ему:
– Хорошо, паныченько! Докушивайте же на здоровье терновочку, да поужинаете, да ляжете спать, а завтра – даст бог свет, даст и совет – то и посоветуемся, что делать надо.
Забрёха, это услышавши, сам себя не вспомнил от радости! Думает: вот дело и совсем, завтра только рушники брать. Да с этою мыслию за кувшин да давай снова попивать наливку с паном хорунженком, который этого дела не оставляет да еще и любит.
Олена таки частенько к панычам входила, так, будто за каким делом, а только, чтоб больше рассмотреть Никиту Власовича – что оно такое есть? Да как войдет, как поведет глазками, что, как терн‑ягодки, на пана сотника – то у него язык станет словно шерстяной и не поворотит его; а сам весь как в огне горит. Приготовивши ужин, она уже больше и не входила. Одни панычи поужинали, и, окончивши кувшин с терновкою, пан хорунженко хотел идти спать, как вот наш Забрёха выкашлялся, потер усы, да и стал говорить ту рацею, что ему дьячок сочинил давно уже для такого случая. Вот и говорит:
– Вот послушайте, паныч Осипович, что я вам скажу. Несоразмерно суть человечеству единопребывание и в дому, и в господарстве. Всякое дыхание тут тщится быть в двойстве. Едино человеку на потребу – имети жену и чада. И аз нижайший возымех сию мысль и неукротимое желание… – Да и замолчал. Ни сюда ни туда.
Хорунженко совсем было дремал, но, прислушавшись к этой речи, наконец сказал:
– Что это такое, пан сотник, вы говорите? Что‑то я ничего не понимаю! Не после терновки ли вы такие стали?
Вздохнул Власович, да и говорит:
– А, чтоб его писала лихая година! Ведь же говорил ему, что долгая, не выучу; так не укоротил же! Это мне такое написал наш воскресенский дьячок…
– Да что оно такое есть? – спросил Осипович. – Это вирша, что ли? Или заговор от змеи?
– Але! Я и сам не знаю, что оно и для чего?
– Так на что ж мне такое к ночи говорите? Меня уже из‑за плеч берет!!!
– Да я бы и не говорил, так беда пришла!
– Да какая там беда? Говорите скорее: спать хочу.
– Але! Кому спать, а кому и нет… – сказал Власович, да, вздохнувши тяжело, поклонился хорунженку низехонько, да и говорит: – Отдайте за меня Олену, вашу сестрицу!
– Йо! – сказал хорунженко, задумался, стал почесывать затылок, и плечи, и спину, а потом и говорит: – Повижу, что сестра скажет; пускай до завтра. Ложитесь‑ка спать. – Да и пошел от него.
Лег наш Забрёха спать, так ему и не спится; ждет, не дождется света, чтоб скорее ему услышать, что скажет Олена… Ну, сяк‑так дождалися света, встали панычи и сошлись. Пан Власович тотчас и спрашивает:
– А что же вы мне скажете? Если наша речь к делу, так я побежал бы скорее да со старостами и явился бы сюда закон исполнить. Говорите же!..
Сопит наш хорунженко и ничего ему не сказал, только крикнул в комнату:
– А ну, сестрица! Дай нам позавтракать, что ты там приготовила? Вошла из комнаты служанка, поклонилась да и пос тавила на стол перед паном Власовичем на сковороде… запеченную тыкву!.. Как рассмотрел наш Забрёха такой гостинец, как выскочит из‑за стола, как выбежит из хаты… Как вот тут батрак уже и держит его коня и уже оседланного… Он скорее на коня да уходит помимо изб… только и слышит, что люди с него хохочут!.. Ему еще больше стыдно… Еще больше коня погоняет… Да как выскакал из хутора, рассмотрел:
– Что тут болтается на шее у коня?
Когда же смотрит, веревка… Потянул ту веревку… ан и тут тыква сырая прицеплена!.. Бросил он ее далеко, а сам за нагайку – знай погоняет, знай погоняет своего коня.
Одно то, что стыд, а тут и такой девки жаль!.. Да еще и не евши, и не пивши!.. Вот уже наш Власович и домой с тыквой (с отказом) так скачет, как бежал к невесте, думая рушники брать. И самому беда, и конь выморен – так что насилу, насилу дотащился до дому уже в полночь и – как я говорил прежде, – не раздеваясь, лег скорее спать.

II

Смутен и невесел сидел в светелке на лавке конотопский пан сотник Никита Власович Забрёха. А о чем он тосковал, мы уже знаем… эге! Да не совсем. Не даст ли нам толку разве вот этот, что лезет в светелку к пану сотнику? А кто же то лезет? Что же он так хлопочет? То сунется в дверь, то и назад. Вот та хворостина, что несет в руках, та его удерживает: когда держит ее впереди себя, то только что нос в дверь покажет, а хворостина уже и уперлась в угол; когда же ее тащит за собою, то войдет совсем в светелку, а она за ним тащится и удерживает его, как та сварливая жена пьяницу‑мужа; поперек же и не говори ее всунуть в светелку, потому что крепко длинна была. Лезет то не кто, как Прокоп Григорьич Пистряк, конотопский сотенный писарь и искренний приятель конотопского пана сотника, Никиты Власовича Забрёхи, потому что он без него ни чарки горелки, ни ложки борщу ко рту не поднесет. А уже на совете, как Прокоп Григорьич сказал, так оно так и есть, так и будет – и уже до ста баб не ходи, никто не переуверит в противном. Что же то он за хворостину тащит в светелку к пану сотнику? Але! Лучше всего послушаем их, и о чем они себе будут разговаривать, вот тогда все будем знать. Да еще же и то знайте, что пан Пистряк есть писарь: двенадцать лет учился в школе у дьяка; два года учил часослов; три года с половиною сидел над псалтырью и с молитвами совсем ее выучил; четыре года с половиною учился писать; а целый год учился на счетах выкидать; а между этим временем, ходя на клирос, понял гласы, и ирмолойные догматики, и Сковородины херувимские; туда же за дьячком и подьячим окселентовал; а уже на речах так уже боек, и когда уже разговорится‑разговорится, да все неспроста, все из писания, – так тогда и наш Константин, хоть и до синтаксису ходил, слушает его, слушает, вздвигнет плечами да и отойдет от него, сказавши: «Кто тебя, человече, знает, что ты говоришь?» Вот такой‑то был у нас в Конотопе писарь, вот этот Прокоп Григорьич Пистряк. Так, когда начнет он с паном Забрёхою разговаривать, вы только слушайте, а поймете ли что, не знаю, потому что он у нас человек с ученою головою: говорит так, что и с десятью простыми головами не поймешь.
Вот же то, как пан сотник видит, что пан писарь не влезет к нему в светелку за этою длинною хворостиною, то и спрашивает:
– Да что это вы, пан писарь! Какого черта ко мне в светелку тащите?
– Это, добродею, рапорт о сотенном народосчислении, в наличности предстоящих, по мановению вашему; да пусть бы он сокрушился в прах и пепел! Невместим есть в чертог ваш! Подобает или стену прорубить, или потолок поднять, потому что не влезу к вашей вельможносте! – сказал Пистряк, да и начал снова хлопотать с тою хворостиною.
– Что же это за рапорт такой длинный? Хворостина же ему, видно, вместо хвоста, что ли?
– Хворостина сия хотя и есть хворостина, но оная не суть уже хворостина; понеже убо на ней суть вместилище душ казацких прехраброй сотни конотопской за ненахождением писательного существа и трепетанием моея десницы, а с нею купно и шуйцы.
Вот так отсыпал наш Пистряк.
– Да говорите мне попросту, пан писарь! О, уже мне это письмо надоело и опротивело, что ничего и не пойму, что вы говорите. Тут и без вас тоска одолела, и печенки, так и слышу, как к сердцу подступают… – сказал пан сотник да и склонился на руку… Да чуть ли таки что и не пустил слезок пары‑другой.
– Горе мне, пан сотник! Мимошедшую седмицу глумляхся с молодицами по шиночкам здешней палестины, и вечеру сущу минувшаго дне бых неподвижен, аки клада, и нем, аки рыба морская. И се внезапная весть потрясе мою внутреннюю утробу! А пане и паче, егда прочтох и уразумех повеление милостиваго начальства собиратися в поход даже до Чернигова. Сие, пан сотник, пишут, щадя души наши, да некогда страх и трепет обуяет нами, и мы, скорбные, падем на ложи наши и уснем в смерть; и того ради скрытность умыслиша, аки бы в Чернигов; а кто ведает? О горе, горе! И паки реку: горе!
– О горе, горе, Григорьич!
– О горе, горе, Власович!
Вот так‑то горевали пан сотник с паном писарем оттого, что прислано им предписание идти в Чернигов со всею сотнею, и собраться со всем прибором, и взять провианту для себя и коней на две недели. Вот – как горюют пан сотник в светелке, а пан писарь за порогом – как этот и выдумал: а уже на выдумки лихой был! Вот и говорит:
– Соблаговолите, пан сотник, дать мне повеление о сокрушительном преломлении сея троекратно противной мне хворостины, яже суть ныне в ранг рапорта; потому что сами созерцаете ясными, хотя и неумытыми вашими очесами, что аз невместим есть с нею в чертог ваш.
Почесал голову пан Власович… Долго думал… После и говорит:
– Это бы по‑нашему переломить хворостину? Так ты же говоришь, что это уже не хворостина, а рапорт об нашей сотне; так чтобы подчас не было нам нахлобучки от старших, что мы ломаем сотню! Ты же и сам хорошо знаешь, что пан полковой писарь что‑то к нам добирается и так и подсматривает, чтоб мокрым рядном на нас напасть.
– Не убоимся, не устрашимся супостата со всею его враждебною силою! Сего ради довлеет нам против него быти мудрым и сие последнереченное предписание неупустительно исполнити; и того для повели, вельможный пан, да сокрушу сию палицу!
Так, покручивая ус и устремивши глаза в потолок, говорил пан Пистряк. А как видит, что пан Никита ему ни пары из уст не выпустил, потому что и до сих пор не понял, что ему тот говорит, да и вскрикнул:
– Так ломать?
– Да ломай, пан писарь!
Хрусь!.. Пан писарь и переломил хворостину и говорит:
– Преломися! И се ныне могу вместитися в обиталище ваше.
Да это говоря, влез в светелку и кланяется пану сотнику, и подает ему в обеих руках по обломку, и говорит:
– Подозвольте, приимите!
– Да что ты мне это, пан писарь, тычешь в глаза? Ты мне их выткнуть хочешь, что ли? – спрашивает его пан сотник, прижавшись от него к стене и от страха думаючи себе:
«Не погнал ли Григорьич опять химер, как было после перепоя на воскресенских святках?»
Потом спросил у писаря:
– Что оно такое есть? Скажи мне попросту, без письма!
– Сие суть, пан сотник, вместо списка нашей сотни, его же не возмогох списати за дрожанием десницы моея, от глумления пиянственного с вышеизъясненными молодицами; и того ради взях хворостину и на ней на знаменах коегождо казака, и се суть верное число: в каждом десятку по десяти казаков; а всех таковых десятков суть такожде десять; следовательно, сотня вся, как стекло, предстала пред очеса ваша. Соблаговолите, пан сотник, первоначально счет ей учинить по сей хворостине, а потом лицом к лицу самую естественную сотню, собравшуюся подле хаты Кузьмихи, кривой шинкарки, очесами обозреть.
– Эге, пан писарь! Я бы, пожалуй, соблаговолил, так счету далее тридцати не знаю. Считай сам и делай, как знаешь, ты на то писарь; а я уже после подпишу, потому что я сотник не на то, чтоб считать, а только подписывать.
Вот и начал пан Пистряк считать: считает‑считает, а в пятом десятке одного казака недосчитается.
– Что за притча? – даже вскрикнул он. – Сосчитах, и бяху вси; и се один не обретается. Изыду и паки учиню перепись, кто из оглашенных, не дав мне и пред очи ваши стати, беже и скрыся. Не кто, как уповательно Илько Налюшня.
Вот и вышел к казакам считать их. Пан же сотник, между тем, бросился к кружке с грушовкою, да не переводя духу, горя ради, да и высосал ее всю дочиста. Как вот и пан Григорьич со своими обломками лезет в дверь уже веселенький и скорее, чтоб утешить пана сотника, говорит:
– Не тужите, добродею! Все казачество наше вместе; ни один не улепетнул никуда, вот где они все есть.
И принялся считать… Опять в пятом десятке нет, да и нет казака!
Как застучит Григорьич ногами, как схватит себя за чуб, как начал проклинать отца, и матерь, и весь род того казака, который прячется, пока он рапорт внесет в хату к пану сотнику!.. Как на дворе считает – там все до одного, а в хате считает, то один казак, да все в пятом десятке, да и исчезнет, как будто его «злыдень» слижет! Воротился пан Пистряк к сотне, пересчитал казаков, – все; воротился к пану сотнику, считает на хворостине, где каждого зарубил, – нет одного… бежал. Опять воротится к сотне, чтобы тому, кто прячется, голову побить, – так же все как раз; а в светелке по зарубкам нет одного. Да раз десять было ему такое «привидение!» Уже он, сердечный, засапался, бегая то в хату, то из хаты, то к сотне, то от сотни, до того, что уже и пан Власович оделся и совсем вырядился, и уже и шапку взял, чтобы идти к сотне, – у пана писаря один казак все уходит, и кто такой? – неизвестно, потому что все в сборе, и один одного, по приказу писаря, держат за пояс, чтоб не ушел никто, пока их на хворостине пересчитают.
– Да полно тебе, Григорьич, шататься! Пойдем да вдвух со мною пересчитаем. Когда налицо все, да только на хворостине нет одного, так кат (палач) его возьми, пускай тот и пропадает, зачем уходит; лишь бы живые все были.
Сказал это пан сотник да смотрит быстро на писаря, до дела ли он это сказал и что не загремит ли на него пан писарь, как это и часто бывало, за сказанный вздор.
Долго слушал его Прокоп Григорьич, разводя пальцами… Потом как цмокнет, как подпрыгнет, как крикнет:
– Вот эта речь до дела! Утробою сожалею, что таковое мечтание изыде из главы моея и уклонися в дебри пустынныя! Да вам, пан сотник, довлеет и полковым судьею быть за такое мудрое и неграниченное решение, его же и аз не возьимех… Пойдем же, батько! Ныне возвеселися утроба моя от целости сотни – и скончавше дело, время и подкрепление чинить.
Вот и пошли. Агу! И наш пан сотник повеселел немного, что как‑то, ни думая ни гадая, да придумал к ладу, да еще так, что и сам Прокоп Григорьич Пистряк, конотопский сотенный писарь, да и тот его за выдумку отроду впервое хвалит. А Григорьич идет за сотником да свое думает и гадает: «Это уже на беду идет, когда пан сотник да будет разумнее меня! На что ж я писарь, когда он сам будет выдумывать и подписывать. Вот это только не видно, как и писать сам станет, да, я думаю, примется сам и на счетах выкидывать. Так не дамся же…»
Подошли к самому шинку Кузьминишны, как тут и сотня стоит, и казаки, сняв шапки, поклонилися пану сотнику.
– Здоровы были, дети! Все ли вы тут? – спросил их пан сотник и, взявшись в боки, окинул их глазом, как будто считал или присматривался каждому в лицо. А он, я же говорю, далее тридцати счету не знал, а казака ни одного в лицо не помнил и не мог сказать, кто из них Демко и кто Процько.
– Здоров, батько! – загремела ему громада. – Все мы тут – здесь до единого.
– А перечти, писарь, не прятался ли кто? – повелевал пан сотник, надувшись как сыч.
Вот писарю Григорьичу опять беда! Все казаки, а как сложил хворостину вместе, так и по зарубкам все.
– Да какой же там черт уходил, как я ходил к пану сотнику? – крикнул Пистряк с сердцем и даже ногою топнул.
– Да постой‑ка, Григорьич! – сказал ему, усмехаясь, Власович. – Ведь же казаки все и с хворостины ни один не уходил. Это ты, как переломил хворостину, так она как раз на казаке треснула. Вот ты, держа ее на две половины, потому одного и не досчитывался…
А казачество, это слушая, как поднимет хохот!
– Так‑таки, вельможный батько, так! – беспрестанно кричат и говорят: – Вот такой‑то, видно, наш писарь! О, чтоб его…
– А чтоб вы взбесились и с казаками, и с хворостиною, и со счетом, – кричал Григорьич на всю улицу, а сам как не лопнет с сердца. Схватил ту хворостину, поломал, истрощал ее в мелкие кусочки да и кинул казакам в глаза, приговаривая:
– Цур вам, пек вам, осына вам! Пускай вам стонадцать лихорадок и полтора столько же болей, когда уже нашелся разумнее меня. На что я вам? – Да и начал опять по‑письменному: – Изыду в пустыню и вселюся в горах Араратских, у последних моря! Цур вам!
Вот пан сотник его остановил и, взявши за руку, говорит:
– Полно же, Григорьич, не сердись. В какие‑то годы пришлось мне подтрунить над тобою, а ты уже и сердишься. А помнишь, как мне подсунул рапорт, а я, не умея прочитать, подписал на нем кверху ногами. А пан полковник и отписал, что, говорит: – «Конотопский сотник, пан Никито! Ты еси дурень». Да я за это на тебя и не сердился, хотя ты и долго мне за это насмехался в глаза и прикладки прикладывал. Полно ж, полно. Пойдем обедать…
– Пускай вам сей, да той, и с вашим обедом, кроме хлеба святого. Пускай тот подавится, кто такую хитрость под меня подвел… – Замотал руками наш Пистряк, все сердясь, да и пошел, не оглядываясь, домой, ворча сам себе: – Подавишься, как я тебе галушку поднесу. Будет в Конотопе сотник, да не Забрёха… Станут кланяться и Пистряку…
– А нам же какая порада будет? – загудели казаки, смотря, что всех их начальство перебесилось ли, или кат их знает: писарь как будто после белены потянул домой, а пан сотник повесил голову да также пошел к своей хате. Вот возвращают пана сотника и спрашивают, что им делать и для чего их собрали?
– А лысый дедко вас знает! – крикнул на них Никита Власович, ругая и отцов их, и матерей. – Цур вам, отвяжитесь от меня. Пропадайте себе, куда хотите, хотя на виселицу… Какой я порядок дам, когда писарь взбесился? У него и рапорт от начальства… (это пан Власович всякую бумагу называл рапортом, не умея выговорить «предписание» или что там случалось). Пускай, – говорит, – не проспится ли; ведь он часто химеры гонит; так тогда и потолкуем, а теперь – некогда.
Да и пошел тихим шагом домой.
На него смотря, и казачество шарахнуло: кто в шинок, кто в солому спать после такого ученья, а некоторые бросились на огороды пугать девок…

III

Смутен и невесел сидел себе на лавке, да уже не в светелке, а в великой хате, конотопский пан сотник Никита Власович Забрёха, возвратясь после осмотра казацкой сотни. К той беде, что ему вчера Осиповна Олена, панна хорунжевна, поднесла, словно тертого под нос табаку, печеную тыкву, что он после вчерашнего дня не пил, не ел, – что надо ему собираться со своею сотнею в поход, даже в самый Чернигов – да, я ж говорю, после такой беды еще и новое горе сложилося ему, что рассердил своего сотенного пана писаря Прокопа Григорьича Пистряка; и он теперь, рассердившись, не подаст никакого совету, когда начальство пришлет об чем рапорт или как там его. Тогда что делать? А с таким горем, как и не быть ему смутным и невеселым? Эге! Сидит себе сердечный в великой хате, на лавке, в конце стола, голову понурил чуть не до колен. Сидит он уже не час и не два… Как вот работница спросила его:
– Чего это вы, паныченько, тоскуете и так печально сидите? Не пора ли уже готовить обедать?
– Не хочу! – сказал Власович, да и вздохнул тяжко и горестно на всю хату, и подпер голову рукою… Как он этак сидит и все про свое думает… как вот… рып!.. и кто‑то вошел в хату… Пан сотник глядь, ан это не кто вошел, как наш Григорьич! Видно, отсердился? Нет, он не отсердился, а пришел к пану сотнику с хитростями. Слушайте, что тут будет. Вот, вошедши да молча и стал у двери.
Ну обрадовался же и пан Власович, как увидел задушевного приятеля своего, а более потому, что он думал, что как он теперь не сердится, так даст мне в моем горе совет. Так Григорьич же не туда гнет: как стал у двери да и стал; и молчит себе, и ни пары из уст не пустит.
– Что скажешь, Григорьич? – спрашивает пан сотник писаря. А тот ему, не сходя с места, ответ дал:
– А что повелите, пан сотник?
– Да ну себе в болото со своим сотничеством! Разве не знаешь моей натуры? Перед казаками так я сотник, а ты писарь, а когда мы вдвоем в хате, так мы себе братья. Садись же, будем обедать, – так говорил Власович.
– Благодарю, я уже обедал.
Да и кивнул Григорьич головою при этом слове.
– Вот уже и лжет, – говорит сотник, – так садися же; я буду обедать, а ты пей грушовку. Что за славная! Прошлогодняя, и только на сей неделе начата; так тут такая, что и пьешь и хочется…
– Испих тресугубую чашу бедствий! – сказал, вздохнувши, писарь. – И уже не могу вместить более суетливой грушовки; да не когда обрящется в устах моих яко пелынь…
– Да что же вы это, пан писарь, – стал к нему сотник ласково говорить, – какого черта и до сих пор вы на меня адом дышите? За что и про что? Так и сам старый цыган не разберет.
– Нелепо есть, пан сотник, совокупляти фараонитское все воинство с нами, правоверными. Тут и без цыгана можно возгробие сотворить. Егда поднесоша мне тресугубо треклятую пинфу, убо что есмь после сего? Аки конь и меск!.. Тьфу, паче и обаче!..
– Да какая ж там, пан писарь, пинфа? Вот только, что ты не понял этой проклятой хворостины…
– Да погибнет она с шумом в пещи огнепалящей! А вам было, пан сотник, глядя на мое глумление, молчание учинить и не при громаде, аки лев рыкающе, вознепщевати на мя; но особ мене появше, поведати было мне истину, да не возсмеются надо мною наши казаки и рекут мне: писарь наш суть дурень; не умел разобрать, что хворостина суть удобосокрушаемая. Я же вам добре еще в светлице поведах, пьян бых и не истрезвихся еще во оное время; и еще руце мои дрожаша, аки древесное листвие; то какова бысть глава со всеми помышлениями? Бысть, ако треволненное море! Того для подобало было вам, пан сотник, вспять зря, покрыть прегрешения брата вашего, сиречь: устами ко ушесем поведати ему, а не во все казацкое услышание.
– Вот же твоя правда, Григорьич, теперь я и сам вижу, что оно так есть. Так сказал Власович. А это было всегда так: что Пистряк ни вздумает, что ни скажет, то уже пан сотник скорее и говорит: так оно есть. Вот как и теперь поддакнул и, глядя ему в глаза, увидел, что это Григорьичу, как вареником с маслом по губам; вот и стал смелее разговаривать с ним, и зашучивать, и говорит:
– Садись же, приятель! Какого черта там, подле порога, маячишь, как та собака на веревке? Иди же, иди, садись подле меня; я буду обедать, а ты тяни грушовку.
И приказал принести наливки полную кружку.
Прокоп Григорьич думал‑думал, после стал ходить по хате и поет себе под нос «Склонитеся веки со человеки», а потом как брякнет шапку оземь, как вздохнет, да и подошел к пану Власовичу и, закручивая усы, стал ему говорить:
– Ей, истинно, не лгу! И да покроет меня общая матерь наша земля на сонмищи, аще солгу хотя полслова. Не довлеет ни единому начальнику угобзения творить свой десной руке, сиречь писарю; понеже и поелику всяк человек имать главу; глава имать разум; разум имать волю, а сия, рекомая воля, повелевает и десницею, и шуйцею, и всяким членом. Но сие суть приклад, а разумение ему сицевое: человек – конотопская сотня; глава – пан сотник; разум во главе – аз, мизерный писарь; аз имею волю, сиречь дарование написать бумагу так, что едва ли и сам полковой писарь утнет подобную. Аще ли человек не повинуется главе – уне есть; такожде и глава разуму: во оно время имать быти смятение и содрогание. Тако и зде: аще сотня не имать повинутися пану сотнику, а сей вопреки иметь творити мне хуждшему – и, что паче всего, не прикрывати его незнаний, но еще и глумитися? Але! Почто я и на свете пребываю? – Да наговоривши такого, сел на лавку и рукою подперся, да и тужит. А Никите Власовичу жаль его стало, и говорит:
– Когда правду, братец, сказать, то я не понял вовсе ничего, что ты мне это рассказывал. Ведь это все из писмовного? А ты знаешь, что я его не вкушу и что оно мне тяжело, как кто ко мне с ним подвернется. Сделай же дружбу, не сердись на меня и из сердцов не говори мне из писмовного, а говори просто. Тут и так, не тебе говоря, горе, да еще с бедою, к тому ж еще и в поход идти… Вот давай про это толковать, что нам по этому рапорту делать?
– Черт же знает, что вы говорите, – зашумел писарь на пана сотника, – подобает ли же от начальства к подчиненности писать рапорт, повеление? Несметное множество раз рекох вам, и се все всуе!..
– Да все же то рапорт, бумага, как бумага, не что больше. Я рад, что и рапорт называть вытвердил; а другого, как ты называешь, я и не выговорю. Но кат их бери и с рапортами. А вот давай толковаться, как собираться в поход. Ведь сотня вся, то и хорошо. Ну, говори, что далее делать?
– Гм! гм! – стал кашлять Григорьич, вспомнив, как он считал сотню. Потом начал с лукавством говорить: – Что повелит пан сотник, имею неупустительно исполнить.
– Да сделай милость, Григорьич, полно тебе мне этим надоедать! – говорил пан сотник, садясь за стол, потому что поставили обед и полную кружку наливки принесли. – Садись, – говорит, – со мною; а когда не хочешь обедать, так тяни грушовку да об делах мне не докучай.
Вот сотник молча обедает… А писарь сидел‑сидел, молчал‑молчал… как вдруг за ложку да в ту же миску… да и начал, по его словам, «сокрушать» прежде борщ горячий со всякою мелкою рыбкою; там пшонную кашу с олеею, потом застуженный борщ с линями, а там уху с налимами да с пшеничными галушечками, да жареные караси – да больше и ничего. Хотя наш Григорьич и обедал дома не меньше того, что и теперь ел у пана сотника, так ему это ничего: он учился в школе у дьячка; там за голос, что было как на обедах поминных поднимет, так точно, как колокольчик, на всю улицу слышно, что даже в ушах трещит; так его пан дьяк бывало по обедам и водит с собою. Так с ним и наш Григорьич приучился, и ему не страшно было хоть шесть обедов обедать. Вот потому‑то и с Власовичем, как увидел вкусные кушанья да еще со свежею рыбою, так и принялся уписывать, как будто с утра еще ничего не ел.
Вот как поел знатно, что даже за ушами пищало, потом схватил кружку да, не отливая в чарку, так из нее всю грушовку и высосал. Потом, вставши из‑за стола, поблагодарил Богу и хозяину, сел на лавке, выкашлялся, усы разгладил и говорит:
– Добрый ради трапезы и преотменныя грушовки предаю вечному забвению прискорбие мое. Да не помянется к тому треклятая хворостина, преломлением своим похитившая было единого казака. Цур ей! Да пребудет она тресугубо проклята и да сгорит в пещи халдейской, а еще лучшее, как в геенне огненной! Давайте же дело говорить и дело творить. Да будет вам, пане добродею, ведомо, что нам невозможно в поход выступить… Вот так‑то и начал крючки загинать…
– Йо! – даже вскрикнул пан Власович от радости и подбежал к нему, чтоб выспрашивать, и говорит: – Как же это можно? А рапорт?
– Але! Вы‑таки все свое! Вам хоть кол на голове затесывай, то у вас все рапорт. Ну, нужды нет. Хотя бы они как ни расписывали, а нам не можно идти; нам не суть удобно, нам некогда…
– А почему же нам некогда? Сделай любовь, разжуй мне это слово: почему нам некогда?
– Гм! гм! – выкашлявшись и подумавши, говорил Григорьич: – Какая нам соприкосновенность до Чернигова и до самой полковой старшины, аще мир весь погибает!..
– Как же это? – испугавшись, спрашивал пан Никита. – Отчего мир погибает? Что же это такое? Я конотопский сотник да и не знаю, что мир погибает? Да говори же, будь ласков, отчего он погибает и не можем ли мы его как‑нибудь защитить или подпереть?..
– Погибает – вздохнувши, говорит Пистряк. – Всем зрящим и удивляющимся – никто же о помощи не радит. Зрите, пан сотник Власович, и ужасайтесь: три седмицы‑и‑пол дождь не спаде, и земля не одождися, и небо заключися, вся претворишася в прах и пепел, вся прозябения изсхоша, и единая пыль носится в нашей вселенной! и – о горе мне грешнику! – пыль сия водворяется в непорочном доселе носе моем и действует чиханием, одобно аки бы от вдохновения нестерпимого и тре окаянного – тьфу! – табаку, от него же чист бых и непорочен от утробы матери моея до зде… О горе!..
– Так отчего же тут миру погибать, когда ты, пан писарь, чихаешь? – спрашивал его с большим удивлением пан Забрёха.
– Але! Чихаешь! – повертевши головою, говорил Григорьич. – Чихнет, и не только я, да хоть бы и сам полковой писарь; да что и говорить: чихнет и наш наияснейший и наивельможнейший пан гетман, как оный зломерзкий табак возгнездится в носу его ясновельможности; а ему, окаянному табаку, подобие суть сицевая пыль, ветром зозметаемая. И аще не сотворим внезапного одождения, все изсхнет и погибнет! Зелие и злак извяднет и не будет хлебеннего произрастания; тогда и мы, не точию возчихаем, но и умрем от глада и жажды внезапною смертию. Разумно вам реку: подобает одождити бедствующую землю нашу!
– Вот же только через десятое‑пятое понял, что ты, пан писарь, мне говорил. Ведь ты говоришь, что нет у нас дождя? Так что же будем делать? Разве можем мы знать небесные силы? И можем ли сделать, чтобы шли дожди?
– Можемо! – закричал на всю хату пан Пистряк. А потом как стукнет кулаком по столу и закричал еще громче: – И паки реку, можемо!
– А говори, пан писарь, говори как? Я и конотопский сотник, а что‑то и поныне не знаю этого средства.
– Внимайте, пан сотник! Да будьте ласкавы, Никита Власович, поймите, что я вам буду говорить, чтобы мне по десяти раз не толковать вам одного. Есть на свете нечестивые бабы, чаятельно, от племени ханаанского, по толкованию моему, канальского, иже вдашася Веельзевулу и его бесовскому мудрованию, и имут упражнение в ведемстве, иже ночным временем, нам возлежащим и спящим, сии нечестивыя исходят из домов своих и, воздевше на ся белую сорочку, распускают власы свои аки вельблюжии, и пришедше к соседским и других жителей пребываниям, входят в кравницу, просто рещи, хлев, и имают тамо крав и доят их, доят и кротких овечек, и быстроногих кобылиц – и что реку? – воздоят царапливых кошек, вредоносных мышей, растленных лягушек… и всякое дыхание, ползущее и скачущее, имущее млековместимыя устроения; доят – им токмо нечестивым – известным художеством! Собравше все сии млека диявольским обаянием, претворяют оное в чары, и абие производят все, по своему намерению, как‑то: выкрадывают ссущих младенцев из утроб материнских и влагают в оныя лягушку, или мышь, или еще и щенка; поселяют вражду и раздор промеж супружнего пребывания, возбуждают любовное преклонение у юноши к деве и от оной к оному, и прочее зло неудоборекомое. А паче всего, затворяют хляби небесные и воспрещают дождю орошати землю, да погибнет род человеческий. Понятно ли вам теперь, добродею, отколь сия напасть постиже нашу палестину? Ну те же, не зевайте, да говорите: вразумели ли вы глаголанное мною?
– А как же? Хоть я и… зе… зева… ю, а все вразумел. Ты вот это мне рассказал, что у нас нет дождя, что ли?
– Так, так. Но чрез кого сие бысть?
– Через… через лягушек… или… через… кого, я что‑то не расслушал.
– Да каких там лягушек? Через ведьм, через ведьм, реку вам.
– Да цур им! Не вспоминай их мне, пан писарь! Хотя еще до вечера и далеко, но как напугаешь меня, то я всю ночь буду пугаться и не засну от проклятых ведьм.
– Нам не подобает их устрашатися, а довлеет искоренять до третьего рода.
– Как же ты их, Григорьич, искоренишь? Ты за нее, а она превратится в клубок, кинется тебе под ноги, собьет тебя да и исчезнет. Разве же не бывает этого? Мало ли старые люди такого рассказывают, так что, заслушавшися, целую ночь дрожаки спать не дадут.
– Не точию старые люди, но и аз можу вам поведать про таковое глумление. Единожды, вечеру сущу, парубочество яша мя и поведоша на вечерницы, идеже ядохом, гуляхом довольно, а пихом без меры, елико можаху; и еще мне в твердости сущу, идох в свое местопребывание, и не доходящу мне хижины старой цимбалихи, внезапу под нозь мои верезеся нечто ся… Глава моя закружися, и аз шатахся и мотахся семо и овамо, и не могущу мне удержатися, падох аки клада и успох, и спах тамо недвижим, аки мертв, дондеже воссия утро. Сие же бысть не иное что, как наваждение преокаянной ведьмы. Подобает убо их крепко приутюжить, да излиют дождь и да оросят землю.
– Как же нам, пан Григорьич, за них взяться, чтобы они возвратили дожди и чтоб после не наделали нам какой беды?
– Не устрашимся и не убоимся! – сказал пан Пистряк. – Славы достойныя памяти покойный родитель ваш и отец, Влас Панасович, велелепный пан сотник прехраброй конотопской сотни, его же мудрость прославляется во всех концах вселенныя, и да почиет над ним земля пером, он с сими бабами египетскими, просто реши, ведьмами, управлялся благомудренно. Довлеет и вам, добродею, последуя стопам и примеру оного, неупустительно сотворение учинити.
– А что ж покойный пан отец с ними делал? Говори‑ка, может, и я сумею то же сделать.
– Часто поминаемый отец ваш их восхищаще и в речке топляще. Аще кая суща ведьма та не погрязнет на дно речное, аще и камень жерновный на выи ея прицепят; аще же не причастна есть злу сему, абие погрязнет в воде. Повелите, пан сотник! Топить ли их?
– Да топить их! На что ледащо миловать? – решил Власович.
– Благо есть! – сказал писарь. – Утру сущу, повелю все устроити, яко же обычай при таком казусе бывает, и все будет благолепно. А в Чернигов уже не пойдем?
– Та нет, пан писарь, не пойдем. Нам некогда: мы ведьм топим. Только… как бы отвертеться от них?
– Да отвернемся, пан сотник! И сего ради абие немедленно пошлем гонца пешком, хромого Имка Ферлущенка; да дыблет до высшего начальства с рапортом, что нам не можно в поход идти, занеже мы обаче погружаем ведьм в бездну нашего пруда, иже тщатся погубити весь мир, сокрывше дождь…
– Славно, славно, пан писарь! Вот это мы очень премудро придумали. Идите же да пишите рапорт; а я что‑то, разговаривая с вами, крепко спать захотел. Хотел было рассказать и про свою беду, так не смогу и дремлю… – Так говорил пан сотник, зевая во все рот.
Вот Прокоп Григорьич пошел порядок давать, как завтра ведьм топить, а Никита Власович лег опочивать.
Наруку ковинька нашему пану Пистряку: сделал с паном сотником, что ему надо было и чего ему давно хотелось.
«Постриг в дураки, подвел, чтоб не слушал предписания начальства, не шел в Чернигов, может, от татар или от ляхов отбиваться. А пока хромой Ферлущенко, с одною ногою, додыблет и начальство прочитает рапорт, что пан конотопский сотник, вместо дела, принялся ведьм топить, подумает, что он то был неразумный, а то уже и совсем одурел, наверно, его сменят, а сотником наставят… уже никого больше, как меня».
Так думает себе Григорьич, да, кашлянувши, как пан дьяк, собираясь читать полунощницу, думает…
«И вражьим бабам и молодицам, кто мне какую пакость делал, или… тее‑то… не сотвориша послушания… знаю таковских… всем отомщу, заполощу их знатно. Спасибо, что мой дурак гнет шею и лезет в беду, как вол в ярмо… Теперь, Прокоп, только погоняй!»
Потом вздохнул да сам с собою даже вслух сказал:
– Зело для нашего братчика, хитрого да разумного писаря, любезное дело есть, егда начальствующий такой же дурень, как наш приснопоминаемый пан Забрёха! Не оскудеет и десница, и шуйца угобзится, и восполняется карман и сундук. Не уменьшай, Боже, таковских!

IV

Смутно и невесело было в одно утро в славном сотенном местечке Конотопе. Хотя до восхождения солнца пока еще и месяц не совсем зашел, поднялся было по всем улицам шум, бегание, говор, крик, но и стихло, и весь народ исчез, так что ни в хатах, ни по улицам нет никого. Только и слышно, что коровы, сколько в них есть духу, ревут затем, что хозяйки не идут их доить и не думают выгонять их в поле; телята по хлевам, слыша, что их матки ревут, себе ме‑е‑кают и подают голос, как будто упрашивая, чтобы и их скорее выпускали; овечки мекекекают; козы, тоже себе за ними, да стучат ногами, да бегают по загороде, ищут, куда бы выскочить и за собою овечек повести; кони ржут на все село так, что эхо по заре далеко раздается; по хлевцам гуси кге‑кгекают, утки кахкают, наседки куд‑кудакают… потому что всякое дыхание без человеческой помощи страждет. Слыша такой шум, собаки то лаяли, а то уже начали выть. Малые дети, такие, что еще не смогут ходить, лазят вокруг своей запертой хаты да, оцепившися ручонками за призьбу, силятся подняться на ножки и, нашедши на призьбе щепочку, возьмут в рот и смокчут вместо косточки; да как станут ее в руках поворачивать, не удержатся, да… плюх!.. опять на землю да и заплачут; а тут щенок, ходя близко, подойдет и облизывает ему слезки и под носом и во рту вылижет языком, то дитя, не умея защититься от щенка, еще крепче заплачет, надеясь, что кто‑нибудь прибежит его оборонить и утереть… Так что же? Хаты по всему местечку заперты; возы, плуги, бороны, рала, где были с вечера приготовлены, так себе и стоят; волы, поевши свою солому и видя, что никто не гонит их на водопой и не запрягает, сорвались и пошли себе по улицам, и где завидят калачики или ромашку и всякий бурьянчик, то там и пасутся…
Подле дьяковой школы хоть бы тебе один школяр! И пан Симеон, во ожидании их, ходит около школы, приготовляясь на похороны и вспоминая про кутью с медом, да прилежно присматривается во двор старого Кирика, что вчера уже и маслосвятие над ним служили; так не дымит ли у него из трубы, что, может, уже и обед на помины варят, когда уже он умер; так ба! И труба не дымит, и во дворе никто не шевелится…
«Экхе, экхе! Неужели восстанет от одра болезни?» – думает пан Симон и рассуждает, ходя по двору:
– «Какие‑то люди теперь крепки на здоровье да долговечные стали!» Вспомянет про холеру, как‑то было им тогда прибыльно жить… да вздохнет тяжело, войдет в хату да и станет розги вязать на школяров, чтоб над кем‑нибудь гнев свой выместить…
На огородах бурьян и великонек, да никто же его и не думает полоть, хоть лопатки и лежат подле него. А между грядками с капустою, бураками и прочею овощию славно управляются, хрюкая, свиньи с поросятами, и не думая, чтобы что оставить хозяйкам; все выедят и носом роют такие новые грядки, что после них хозяйка с трудом в два дня в лад все приведет; теперь же некому их и выгнать, потому что нет никого…
Да и что же? И в самых шинках пустешенько! Шинкарь дремлет себе на лавке, потому что никого не то чтоб горелку пить, да и жены с невестками нет; так потому‑то никто не мешает ему и дремать. Посуда у него, как еще с вечера переполоскал да порасставлял, так она и стоит, и никто не навернется в шинок ни ногою…
Отчего же это так в славном местечке, в Конотопе? Отчего так стало тихо и смутно, что не слышно ни от кого никакого гласа? И ни на одной улице не повстречаешь ни одного человека; как будто – сохрани бог! – все люди во всем местечке повымирали, или – и то не лучше смерти! – крымские татары всех похватали? Где это они девались и отбежали от хозяйства своего и маленьких деточек? Да пусть уже женщины: им хоть целый день, собравшись в кучу, болтать и из пустого в порожнее переливать, а что мужья их и дети без обеда, так это им и нужды нет… Так не только женщин, но ниже одного мужчины нет в селе… да что еще: и такого дитяти, что уже бегает, и такого не повстречаешь! Где же это они есть?..
Эге! Ан вон‑вон все собрались вокруг пруда и смотрят… А на что смотрят, так ну‑ну! Такого зрелища вряд ли и самый старый, кто есть в нашем Конотопе, чтоб помнил, какое теперь будет совершаться… Да что же там такое?..
Посреди пруда вбиты четыре сваи толопенских и вверху связаны веревками, да опять как‑то хитро и мудро перепутано. В каждой свае вверху дыра, и туда просунута веревка… А по пруду ездят люди в лодках; а они не рыболовы, потому что на лодках их нет ни сетей и ятеров, чтоб ловить рыбу, а только веревки… А что на берегу? Так вот там‑то весь народ из славного сотенного местечка Конотопа еще собрался, как и солнце не всходило и месяц не совсем зашел… Вот там‑то и матери, что пооставляли и хаты, и маленьких деточек, и поросяток, и птиц, и коров, и в печах не топили. Вот там‑то и мужчины, что оставили дома больных жен и скотину и позабыли, что нужно ехать в поле… Все, все собралися смотреть, какое тут будет зрелище…
Мало ли их тут было? И по всему берегу, и кругом на бугорках; вот как набрать в мешок зерен, так всем им там тесно было. А мальчишки да подростки, которым из‑за взрослых ничего не видно, так даже на вербы послазили и покрыли их, как галки…
А крик, а говор от того народа, батюшки!
Как будто вода шумит весною, прорвавши плотину: все, все вдруг говорят, и никто никого не слушает; а уже никто, как наши женщины‑щебетуньи! Вот там‑то и шинкарка с невестками своими, что без них шинкарю только и выспаться: говорят, щебечут, рассказывают, кто вчера у них был в шинку, на сколько выпил за деньги, на сколько кто в долг взял, кто что заложил, кто с кем и как побранился, кого – пришла жена – да прогнала из шинка; кто жену в затылок погнал и очипок с ее головы сбил, и она волосом на всю улицу засветила; как девки, обманывая, вместо того, что будто для отца, для себя покупают горелку да по огородам тихонько с парубками пьют.
– Полно же, не все рассказывай! – зашумела шинкарка на невестку, так та и замолчала…
А там, на другом конце, подле вербы, школяры вместо того, чтоб в школу идти да кому из часослова, кому из псалтыря уроки твердить, а кому «мно‑тло» складывать, они, собравшись в кучку, сложили виршу на своего пана дьяка, да тихонько и распевают ее. Как же врежет их пан Симеон розгою, что из дому принес, да как погонит их в школу; а сам, гоня их, божится, что за эту песнь, кроме субботы, что по закону подобает, будет их пороть каждый день чрез весь месяц…
А там, подле мельницы, вот там что творится! Ну, ну! Тридцать казаков, кто с нагайкою, кто с надежною дубиною, кто с веревкою, а кто с колом, да все же эти храбрые казаки держатся крепко за веревки; а теми веревками связано семь баб… А что‑то за бабы, так я вам расскажу.
Первая, изжившая век, Приська Чирячка. Смолоду не раз сидела в куне; свела на тот свет всех трех своих мужьев и все имение перевела на травы, да на коренья, да на всякие лекарства; да и лечит людей от лихорадки ли, от заушниц; снимает с девок и парней остуду, переполох выливает, слизывает от уроков, сонячницы заваривает… И чего‑то она не знала! К ней изо всех мест, даже верст за двадцать, приезжали болящие: иному, кому жить, то и поможет; а кому умереть, то тотчас после ее воды и умрет. То Приська и говорит:
– Не так он болел, чтоб ему живым оставаться.
Раз пан Пистряк просил ее, чтобы дала ему любощей, чтобы его всякая девка ли, молодица ли, на какую он оком накинет, чтоб его и полюбила. Вот же то он выпил тех любощей да и пошел на вечерницы; да только было что развеселился… как же сделается ему дурно!.. Так и к дому не добежал. Вот с того часа и стал на нее гонитель.
Другая была Химка Рябокобылиха, стар‑человек; замирала на своей жизни. Уже когда у кого что пропадет, то и не думай идти к ворожее: она самую умелую изобличит во лжи, а скажет на того, на кого хочет да на кого сердита. А ей как не верить, когда она, замирая, видела, какое на том свете есть мучение и ворягам, и табачникам, и лгунам, и потаскухам; так было кого поймавши на бакше с огурцами или в амбаре с салом, приведут к ратуше, то, когда Химка скажет, что не он украл, то его тотчас и отпустят да принимаются за того, на кого Химка скажет, хотя бы его в то время и в селе не было. Вот так сказала было раз и на пана Пистряка, что будто бы он у человека пчелу подрезал. Ему оно так и прошло, известно, как писарю. Только уже он на нее с той поры и наметил.
Третья – Явдоха Зубиха, старая и престарая! Самые старые деды, что уже насилу ноги волочат, рассказывают, что, как они были еще подпарубочими (подростками), так она уже и тогда была такая старая, как и теперь; так что, если бы не солгать, было ей лет пятьдесят от роду. И говорят про нее люди, что она как днем, то и стара, а как солнце заходит, так она и молодеет, а в самую полночь станет молоденькою девочкою; а там и станет стареться и ко всходу солнца опять станет такая старая, как была вчера. Вот она, как помолодеет, то и наденет белую сорочку и косы распустит, как девка, да и пойдет по селу доить коров, овец, коз, кобыл, сук, кошек, а в болотах лягушек, ящериц, змей… Уже такая не выдоит, кого задумает! Раз пан писарь Григорьич читал перед громадою какое‑то предписание от начальства, и, хотя перед тем дней с пять пил, а тут слова складывал порядочно и уже было взялся по верхам читать, как вот и идет Зубиха, да и глянула на него – и только всего, что усмехнулася – так что ж? Он тотчас бумагу оземь, полы подтыкал, рукава засучил, да и пустися перед громадою скакать «векгери» (детская игра, скачут вприсядку с приговорами). Смех был такой, что не то что! Вот с того часу и стал пан Пистряк только хоть погуляет, то тут же и немного поженет химеры. Вот такая‑то была эта Явдоха!
Четвертая, Пазька Псючиха, не так стара. Так та все тихомолком, не хвалясь, колдует. Только и видят ее, как все положатся спать: вот она и выйдет на двор, да и махнет рукою. То, куда махнула, оттуда и облака – хоть и не теперь и не скоро еще, но пойдут. А кто бы к ней ни пришел, чтоб или поворожила, или дала каких лекарств, или хоть что‑нибудь такое, так что бы ей на поклон ни принес, ничего не возьмет и говорит: «Я ничего не знаю, идите себе прочь». Ну, ну! Такая‑то и не знает!
Пятая была Домаха Карлючкивна. Как смолоду еще была девкою, так была так хороша, что и рассказать не можно. Ростом себе невеличка; хоть в какую хату не войдет, а головою потолка достанет; сухая; на долгих ногах; волоса на голове, как волна на гребне; а когда разинет рот, так лопата войдет; носичек как у ястреба; а как смотрит глазками с Конотопа, так одним глядит в Киев, а другим в Белгород, – да и те как будто сметаною залеплены; а личком беленькая, как чумацкая сорочка; да еще к тому, словно граблями, вся рожа исцарапана. Вот с такою‑то красою сидела она в девках, сидела. Прежде ждала поповича, после спустила на писарей из ратуши; потом желала бы выйти и за хлебороба, так ба! и личман (пастух) не смотрит! Нечего делать: повязала седую голову, перешла жить в пустую избу на лугу, при болоте, да и стала волшебствовать да людям пакости делать. Уже и не думай никто ее затрогать; вот только не поклонись ей учтиво, или, не приметивши, толкни, или что‑нибудь, то тотчас и затрещит:
– Будешь меня, песий сын, помнить, подожди‑ка!
То так и есть: или ходючи споткнешься, или за обедом подавишься, или пьяный что‑нибудь потеряешь, а уже не пройдет тебе так; хоть – как говорят – не теперь, а в четверг, хоть через год, только уже ее похвалка не пройдет тебе даром… Даже страшно про нее больше и рассказывать! Цур ей!.. Еще, чтоб не приснилась…
Шестая была Векла, старого Штыри – когда знаете – невестка; а седьмая Устя Жолобиха… Так пускай уже кто другой рассказывает, а мне некогда. Чего‑то конотопский народ зашумел и закопошился, и перед кем‑то расступаются и дают к пруду дорогу… Так уже ведь не до поросят, когда свинью смалят…

V

Смутен и невесел, надувшись, как тот индейский петух перед своими курами, храброй конотопской сотни пан сотник Никита Власович Забрёха, важно выступая, идет к конотопскому пруду. Хотя на нем и синяя черкеска с закинутыми на спину рукавами и татарским поясом подпоясана, и нож на цепочке за пояс заложен, и лицо умыто, и борода подбрита, и на голове шапка, да как у него глаза были заспаны и обдуты, то и видно было, что он целую ночь куликал. Да и правда же была: с печали целую ночь пил наливку. Та к после такой работы, когда не выспишься, то и будешь долго чмелей слушать; я уже это знак. Так как же ему не быть смутным и невеселым? Хоть и подошел к людям, которые перед ним все шапки сняли и покланяются ему!..
А он идет, надувшись себе, и ни на кого и не смотрит, только щеки раздувает, чтобы все знали, что он тут‑здесь есть старший.
Вот подошел к пруду, окинул глазом сюда‑туда да и крикнул грозно:
– А что?
– Совершение уготовася! – отозвался к нему конотопской сотни писарь Прокоп Григорьич Пистряк, стоя подле караульных, которые берегли ведьм, быстро приглядываясь, чтоб которая из них не превратилась или в сороку, или в свинью да не ушла бы. Как же услышал голос своего начальника, так тотчас, снявши шапочку, и подошел к нему, и, поклонясь ему низко, сказал:
– Вожделенного умоисступления, с дневным местопребыванием вам, пан сотник, утре‑усугубляем!
– Спасибо! – сказал Власович, не понявши, что ему наговорил пан Пистряк, тоже не умевший к ладу слова сказать, а так, что на ум взбредет; да при этом слове только немного приподнял шапку с головы, да скорей и наплюснул ее опять на голову, да и сказал важно, всех оглядая и ни на кого не смотря:
– Здоровы!
А это уже известно и везде так поводится, что чем кто глупее, тем он горделивее и знай надувается, как кусок кожи на огне.
– Здоров будь, батько, вельможный пан сотник! – заклекотала громада, загудели мужчины, затрещали женщины, запищали дети, да и поклонились ему все низехонько…
Вот Григорьич и шепчет пану Никите на ухо:
– Сотворяйте же делоначинание; угобзите в нашей палестине порядок…
– Цур дурня, да масла кусок! – сказал ему в ответ Власович. – Как мне укобзить или, как там ты говоришь, когда я ничего и не понимаю, что это такое и есть.
– Так не творите же мне восклонения ни во едином деле, – сказал писарь и пошел к своему делу.
Эге! Да хотя наш пан сотник Никита Власович и не имел в голове девятой клепки, но еще столько рассудку стало, чтоб разобрать, что коли чего не разумеешь, за то и не берися. Совсем не понимал дела, так и не перечил ни в чем, не так, как наш генеральный судья – царство ему! Тот было – и не думай его остановить – к делу ли, не к делу, знай подписывает, что попадет. Писарь было останавливает, так куда! «Не хочу, – говорит, – чтоб дело валялося. Подпишу, вот ему и конец». То писарь было, как только увидит, что судья в коллегию идет, тотчас и прячет все бумажки, а то он их сразу все и поподписывает, а тем и испортит нужные. Раз – о смех был! – я еще служил тогда в коллегии и как был малый по девятнадцатому году, то уже учился склады писать. Писаренки взяли да и написали такую бумагу, чтоб судье отказаться от света, а его жену выдать замуж за пана обозного, что с нею частенько в лесок за грибами ходит. Ну, да и положили тот лист перед судьею; только‑таки что он вошел, сел, увидел тот лист, потянул к себе, перекрестился да и говорит:
– Чтоб не долго морить! Пускай мне благодарят, что скоро дело решил, а виноватый пусть желеет на себя…
Да чирк! И подписал рукою властною. А мы все: ких, ких, ких, ких! Насилу писарь нас взашей прогнал и, растолковав судье тот лист, порвал его на куски… Ну, да нужды нет; будем свое договаривать.
Вот пан Власович стоит себе, взявшися в боки, как тот ферт, что в киевском букваре; как вот и подошел к нему Фома Калыберда, стар человек, да, снявши шапку, поклонился ему раз пять, а потом, осмелясь, говорит:
– Спасибо вам, пан Власович, что поддерживаете старину. Еще покойник дедушка ваш, Афанасий Забрёха таки – пусть над ним земля пером! – и тот не давал нас обижать. Чуть немного было засуха подхватит, то он в ту же пору за проклятых ведьм возьмется; да как трех‑четырех утопит, так где тот дождь возьмется!.. И все было хорошо! Что‑то старина! Любезное дело!
– Будет и новина не худая, – сказал важно пан Забрёха да и отступился от Калыберды, чтобы тот не очень приставал к нему и чтобы иногда не запанибратался с ним; а чтоб скорее отделаться от него, отозвался к Григорьичу й спросил:
– А что?
А тот, управившись совсем, идет к нему, покашливает и усы закручивает, – это уже была примета, что станет говорить из писания, – вот и говорит:
– Приспе время совокупление учинить и погрузить нечистоту во источники водныя. А ну‑те, братие, дерзайте!
Караульное казачество, услышав писарское повеление, тотчас и отвязали от ведемской связки Веклу Штыриху; схватили ее скорее за руки и за ноги крепко, чтоб не вырвалась, да хохоча и потаскали ее к лодкам… Она кричит:
– Помогите!
Деточки бегут за нею и плачут, как будто она уже и не жива, старый Штыря туда же за ними подбегает да плачет и бранит и казаков, и сотника, а наиболее писаря… Но их никто и не уважает, и еще кое‑кто с кучи кричит:
– Держи‑ка, Осип, крепче, видишь, вырывается. А иной говорит:
– Попалась! А что?.. Это тебе не коров в полночь доить!..
Да и много кое‑чего приговаривали, пока ее к лодкам донесли и втащили в одну из них. Тут еще крепче держали. Как же довели к сваям, тут связали ей руки и ноги славно, да веревки и протянули в петли, что на сваях, и, подтянувши ее веревками кверху, бухнули разом в воду… Так как камень, пошла на дно… Только пузырьки заклокотали!..
– Тягните назад, тягните!.. Не ведьма она, не ведьма!.. – завопила громада в один голос; а кто помоложе и ближе стоял, так бросились даже помогать тем, кто были при веревках…
– Погружайте, погружайте паче и паче тресугубо окаянную дщерь ханаанскую! – как вол, ревел Прокоп Григорьич и удерживал людей, чтоб не вытаскивали назад Веклы.
– Слушайте меня! – со всех сил кричал Власович. – Ведь я же сотник. Я повелеваю, тяните назад! Она не всплыла наверх, так она и не ведьма.
– Не ведьма, не ведьма, не всплыла… не ведьма… тяните назад! – кричал весь народ, и уже писаря никто не слушал, и вытянули Веклу совсем мертвую, отвязали от веревок и, не кладя на землю, стали на руках откачивать.
Пока это делалося, пан сотник, отдохнувши после крику да хлопот, подозвал к себе Григорьича и спрашивает:
– Скажи мне на милость, за что ты повелел ее топить? Женщина еще не старая, и богатого, честного рода; не слышно было за нею никаких шалостей.
– Сужду по правоте и без всякого уклонения действую, – сказал Григорьич. – Оная суть хотя еще и без старости жена, но имать пенязей до беса! Просих, занимах и не поверила; страхи предах и не откупалася, яко‑же другия‑прочия. Сего ради размыслих ю погрузити и не исторгнута оттоле, дондеже не даст мне чего и колико прошу. Живуща, тресугубо живуща. Зрю, что уже ее откачали. А воздайте сюда Устю Жолобиху! – крикнул Григорьич караульным.
Притащили Устю, и то же все было, что и с Веклою. Только Устя, как пихнули ее в воду, так тут ей и аминь! Хотя и трясли, и качали, но ничем не помогли, так и осталась.
Спрашивал пан сотник у писаря и про эту; так тихонько ему признался:
– Желах, говорит, совокупится с ея дщерию, Одариею, крепко лепообразною; а она тресугубо нечествия, вместо желаемой девицы, восклонила в карман мой тысячеклятую тыкву и покри предняя и задняя моя срамотою, аки рубищем. Так это за оное дело такова ей пинфа…
Как вот помешал им Талемон Левурда, кланяясь низко, и просит:
– Будьте ласкавы, пан сотник Власович! Может, окунули бы немного и мою жену, потому чуть ли она не ведемствует…
– Давай ее сюда! – как будто пропел, так проговорил пан Забрёха. – У нас не попадайся: тотчас проучим; а наибольше тех, кто добрых людей, вместо рушников, кормят тыквою.
И вспомнил свое дело, вздохнул тяжело и, потупив голову, стоит.
А Прокоп Григорьич, еще только услышал, о чем Левурда стал просить, так и задрожал, как цыган на морозе; глаза у него засверкали, рожа вспыхнула, губы затряслись и едва‑едва мог проговорить:
– А как ты… а за что… твою жену потоплять?.. Разве же она волшебствует?
– А как же не волшебствует? – говорил Левурда Власовичу. – Вот слушайте сюда, добродею! Раз десять такое мне привидение было, что в самую глухую полночь кто‑то стучит ко мне в окно. Стучит‑стучит, пока моя Стеха, знаете, жена моя, проснется. Вот как проснется да и выйдет из хаты, а я и засну; да уже перед светом воротится. Вот и я спрашиваю: где ты, – говорю, – была? – А она и говорит: ходила, – говорит, – к коровам, да вот это озябла и лягу. А я говорю: ложись; а она и ляжет, да, – говорит, – озябла, а сама, как огонь. Так это видите, добродею, она не для коров вставала, а колдовать, наверно, колдовать. А то, вот на той неделе, так я уже именно видел черта, вот я как вас, пан сотник, – пускай вы здоровы будете! – вижу. Вот видите, как: поехал я на ярмарку и располагал пробыть там три дня, но как сделался нездоров, так я в тот же день поздно ночью и воротился. Стук‑стук в хату, жена не отпирает и с кем‑то разговаривает да хохочет, и огонь горит у них; я как рванул дверь, так крючок и отскочил. Я вошел, смотрю… ан у нея в гостях черт… да вот, как видите, точь‑в‑точь как Прокоп Григорьич – пускай здоров будет! – такая ему и рожа, и одежда и все такое же. Я к черту, а он от меня; я за ним, а проклятый чертище в сени; я сенную дверь задвинул. Черт видит, что беда, да в трубу… Я как испугаюсь, как вбегу в хату да в постель… и что‑то! И тулупом покрылся, а сам дрожу с перепуга, что видел черта и что моя жена с ним дружит. Вот я вам и говорю: не простая моя жена, совсем не простая. Всполосните ее хоть немного, авось дождь пойдет.
– А что ж? Так и всполоснуть! Пан писарь, а ну! – так сказал сотник Григорьичу… Как же тот прикрикнет на него, так что ну!
– Или вы обуяли? Или вы так просто одурели? Вам не довлеет никакого решения испускать без потребности моей; потому что надо всякое дело угобзить и законное присовокупление соединить. А ты, аспидова Левурда! Вот что касательно тебя, закон повелевает: оного неключимого Талемона Левурду, наваждением своим приведшего сожитие, свое, сиречь жену, до дружелюбия с сатаною, не при вас, Власович, говоря, убо подобает забити нозе в кладу. Агов, хлопцы! Поймайте его и водворите в ратушу и присовокупите нозе его до клады, поелику сам сознание учинил, что видел и осязал черта; следовательно, он есть колдун, волшебник. Воутрие киями избию сицевого грешника!
Пока это Пистряк рассказывал, а сердечного Левурду уже и потащили к ратуше. А Григорьич повел глазом, да с какою‑то молодицею оглянулся, усмехнулся, закрутил ус да и крикнул на караульных казаков:
– А ну‑те, водворяйте в преисподния воды Домаху Карлючкивну!
И после Карлючкивны только пузырьки вскочили… А громада, видя, что она не всплывает, зашумела:
– Нет, она не была ведьма… не была!
И Приську Чирячку, и Химку Рябокобылиху, и Пазьку Псючиху топили; и некоторых утопили вовсе, а других оттрясли. Народ же о полы руками бьет да удивляется:
– Да где ж, – говорит, – эта ведьма? Вот всех топили, и всякая тонет, а ведьма не открывается!
Никита Власович даже дремать стал; по его рассуждению, так уже пора бы и домой: будут ли дожди идти или нет, ему нужды мало, не станет своего хлеба, ему принесут, Конотоп не малое село; без ссоры, брани и позывов не обойдется, а все же прибегнут к сотнику. Так рассуждая, все знай зевает да поглядывает на своего Пистряка, что задумался и знай пальцем себе тычет то в лоб, то в нос. Думал‑думал да и крикнул:
– Водвори сюда Явдоху Зубиху!
Притащили и ту, подвезли лодкою к сваям, подвязали веревками, потянули вверх… плюх!.. как об доску, так наша Явдоха об воду, и не тонет, а как рыбка сверх воды, так и лежит, и болтается связанными руками и ногами, и всем телом выворачивается и приговаривает: купочки‑купуси, купочки‑купоньки!
Весь народ так и ужаснулся!
– Вот ведьма, так‑так! – закричали все. А Никита Власович, зевнувши, увидел этакое чудо, так рот у него разинутый и остался. А Прокоп Григорьич так даже танцует на берегу да знай на работающих кричит:
– Возтягните еще! Верзите во тьму водную!
Так что же? Как ни кричит, а Явдохе ничего не сделает. Подтянут, бухнут ее, сколько силы, в воду… так и не тонет, да и не тонет; да еще и смеется над всеми и все свое продолжает: купочки‑купоньки!
– А вознесите семо камений и плинфоделания! – вздумал пан Пистряк. Так и явилась целая куча кирпичей и камней всяких, что хлопцы, услышав приказ, сразу бросились и нанесли.
– Возложите камения на нечестивую выю ея, и на руце и нозе ея, и паки потопляйте ее.
Так командовал Григорьич, подскакивая около пруда, да с сердцов даже зубами скрипит.
Проворнейшие навязали целую кучу каменьев на веревку, и, подвезши на лодках, всилу три человека подняли ту связку, да и наложили Явдохе Зубихе на шею, и думают: вот потонет. А она, вражья баба, и не думает; плавает поверх воды, да что освободили ей руку из веревки, так она ею плескается и подсмеивает:
– А что же? Намисто мне на шею навязали, а перстней и нет? Эге! Видишь, какие добрые! Дайте‑ка и перстней на руки и вместо башмачков чего‑нибудь на ноги.
– Сокрушайте тресугубо окаянную кощунку ханаанскую, дщерь халдейскую! – кричит как обваренный Прокоп Григорьич, да даже запенился как бешеный, видя, что ведьме ничего не сделает и что она над ним смеется.
Навязали на руки и на ноги каменьев, – божился тот человек, что мне про это рассказывал: а кто и говорил, когда знаете, Ефим Хвайда, что давно уже умер, а он слышал от своего деда – так божился, что пудов двадцать навязали ей на шею, на руки и на ноги да, освободив ее от веревок, так ее и пустили в воду… Так что же будете с бабою делать? Так и плавает сверх воды, и руками и ногами болтается, да знай приговаривает: купочки‑купуси! А потом, вражья баба, отозвалася и к писарю, да и начала его кликать:
– А иди, Прокопочку, сюда! Будем вместе купаться… Иди же, не стыдись. Вот и тебе надену намисто, и перстней тебе дам…
А Григорьич даже весь чуб оборвал себе с сердцов, что и дрянная же баба да над ним насмехается… Потом бросился к Власовичу и говорит:
– Несомнительно, сия баба суть от баб египетских. Она, ехидна прелютая, похитила дождевые капли и скрыла у себе в чванце или в ином месте. Повели, пан сотник, возмутить ее розанами, да претерпит до нестерпимости, и да распустит хляби водныя, и да оросится земля.
– Не пойму, пан писарь, что вы говорите, а скажу вам: делайте, что знаете, только скорее, потому что уже обедняя пора. Я бы уже давно улепетнул бы, так хочется смотреть на эту комедию, что на бабе целехонький воз каменья, а она не тонет, а плавает сверх воды. Делайте себе, что знаете, а я буду на готовое смотреть; я на то сотник в Конотопе.
Повелел Григорьич поймать в воде ведьму Явдоху, так куда же! Хлопцы лодками и не догонят ее; и веревками накидывают, так все ничего: так быстро плавает, как та щука, только впереди и сзади волна плещется. Известно, как ведьма плавает, уже вовсе не по‑нашему! Плавала, плавала, юлила, юлила да как видит, что всех измучила, так и поддалась…
Что же? Взрадовался народ, как схватили ведьму Явдоху Зубиху! Все кричат, шумят, бегут навстречу к ней и за ней, всяк хочет туза или подзатыльника ей дать, да и есть за что: пускай не крадет с неба туч, не прячет дождей у себя в поставцах… Вот, как все бегут около нее и за нею, и ее даже несут на руках, боясь, чтобы она не вырвалась и не ушла, а она и ухом не ведет! Она поет свадебные песенки, как молодая, с дружками ходит. А наш Григорьич впереди ее, да даже бежит с радости, что таки напал на ведьму и что он ее теперь свернет в рог и вымучит из нее, чтоб отдала назад дожди те, что выкрала; да с радости такие балясы точит, что не только кто, да и сам себя не понимает, что он говорит. Потом и закричал:
– А дадите семо вербовых, и удвойте лозовых, и возглумите ее, елико силы вашей будет!
Где и розги взялись. Скрутили ведьму Зубиху Явдоху. Только чтоб класть ее, она как‑то освободила руку да и повела ею кругом по народу; вот же слушайте, что из этого будет. Вот и положили ее; по два парубка сели на руки и на ноги, и два взяли пребольшие пучки розог да и начали хлестать; дже‑дже, дже‑дже… даже задыхались, бивши… Бьют‑бьют, даже прутья летят… А что ж Явдоха? Лежа под розгами, сказку указывает:
– Был себе человек Сажка, на нем серая сермяжка, войлочная шапочка, на спине заплаточка. Хороша ли моя сказочка?
– Да бейте себе окаянную ханаанку! – заревел Пистряк. Хлопцы дерут, сколько силы, а Явдоха свое.
– И вы говорите; да бейте окаянную ханаанку! И я говорю: да бейте окаянную ханаанку. Был себе человек Сажка, на нем серая сермяжка, войлочная шапочка, на спине заплаточка. Хороша ли моя сказочка?
– Да дерите крепче! – крикнул, что есть силы, сам пан сотник конотопский Никита Власович Забрёха, что уже его крепко беспокоил тощий желудок и печенки к сердцу подступали, потому что и до сего времени не обедал.
Хлопцы переменились, взяли новые пучки и стали пороть… А Зубиха знай свое толчет.
– И вы говорите: дерите крепче! И я говорю: дерите крепче! Был себе человек Сажка, на нем серая сермяжка, войлочная шапочка, на спине заплаточка. Хороша ли моя сказочка?
– Соплетите розонацию из терния и удвойте удары! – командовал пан Пистряк, долго думавши, что бы с нею делать.
Хлопцы чешут Явдоху терновыми, и Явдоха свое…
Да и до вечера не переговоришь всего, что там было! Уже не только Григорьич Пистряк, но и сам сотник Забрёха начал сердиться, что нет конца делу: бьют, бьют бесовскую бабу, сколько рабочих переменилося, сколько розог перебрали, и вербовых, и березовых, и терновых, а ей и не досталось ничего, как будто только что легла и ни малейше не бита, и знай толкует себе «человека Сажку».
Вот же, как это все делается и аспидову Явдоху бьют, пролез сквозь обступивший Явдоху народ Демко Швандюра, стар‑человек и не простой. Посмотрел‑посмотрел, покачал головою и говорит:
– А что это вам за игрушка досталася? Или это пану сотнику знать скучно стало, так вы его забавляете, как малое дитя, что розгами порете, как будто кого порядочного, а не больше как вербовую колоду?
– Как колоду? Что он это говорит? Где там колоду бьют? – загудела громада и расспрашивает с удивлением.
– Где колода? Не видите! Смотрите же, – сказал Швандюра да и повел рукою по народу против солнца… Так что же? Удивление, да и полно!.. Тогда все увидели, что лежит толстая вербовая колода, перепутана веревками, и на ней сидят четыре пресильных хлопца и держат ее как можно, чтоб не вертелась; а четыре бьют ту колоду изо всей силы добрыми розгами как будто кого порядочного. А подле той колоды лежит сама по себе Явдоха Зубиха, и не связана, и хохочет, глядя, как хлопочут люди вместо нее над колодою. Так скажете, что и не удивление? Это она, как ее клали сечь, так она рукою повела, да на всех, кто тут был, напустила мару (обморочила); а Демко со свежими глазами пришел и увидел, что творится, и как кое‑что знал и умел против чего что‑нибудь сделать, то он и отвел мару от людей. Вот тогда только увидели, что били не Явдоху, а вербовую колодку…
– Ких‑ких‑ких‑ких! – захохотал народ. Уже кто, наш пан писарь, что сердился крепко, а тут и сам расхохотался, как увидел такую комедию. А что же будешь делать? Известно, что против насланного ничего не сделаешь, когда не умеешь отвести. Ну, посмеявшись, принялись советоваться, что с Явдохою делать? Тот говорит одно, другой другое, а Демко Швандюра, тот хорошо научил:
– Таки, – говорит, – ничего не думайте, а, положивши, высеките ее порядочно, пока возвратит дожди да росы, которые, я знаю, что у нее в поставках, да на полках. Когда же наведет опять мару, то я отведу. Хоть она и ведьма, да и мы, хоть и не все, а что‑нибудь таки знаем. Пускай она и природная ведьма, а я только ученый, да нужды нет. Увидим!
– Так восклоните же ее паки! – закричал Григорьич, – и сотворите ей школярскую секуцию, яко же во оное время и нам по субботам твориша…
Еще и не договорил, а хлопцы уже и бросились: распоясали, положили, секут… Уже нашей Явдохе не до сказок! Уже у неё и у самой на спине… Заплаток семьдесят, как у человека Сажки… Молчала‑молчала, хотела оттерпеться… так еще не родился тот человек, кто бы стерпел под розгами!.. Потом как завизжит, завоет, а потом как начала кричать:
– Не буду до суду, до веку… батюшки‑голубчики!.. Пустите, пустите!.. Ворочу и дожди, ворочу и росы… Буду тебе, пан сотник… и тебе, Григорьич… в великой пригоде… Только пустите!..
– Полно! – повел Никита Власович громким голосом и важно. А Пистряк все свое:
– Усугубляйте паче и паче!
Хлопцы не знают, кого слушать: половина бьет, а другая ожидает…
– А что вас, пан сотник! – так заворчал на него Григорьич. – Еще было подобало упятерить за таковое злодеяние… Это она сделала, что я после перепою химеры погнал. Вот какое злодеяние!..
– Але! Злодеяние! – сказал пан Забрёха. – Тебе бы только злодеяния и делать. Тут только трихи да мнихи (ни сё ни то), а уже обедать пора. Еще будет ли после такой жарёхи дождь или нет, кто его знает; а что мы голодуем, так это верно. А что нам баба с сердцов сделает какую пакость, так и того бояться надо. Велика оставить Явдоху, пускай отдохнет после такой бани. Мы ещё доберемся к ней. Пойдем, Прокоп Григорьич, ко мне. У меня знатный борщ. А после обеда расскажу тебе, какую мне третьего дня обиду сделали в Безверхом хуторе. Ты еще этого не знаешь.
Сказал это пан Власович и пошел домой.
Прокоп Григорьич наш остался и стоит, как обваренный. Взяли его думки, какую там обиду в Безверхом хуторе сделали пану сотнику? Думал‑думал, – а Явдоху между тем знай секут, – после поднял кверху палец и говорит:
– Догадался! Э, э, э, э! Этого мне и нужно было. А оставьте, хлопцы, бедную бабу напрасно мучить. Пан сотник велел было пороть ее до вечера, но я ее помилую.
Подняли Явдоху и едва‑едва живую потащили ее домой. Народ так и заклекотал за нею, все кричавши:
– Ведьма, ведьма! Покрала с неба дожди!
А Григорьич идет себе да что‑то думает, а потом и говорит:
– Такой мне и нужно! Поддобрюсь к ней; она поможет его утопить, а мне вынырнуть с писарства на панство…
Да и пошел к Никите Власовичу обедать.

VI

Смутная и невеселая ходила по своей хате, проводивши кого‑то от себя и затворяя дверь, конотопская ведьма, Явдоха Зубиха, после бани, что дали ей близ пруда при всей громаде за колдовство. Кто же то был у нее тогда, как всяк от нее удалялся, видя, что она есть природная ведьма, что и в воде с каменьями не утонет, и дожди с неба крадет, и мару на людей посылает? Але! Кто? Не кто, как наш Прокоп Григорьич Пистряк, конотопский пан писарь. Он‑то, услышавши от пана сотника Власовича, что было ему в Безверхом хуторе от панночки Олены, он тотчас взял в мысль, как бы то ему своего сотника совсем съесть. И вот от обеда пришел к Явдохе, принес ей всяких гостинцев и помирился с нею, что будто это не он сам велел ее топить и сечь, а что это сам пан сотник выдумал, и что будто хотел он ее до вечера пороть, а он уже взял на свою голову; и стал ее пристально просить, что как бы того пана Никиту совсем в дураки пошить. Что он вот сего же вечера придет ее просить, чтоб Явдоха так сделала, чтоб Осиповна его полюбила и за него замуж пошла; а как он поддастся в колдовство, так тут его и ввести в дураки, чтоб и сотничества отрекся, а на место его пос тавить сотником его, Пистряка; и обещался, что тогда Явдохе своя воля будет колдовать, как и сколько захочет.
Лукавая Явдоха как будто и поддалася. Подарки забрала и обещала сделать все, чего желал Григорьич, – и вот это проводила его из хаты. После того долго она ходила по хате да что‑то думала. Уж ей‑то сесть хочется, так не может… так‑то усердно ее наказали! Она лежала и на печке, и на лавке, так не может лежать долго, потому что только и можно ей животом прилечь, а на спине или боком и не думай – так ее исписали везде.
Ходит по хате, ходит, да и посматривает на свои кувшины, горшочки, баночки, в коих со всякого зверя и со всякой гадины есть молоко, которое она с них надоила, превращаясь до каждой матки в разные виды, чтоб не пугались и давалися доиться. А все те кувшины, горшки, горшочки, баночки стояли то на полке, иные в поставце, были и за печкою, и в самой печи, которое уже пос тавлено на сметану, а которое стояло еще под лавкою. Под ее примосткою для спанья лежали всякие травы и коренья: мята, зоря, терлич, папороть, собачье мыло, дурман, всякие репьи, курячья слепота да и много кое‑чего. На примостке на подушках лежал серый кот да усатый; и только ему дела, что ел и спал, да когда что было надумает, так тотчас к своей хозяйке и отзовется: мяу, мяу! А она усмехнется, да и скажет:
– Так‑таки, котусю, так!
А когда она что надумает, то и спрашивает его:
– Так ли, котусю?
То кот к ней: мяу, мяу! Эге! И понимали один одного, что говорили. Больше никакого хозяйства не было, да и на что ей? Чего пожелает, то ночью превратится собакою ли, мышью, или лягушкою, или рыбою; и чего ей надо, всего достанет и есть у нее.
Так она‑то, тоскуя, ходила по своей хате и, поглядая на собранное ею, говорила сама с собою:
– Есть всякое; не пойду к людям занимать.
Потом глянула на дверь, что только ее затворила, проводивши кого‑то, и говорит:
– Приводи только скорее проклятого сотника, я ему отплачу. Я бы и тебе, Григорьич, пустила фука, да пусть еще после; теперь ты мне прислуживай, а как съем аспидового Забрёху, тогда примусь и за тебя, Пистряк! Хорошо, что вот это ты мне рассказал про Забрёху да про Олену; вот я его женю… Достанется и тебе, что меня так отпотчивал, что и сесть не могу, и насмехались надо мною, и при парубках порвали на мне и плахту, и сорочку, и пазуху разорвали, и очипок с головы сбили, и я волосом светила… да били меня!.. О, да и били же меня!.. Ох, били же меня, били, били, били… что ни сесть, ни лечь не можно; а всему виною вот тот Швандюра, что снял с людей мару…
Вот так она и долго сама с собою разговаривала, пока в хате стало совсем темно, так, что хоть глаз выколи… Как вот на улице залаяли собаки. Она и говорит:
– А ну, котусю, открой свои глазки и посвети, не они ли это идут?
Кот как разжмурил глаза, как глянет ими, так как жар засияли; и Явдоха и видит, что идет Никита Власович Забрёха, конотопский пан сотник, а за ним писарь его, Прокоп Григорьич, пан Пистряк, и что‑то в руках и под плечом что‑то несут. Вот она скорее бросилась, достала каганец, поднесла к коту, потерла его против шерсти, так искры с него и посыпались, а она засветила каганец, поставила на стол и сама полезла под стол чего‑то доставать.
Как вот… рып в дверь, и вошли пан с писарем, шапки с палочками поставили у дверей, а сами стали осматриваться, и пан Забрёха говорит:
– Светло горит, а ее, видно, и дома нет.
– Как‑то уж нет! – отозвалася Зубиха, вылазя из‑под переднего угла и таща превеличайший горшок, тряпицею завязанный. – Вот где я была, вот это доставала горшок с тучами, что было на тридевять лет запрятала их; так вот же конотопский сотник принудил меня выпустить тучи и дожди отпустить.
– Да уже, титусю, полно об этом, – поклонился пан Забрёха и стал гостинец доставать. – Вот тебе платочек, что мне поповна вышила и подарила; так вот это кланяюсь вам; а вот это еще целехонькая полтина денег. Только будь ласкава, тетушка, не сердись на меня и извини… что так… с тобою приключилось… тое‑то… как‑то нечаянно…
– Как нечаянно? – даже запищала, крикнувши, Явдоха, – как нечаянно? Когда б тебе кто так рожу списал, то бы не то тогда сказал. Не хочу твоих подарков. Цур тебе, пек тебе, убирайся с ними! Не мешай, иду дожди выпускать; а то опять пеня будет, и завтра меня снова так выпорют, что сегодня не смогу сидеть, а завтра уже и стоять не буду. Пустите меня, пойду дожди выпускать.
– Титочко, матиночко! – даже в ноги повалился сердечный Никита Власович, да костлявые ведемские руки целует, да просит: – Не буду тебя больше беспокоить; да и что мне за дело, что нет дождя? Вот еще! Я здесь есть сотник, голоду терпеть не буду; тот придет с хлебом, тот с булкою, тот с калачом, а иной и мешок муки принесет; лишь бы только ссорились да позывались, то для нас, старшин, и дождь не нужен. Хоть бы ты их, титусю, и по век держала у себя. Вот моей беде помоги! Извольте‑ка, пожалуйте, вот штоф грушовки, вот полсотни рыбы тарани, она была свежая весною; вот и серпаночек повязывать вашу головку… Только, сделайте милость, пособите моей беде, про которую вам расскажу…
– Знаю, знаю про твою беду: какую тебе знатную печеную тыкву поднесла Осиповна Олена, что на Безверхом хуторе, и как ты после того насилу на другой день опомнился. Все знаю.
Удивился крепко пан Забрёха, что откуда это она все знает – как будто там была! – и стал еще сильнее просить, чтобы она уже не сердилась и заступилась за него.
– А что же я буду делать? – спрашивает Явдоха. – Не идет за тебя хорунжевна, так мне какое дело? Не идет, так ищи другой.
– Да где ее у аспида искать? – воздохнувши, сказал Власович. – Одно то, что не придумаю; а другое, что, право, не хочу, потому что смертельно полюбил Осиповну Олену; так хоть бы и судьивна или хотя и полковникова, так я и не посмотрю на них, потому что полюбил Олену всем телом, и душою, и сердцем, и вижу сам, что когда ее не достану, то либо утоплюсь, или удавлюсь, или пойду куда глаза!.. Помоги, пани матушечко! – да чибурах ей в ноги, и даже плачет и просит, чтоб не довела его пропасть не своею смертью да чтобы как‑нибудь приворожила, чтоб она за него захотела выйти…
– Да как и пойти за тебя такой девушке? – опять говорит Явдоха. – Она – девка‑козырь, убранством ли, наружностью, так совсем девка! А имения и денег пропасть! А ты что? Куда ты годишься?
– Да нужды нет, титочко, матинко, нужды нет! Пускай я и скверный, и мерзкий, и всякой, а ты таки так сделай, чтоб она меня полюбила да чтоб за меня замуж пошла. Что полтина, так полтина, вот это на столе лежит, а вот сорок алтын да еще…
– Нет! – сказала Явдоха и отодвинула от себя деньги, – мне этих камушков не надо, на что мне они? У меня все есть, а чего пожелаю, всего достану. Когда же так пристально просишь, то и смилуюсь над тобою, только сделай мне вот что…
– Что прикажешь, пани маточко, все сделаю. Велишь ли Конотоп зажечь, так сразу с четырех концов и запалю; или велишь ли всех конотопских детей, которых вы, ведьмы, не любите, так всех в один день, всех до единого и растерзаю…
– Это все хорошо, но мне теперь вот что нужно. Возьми ты вот сыча того Швандюру, что снял мару с людей, что было я наслала, как мне секуцию давали; так возьми его под арест, будто он или проворовался, или тебя бранил, или что хочешь налги на него и взведи беду, да и обери у него все имение, потому что он себе богатенек; да чтоб на тебя родня его не ворчала, так ты это все отдай пану писарю…
– Благое дело и мудрое решение, пани Зубиха. Ей, истинно! И в коллегии так бы не решили, – сказал пан Пистряк, сидя себе на лавке у окна.
А Явдоха и говорит:
– Потому что ему, сироте, негде взять, только что таким образом пользоваться; а Швандюру возьми и выгони из села, чтоб его и дух здесь не пах. Вот, когда это сделаешь, то и я тебе…
– Мурлу, мяу, мяу! – отозвался ведемский кот, а Зубиха спохватилась и говорит:
– Э, нет, еще, еще, слушай еще. Домахина невестка Фенна Зозулиха… Не можно мне подле ее хаты идти, так и попрекает мне про то полотно, что у нее с огорода пропало, да как‑то… очутилось у меня в сундуке; так она меня воровкою называет и всякие прикладки прикладывает. Так нельзя ли ей, обрезавши на ней платье, из села выгнать?
– Для чего не можно? Только скажи, все сделаю, – так говорил пан Власович, став повеселее, что ведьма стала уже к нему добрее.
– Вот это все когда сделаешь, то и я…
– Мурлу, мурлу! мяу, мяу! – замурлыкал опять кот, и Зубиха стала вновь договариваться и говорит:
– Да еще вот в чем пожалуюсь. Демко Серошапка покою мне не дает: третьего дня хвалится, что моего кота убьет; как его ни буду беречь, а он таки убьет. Так его‑то, пан сотник, проучи да проучи…
– Да проучу же, титусю, так, что до новых веников будет помнить, только сделай и мое дело… – так крепко просил ее пан Забрёха, и чего‑то уже он ни обещевал ей сделать, лишь бы она так устроила, чтобы хорунжевна за него вышла.
– Ну, хорошо же, сынок, когда так, то и так. Будет за тобою бегать хорунжевна Олена и ночи не спать, как и ты за нею. Киц, киц, киц, киц!
– Мурлу, мяу, мурлу!
– Хорошо же, – сказала Явдоха, – а иди, пан Власович, со мною из хаты да и ступи с порога на песок левою ногою, чтоб твой след означился на песке.
Вот и вывела его из хаты и след собрала в платок и завязала; потом, воротясь в хату, посадила его на лавке у конца стола, а Григорьичу велела присвечивать; а сама, взявши пана Забрёху за левый ус, и начала отделять волоски. Зацепит ногтем волос да и считает: один, два, три… да как отберет девять волосков, да девятый вырвет совсем… Пан сотник кричит, пан писарь хохочет, Явдоха Зубиха что‑то шепчет да сплевывает, а кот мяучит на всю хату…
Вот так‑то у бедного Никиты Власовича ведьма вырывала девятый волос с левого уса и нарвала всех их восемь, достала лоскуток бумажки и завернула туда те волоса. А пан Забрёха, утерши слезы, что так и текли у него от дергания, стал спрашивать ведьму, что когда уже совсем поворожила, то он бы и домой пошел?
– Иди, сынок, здоров домой, да ложись спать, да и ожидай от хорунжевны известия, чтоб присылал за рушниками…
Пан Власович, это услышавши, да за шапку, да из хаты, да, не оглядываясь, домой… Побежал сердечный, не дождавшись и писаря своего; а тот остался у ведьмы и что‑то долго с нею разговаривал, и кот с ними мурлыкал… А как выходил пан Пистряк с Явдохиной хаты, так слышно было, что говорил:
– И се все благонамеренно устроивши, гряду в свою палестину. Прощайте!
– Идите здоровы! – сказала Явдоха, затворяя дверь после него, и отозвалась к коту: – Киц, киц, киц, киц!
– Мурлу, мяу, мурлу!
Вот она, взявши, сняла с головы очипок, седую, как молоко, косу распустила, надела белую сорочку и без пояса и плахты не подвязала, так и стала ходить по хате да шептать всякое колдовство, да во всяком углу три раза сплюнула; после взяла бук да и положила его среди избы и начала что‑то вновь по‑ведемски бормотать; потом взяла из горшочка какой‑то воды, да все бормоча, спрыснула тою водою себя и бук в середине… А кот, что есть духу, мяучит и даже на лапы стал, вытянулся и засветил глазами еще ярче, чем огонь в каганце пылал… Тут Явдоха скорее в бук полезла… а как вылезла, так стала девкою… Да и девка же знатная! И молода, и красива, и черноволоса.
Вот как переродилась наша ведьма, взяла лягушечьей сметаны да кобыльего сыра, головок от тарани и сложила на тарелку, поставила перед своего котика и говорит:
– Когда, котусь, захочешь без меня есть, так вот тебе лакомства. Не скучай без меня, пока я ворочусь.
А сама, взявши пять дойниц, потушила огонь, вышла из хаты доить кого ей нужно было.
Только‑таки что другие петухи крикнули, тут Явдоха, что есть духу, вскочила в хату и упала замертво. А как отдохнула и встала… так опять стала старою бабою, как и была. Тотчас бросилась к своему коту и рассказывает, как будто человеку:
– Котуся, киценька! Не скучал ли ты без меня? Я немного замешкалась: пока пообдоила всех коров, овечек, а тут мне еще понадобилось щучьего молока на одно дело; бросилась к пруду, да пока вражью щуку остановила, пока ее заговорила, чтобы далася сдоить, как и крикнул первый петух. Хотя он нам и не страшен, но все‑таки нужно было поспешать, чтоб не застал на деле другой, тогда бы так на улице и протянулась бы!..
А кот знай хвостом и машет, да усами помаргивает, да кричит изо всей мочи; так‑то обрадовался, что воротилась хозяйка.
Она ему поставила еще всякого молока и сметаны и начала хлопотать; то мешает, то варит на колдовство, как во и свет!.. Тут, немного спустя, и пришла к ней женщина, вся голова обвязана, и идет, и охает, и пришла – охает, и села – все охает.
– А откуда ты, молодица? – спросила ее Явдоха.
– Я издалека, – говорит молодая, охаючи. – Когда знаете хутор, что на сухой балке, называется Безверхий… ох!..
Явдоха мигнула на кота да и говорит:
– Нет, не слышала, и отроду не была, и не знаю, кто там живет… Ты же чего ко мне пришла?
– Да не вам говоря, прикинулась бешиха (рожа), все лицо мне раздуло… ох!.. Так вот это люди наставили меня, чтобы к вам идти… Сделайте милость, титусю, делайте, что знаете, только помогите, чтоб я сегодня еще поспела к своей панночке хорунжевне, Осиповне Олене… Да это говоря, положила на стол булочку, пять яичек и грош денег.
Зубиха тотчас и бросилась: положила на полу нож и велела молодице стать на нем босою ногою, противной больной щеке, а сама достала в черепок жару и положила туда кусок восковой свечи да ладану. А молодицу так закутала, чтобы весь дым никуда более не шел, как на нее; а сама знай шепчет, да сплевывает, да дует на жар, а кот мяучит изо всей силы. Вот курит да курит, как тут молодица… гоп! и упала на пол, словно неживая. Зубиха ей помогла, привела в чувство и посадила на лавке, да и говорит:
– Не тужи теперь, присохнет, как на собаке. Это тебе сглазу; какой‑то чернобровый молодец на тебя смотрел и завидовал…
– Так и есть! Это же наш паныч! – сказала молодица. – Он только и сказал: что за красивая молодица! А я так и сгорела! Да от того часа так меня и взяло…
Тут Явдоха и начала ее расспрашивать, о чем ей нужно было. А потом проводила из хаты и говорит:
– Вот теперь хорошо! Теперь все знаю, что мне нужно!..

VII

Смутная и невеселая сидела на призьбе у своей хаты панночка Осиповна Олена хорунжевна на своем Безверхом хуторе, что на сухой балке, и белыми ручками гладила голову братцу своему, панычу хорунженку. Он, сердечный, в тот день с приятелем, заезжавшим к нему, поевши за обедом знатно вареников да карасей в сметане жаренных, да запивши сывороткою после сбою масла, вытянули сами по себе по кувшину терновки, а вишневкою на дорогу запили, а перед вечером паныч уписал сам себе уже пять мандрык да горшочик грибков, в масле и сметане приготовленных, которые очень любил; так его, кто знает и отчего, схватило… Вот он прилег к сестрице на колена, да как та гладила его по голове, так он и заснул. Тут пришли с поля и коровы и овечки; вот их тут подле панночки и доят, и молоко в кувшины собирают… А она и не занимается ничем: ей как будто ни до чего и дела нет! Забыла смотреть на собираемое молоко, забыла братцу голову гладить, только у нее на мысли что…
Только что хотел было рассказать, о чем наша хорунжевна думала и отчего была смутная и невеселая, как вот пришла к ней бабуся, такая старенькая, такая старенькая, что на превеликую силу идет. Вот подошла к ней, да и говорит:
– Дай Боже вам, панночка, вечер добрый! Помогай вам Бог во всем! Даже вздрогнула Осиповна, не видав, откуда она взялась и как перед ней стала. Потом, немного оправившись, и говорит:
– Здравствуй, бабуся! А откуда тебя бог принес?
– Да я так себе… Я и издалека, и не издалека; я и здешняя, я и совсем не отсюда. Я ничего не знаю и все знаю; и кто по ком тужит, я знаю и не знаю; и что сделать, я умею и не умею.
– Ах, бабуся, да ты не простая? – спрашивает Олена.
– Да простёхонькая, видишь! Не вашего, панского, рода, я простая себе старая баба; не знаю ни чьей печали, не знаю, кто, сидя на призьбе, тужит об Демьяне, что пошел в поход с казаками; я таки и того не знаю, как подле колодца всю ноченьку с ним просидела и на прощанье сняла с руки серебряный перстень и отдала с платочком, что сама всякими шелками вышивала…
– Ах, мне лихо, бабуся! Да ты все знаешь!.. Не шуми же, будь ласкава, братец проснется, услышит, то будет мне смеяться… Пускай после ужина я тебя позову, то ты у меня переночуешь, да и поговорим с тобою!..
– Под полн месяц теперь‑то и делать, что надо. Пускай братец идет к себе, разбуди его; а я тебе скажу, что надобно делать да делом спешить. Я нарочно к тебе пошла из Киева после вечерни.
– Как это можно? С самого Киева? После вечерни? Да этому не можно статься! – спрашивает Олена, удивляясь. – Как таки можно от Киева?
– Конечно, дойти не можно, так мы знаем, как оно делается. Разбуди же братца скорее, пускай идет к своему делу; мне нужно скорее поспешать.
– Да братцу что‑то сделалось – чуть ли не сглаз. И был здоров да как пообедал, а потом опять поел, так его и схватило: сонечницы, что ли, не дай бог!
– Это все сглаз, да не тужи, я отведу беду. Вот разбуди братца, а я на учу, что с ним делать, то и пройдет.
Олена стала братца будить, который храпел на весь двор, а бабуся приготовляла свое лекарство.
Вот пан хорунженко, проснувшись, выпил то лекарство и пошел в свою хату; а бабуся – плюх! – села подле панночки и говорит:
– Тужишь, моя кукушечка, за своим сизым голубочком, да ба! Нет его здесь; пошел далеко, в самый Чернигов.
– Да отчего ты, бабуся, все это знаешь? Кто это тебе рассказывал, что я там… печалюсь, что ли… или… что там такое… я и не знаю!.. – так говорила, стыдясь, Осиповна.
– Уж я‑то не знаю! – говорит бабуся. – К чему же нам и звезды, когда на них не смотреть и по ним не знать все? Гляну с вечера, гляну и в полночь, посмотрю и перед светом, да и знаю, где что делается.
– Когда же ты знаешь все, где что делается, то скажи мне, бабуся, что делает теперь… – сказала Олена да и покраснела, как сукно, и язык стал как войлока кусок.
А бабуся прервала ее, да и говорит:
– Демьян?
– Эге, ге, ге!
– Судьенок, Халявский, Омельянович?
– Атож!
– Вот слушай, доня, что он делает: вот он был с казаками на ученье пред паном полковником, да уставши пришел домой, разделся, распоясался, да и лег, горюя об тебе, да и тужит, что думает, не скоро тебя увидит.
– И говорят‑таки, что их не скоро распустят.
– Не тужи. Может, ты его и сего вечера увидишь…
– Как это можно, бабуся, мне его увидеть, да еще и сего вечера? Он не птица, чтоб ему прилететь ко мне.
– Хоть и не птица, а будет здесь перед тобою, вот как это я. Хочешь ли, чтобы прилетел?
– Как‑то уже, моя голубочка, не хотеть! Все жилки дрожат, что хоть бы увидеть его… Сделай милость, пускай он прилетит ко мне… Да не будет ли ему от того какой беды?
– Вовсе ничего, он на то казак.
– Призови же его, пани маточка, хоть на часочек, хоть на минуточку! Хоть бы я взглянула на него! Что знаешь, то и делай; я ничего не пожалею: все тут мое, дам тебе всего, чего пожелаешь…
– Хорошо же, доня, хорошо. Пойдем свое делать.
Вот и вошли в большую хату, заперли двери и окна, а уже и солнышко садилось. Панночка затопила печь, сама сходила за водою, а шла, по бабушкиному приказанию, к колодцу не прямо, а обходила улицами против солнца. Пришла к колодцу, набрала ведро воды да и вышла на восход солнца; другое набрала и вышла на захождение солнца; а третье, зачерпнувши, что есть мочи, не оглядываясь, понесла и опять не прямо, а улицами по солнцу.
Вот как принесла и поставила к огню горшочек с водою; а бабуся вынула из‑за пазухи травы: зорю, терличу… а больше не скажу что, чтобы кто из девушек не научился ворожить да заставлять своих любезных прилетать к себе… Этого всего вложила по щепотке в тот горшочек и начала варить; сама же взяла муки пшеничной, замесила тесто и, вынув из своей мошонки в бумажке кошачьего мозгу, отковырнула пальцем и положила в тесто. Потом достала у себя из платка, в коем был завязан след пана Забрёхи; она его разделила пополам и одну часть вложила в то же тесто, замесила и скатала лепешкою, посадила в печь – и все с приговорками: а хорунжевне велела сидеть на примостке, где она ночует, и ноги подвернуть под себя; не пугаться, и, что увидит, не бояться ничего, и все думать про своего милого.
Вот как лепешка спеклась, она и дала ее Олене съесть в три раза, запивая особо нашептанною водою. А между тем и травы в горшочке начали кипеть. Бабуся, подтвердивши Осиповне, чтобы ничего не пугалась, взяла другую часть следа Власовича, вложила в кипящий горшочек и начала мешать, а сама в печь почти влезла и изо всей мочи кричит:
– Терлич, терлич! Десятерых прикличь; из десятерых девять, из девяти восемь, из восьми семь, из семи шесть, из шести пять, из пяти четырех, из четырех трех, из троих двух, из двух одного, да доброго, – и примолвила топотом, чтобы хорунжевна не слыхала: – Пана сотника конотопского, Забрёху Власовича Никиту. А кто ждет да дожидает, так пускай себе дремает.
И дунула на Олену; а та ни с чего ни с того и стала дремать. Опять вражья баба стала горшок мешать и опять в печь кричит те же речи:
– Терлич, терлич! Десятерых прикличь… – и договорила на одного, все‑таки пана Власовича; после и договорила: – А кто сидит да ждет, тот пусть себе заснет.
Тут опять дунула на хорунжевну; а она, сердечная, и заснула совсем!.. Начала бабуся в третий раз мешать травы, и уже что есть духу кричит в трубу:
– Терлич! – и как договорила до одного, так даже завизжала изо всей силы, зовя пана Власовича; а на хорунжевну дунула и сказала:
– А кто спит да сопит, так пускай и захрапит.
А от этого панна Осиповна – бух! – на подушки и захрапела на всю хату… А тут что‑то из сеней в хатнюю дверь – гоп! – как камнем, и стонет, и что‑то мурлычет, и охает… После увидим, что это там было…

VIII

Смутен и невесел стоял, руки сложа, храброй конотопской сотни пан сотник Власович, Никита Забрёха, в славном сотенном местечке Конотопе, на улице, подле шинка, где всегда собиралась сотня на ученье ли, или к счету казаков, что не ушел ли который казак, как бывает. Стоит он, сердечный, руки сложил, голову потупил, словно вол перед ярмом. А казаки все начисто, как стекло, перед ним стеною стоят, шапки сложивши на призьбе у шинка, чтобы, как будет какое ученье, так чтоб не спали с голов, а дети, что тут так и бегают вокруг казачества, чтоб не подобрали да не запрятали куда далеко.
Так вот‑то стоят казаки и ожидают, что с ними будут делать и какой приказ будет, а до того кое‑кто промежду собою балагурят, как вода на спуске шумит, даже эхо раздается; и, вынувши из‑за голенищей, кто рожок с табаком, нюхают да чихают, а кто трубку, тут же зажегши, покуривают.
Пан Забрёха этим ничем не уважает, и не видит, и не слышит, что подле него делается. Ему кажется, что он все еще слушает, что читал ему пан писарь конотопской сотни Прокоп Григорьич Пистряк. А этот, давно прочитав что надобно, сложивши бумагу, кладет в карман… Как вот пан Власович вздохнул тяжело и громко, словно кузнечий мех, спрашивает писаря:
– Сделай милость, приятель Григорьич! Расскажи мне словами, что ты там в рапорте читал? Ты знаешь, что я ничего письменного не разжую, хоть и в школе учился и «Верую» начал было учить; да на «же за ны» как остановился и не мог далее идти, да и бросил грамоту. Так ты мне не читай, а расскажи, что это за рапорт принес казак из Чернигова? Ведь же мы послали рапорт, что в поход не пойдем, хоть они нам кол на голове пускай рубят; нам некогда, другое дело зашло, так чего же они умничают?
– Вся спирра черниговская безумию вдадеся! – начал говорить, прокашлявшись, пан Пистряк. – Восписуют предписание и бранят вас, пан сотник, и меня – гм, гм! – воссозывают, извините в этом слове, «дурнями», занеже мы возгнушалися их повелеванием и не направихом стопы наша до Чернигова.
– Догадался, хоть через десятое‑пятое понял, что ты, пан писарь, говоришь. Так это нам все‑таки собираться в Чернигов?
– Не иначе, как обаче, – сказал Григорьич, мигнув усом.
– Так лихорадка же им! Вот им кулак под нос! – Да сложивши пальцы, и стал вертеть. Вертел‑вертел, да на Чернигов и тычет, и все прицмокивает, а потом как крикнет:
– Не пойду! Я им послал через хромого рапорт, что нам некогда! А пан Пистряк и говорит:
– Да наш хромой еще не дойде и до половины пути. Не возмущайтесь, пан сотник! Мы не изыдем, дондеже не получим ответствования на наше сомнительство.
– Так‑таки, Григорьич, не пойдем. Видишь, как я умно выдумал? Не пойдем, да и не пойдем. Ну, хлопцы! Солнышко садится, ступайте ужинать. А завтра, чем свет, с косами косить мне. Пойдем‑ка, пан писарь, ко мне ужинать. У меня будут знатные вареники и яичница… Ой беда! Ой, помогите… Ой, горе! – начал пан Власович не своим голосом ужасно кричать да за бока хвататься… Пан Пистряк и казачество бросились к нему узнать, что ему сделалось, как он… шарах!.. поднялся вверх и полетел, как птица, все‑таки крича, что есть мочи!..
Как же ужаснулись все люди в славном сотенном местечке Конотопе, как увидели, что их прехраброй сотни пан сотник, Никита Власович Забрёха, поднялся под самые небеса, и без крыл, да летит, как лучшая птица! И женщины, и мужчины, и малые дети, – да что? – и старые повылазили из своих хат смотреть на такую невидальщину; и все же до единого закинули головы назад, глядят, как пан Забрёха, как птица какая заморская, летит по‑под небесами: руками машет, словно крыльями, черкеска у него раздувается, ногами болтает, шаровары напужились, сам вспотел будто в горячей бане; и летит, и кричит, и где увидит на земле человека, то, сколько есть голосу, пить просит. Этакое чудо увидевши, старые люди ужасаются, женщины с перепугу голосят, а малых детей не одного до смерти перепугало. Да разве же и не страшно?..
Прокоп Григорьич, видевши такое диво, стоит, поднявши голову вверх, рот разинул, даже горлянку видно; глаза вытаращил и знай руками машет, как будто хочет поймать и удержать своего пана сотника, что полетел, как гусак. Да и все казачество, таки все до одного, удивлялися, глядя на эту комедию… Да как и не удивляться, видя, что человек в своем уме, ни с того ни с сего полетел, как птах. И когда бы это в полночь, как всякая нечистая сила по свету толчется, а то еще и солнышко только‑только что зашло…
Старая Лёзниха едва от старости и от болезней вышла за ворота и, глядя на казаков, как они собирались, как между собою играли, как готовились к ученью, вздохнула и говорит:
– Слава тебе, Господи, что я не казак! Не смогу и через хату перейти, а тут бы надобно бегать, да бороться, да еще подчас и на коне ехать!.. Не хочу, не хочу казаком быть! – Да потом… глядь!.. летит над нею что‑то такое страшное… Рассмотревши, побрела к казакам и рассказала им, чтобы они уже не дожидали своего пана сотника, потому что он полетел на зимовье, за море, в теплые места. – Я, – говорит, – сама видела; летит, словно ворона, только что не кракает, а знай пить просит.
Пан писарь и казаки – нечего делать! – разошлись и порассказали тем, кто не видал, как конотопский пан сотник, Никита Власович Забрёха, полетел, словно ворона… И все же, кто про это ни услышит, вздвигнет плечами, удивляется и говорит:
– Жди же добра, когда и начальство наше обведьмилось!
А наш пан сотник летит, сердечный, летит от самого Конотопа, и не знает, где он остановится и что с ним будет… как вот!.. хутор; и он чувствует, что начал опускаться все ниже, ниже… Разглядывает, присматривается… ан это хутор Безверхий, что на сухой балке… Вот летит да летит над избами, да в Оленин двор, где уже он раз был… Вот, как влетел во двор, да к хорунжевной хате, да в сени, да прямехонько в хатние двери… И как они были из середины заперты, так он в них – гоп! да долбнею, да тут и протянулся, как колода, и не дышит, и не ворохнется…
Вот этот‑то стук услышала Явдоха Зубиха, колдуя над панною Осиповною.
Вот Явдоха и отозвалась к нему:
– Не стони крепко и не охай, чтобы кто не услышал, да иди скорее в хату.
Отперла ему дверь, кличет его, кличет – так нет ни гласу, ни послушания! Лежит наш пан сотник, как колода! Нечего делать Явдохе, потащила его в хату и как переволокла на другое место, так он и застонал, и глаза открыл, и не знает, где он очутился? Разглядывая везде, узнал Зубиху; тотчас, стоная, начал ругать отца и мать ее, что сделала ему такую пакость. А Явдоха знай свое толчет:
– Не знаешь своего счастья! Да не кричи же, разбудишь всю дворню. Что же станешь делать? Испугался, так испугался. На‑ка, понюхай этого.
И поднесла ему под нос тертого хрену… Он как понюхал, так и чихнул три раза, а потом начал просить пить. Явдоха взяла воды, пошептала над нею, взбрызнула его тою водою, потом слизала его языком по лицу, чтобы сглазу чего не приключилось ему, да и дала ему той воды напиться. Он, в один глоток, а горшочек был порядочный, так и высушил да и говорит:
– Дай‑ка, титусю, еще.
– Але! – говорит Зубиха. – Я не пить призвала тебя сюда. Оставь свои трихи да мнихи да принимайся за дело. Видишь ли, какая краля лежит?
Пан Забрёха окинул глазами, как и увидел, что панна Олена спит… Да так и задрожал, словно обваренный!.. Да и в самом же деле краля была!.. То была хороша, а как разоспалась да и раскраснелась, как красное сукно или роза в саду!.. Власович на цыпочках затанцевал около нее, разглядывает и слюнки глотает… Забыл и беспокойство свое, что столько перелетел, забыл, что и пить хотел. Не идет на ум ни еда, ни вода, как перед глазами беда! Явдоха наконец отвела его и говорит:
– Надо же дело делать. Возьми‑ка вот эту лягушку, отверни ей головку прочь и еще живую, не издохшую, вбрось скорее в печь.
Вот пан сотник и сделал все, как велела ему Явдоха, и лягушка еще пищала, а он ее и швырнул в печь.
Как спеклась и иссушилась та лягушка, Явдоха достала ее, оборвала все мясо, а косточки пособирала и стала из них выбирать: вот и нашла одну, точнехонько, как вилочка, и научила Власовича, что с нею делать.
Пан Забрёха приложил ту вилочку к сердцу панны хорунжевны. Она тотчас и заговорила во сне:
– И что мне пан Халявский! Плюю на него!.. Никитушка, мой голубчик! Где ты? Явись ко мне… Хоть бы я поглядела на тебя!..
Власович с радости как захохочет… Так Явдоха взяла его за руку и, отведши, научила, что еще сделать, и дала ему косточку из лягушки же, как будто крючок, и велела Забрёхе дотронуться под сердце хорунжевны… Она после этого так и запылала и начала говорить во сне:
– Не хочу за Халявского!.. Не принуждайте меня!.. Отдайте меня за Забрёху!.. Когда не отдадите… уйду!.. Никитушка!.. Душенька Власович! Час от часу больше люблю тебя!..
Тут Явдоха отвела Власовича от панночки и говорит:
– Видишь, как я сделала, что она на Халявского плевать будет, а за тобою будет убиваться. Теперь совсем пора домой. Не тужи ни об чем и ожидай, как она будет присылать за тобой и увиваться около тебя. Ну, скорее поедем.
– Как же мы, тетушка, поедем? Когда опять лететь, то цур ему! Ей, не могу!..
– И, нет уже, сынок; и мне тебя жаль. Теперь поедем, и хоть ты дорогою дремли, хоть и спи, то не бойся ничего. Перед светом будем дома. Я завтра опять тут буду и дам панне Олене вот эту лягушечью косточку, чтоб носила при себе; пока будет носить, по тех пор будет любить тебя. Выйдем же из хаты и поедем, а то панночка уже скоро проснется.
Вот Зубиха собрала все свое, сложила, как ей надо было, взяла донце и веретено и вышла с Власовичем из хаты, говоря Забрёхе:
– Садись на донце по‑казацки, как на коня; а я где‑нибудь прицеплюсь, мне не впервое.
Только‑таки что Власович занес ногу, Явдоха как свистнет, как цмохнет!.. Донце поднялось вверх, на нем пан сотник верхом, а сзади подсела Явдоха, да все веретеном погоняет, да цмокает, да приговаривает, как на кобылу, – и поднялись под самые небеса…
Сидит наш конотопский сотник Никита Власович на донце, словно на коне! Ноги без стремян так и болтаются, а чтоб не упасть, держится руками за то донце… А оно летит! Все летит и еще быстрее, чем Яцкова хромая приблудка. Назади сидящая Явдоха даже визжит от холоду, потому что ветерок холодный крепко ее продувал.
Не успели они хорошенько осмотреться, как уже и Конотоп недалеко. Явдоха что‑то пробормотала, и вот донце все ниже, все ниже… да плюх! подле Забрёхиных ворот и упало… Пан Власович как гопнул, да и не очувствовался, и не взвидел, как Явдоха с донцем исчезла. Вошел к себе в светелку, погасил огонь и бебекнул на постель да, подумавши, сказал:
– У меня есть теперь хорунжевна! – и захрапел изо всей силы.

IX

Смутна и невесела, проснувшись, сидела на кровати панна хорунжевна Олена Осиповна в своей хате, в Безверхом хуторе, что на сухой балке. Сидит, зевает, глазки протирает, и сама себя не понимает, где она, что она, что с нею делалось, что такое снилось ей и отчего ей так грустно и тяжело.
Как вот где ни взялась конотопская ведьма Явдоха Зубиха. Вошедши в хату, и говорит:
– Добрый день тебе, панночка! Чего ты такая смутная и невеселая?
– Ах, бабуся! Теперь я все вспомнила! Что ты это со мною наделала? – так, охаючи, говорила панна хорунжевна.
– Але! Молчи да дышь! На‑ка вот этот мешочек, да повесь на шнурочке на шею, то и все будет хорошо. – Да это говоря, и повесила его ей на шею: а в том мешочке лягушечья задняя правая лапка, да из нее же высушенное сердце, да лобовая косточка, да немного Никитиного следа. Только что это ей привесила, так панна Олена и повеселела, как из воды вышла. Глазки так и горят, щеки раскраснелись, а сама и на постели не усидит, бросилась к Зубихе и даже плачет да просит:
– Титусю, голубочка, пани маточка! Что хочешь делай, только отдай меня за конотопского пана сотника Забрёху; я таки хорошо и не знаю, как его зовут. Отдай, отдай скорее меня за него!
– Ведь же он тебя сватал, да ты поднесла ему печеную тыкву!
– Да то я была дура и сумасшедшая… Не рассмотрела его хорошо, не расспросила людей, не послушала брата… Теперь мне свет не мил без него!..
– Ведь же ты любишь паныча Халявского, Омельяновича, судьенка?..
– Да то я была дура и сумасшедшая!.. После вчерашнего дня и цур ему и пек ему от меня. Одно у меня на уме, что хоть лишь бы повидеть Забрёху, да наглядеться на него, да приголубить его… Да чтоб он женился на мне…
Да говоря это, чибурах с постели к ногам Зубихи, и лежит, и плачет, и просит:
– Сделай, титусю, чтоб он меня взял! Я тебя три года буду называть родною матерью, буду тебя и уважать, и почитать. Когда же он от меня отречется, пойду куда глаза, сама себе смерть причиню!..
– Да полно же, полно, уймись! – говорила ей Явдоха, и подняла ее с земли, и посадила на лавке. – Вот войдет твой братец, ты ему, не стыдясь, все расскажи, пускай скорее идет в Конотоп к пану Забрёхе да и скажет, чтоб присылал людей за рушниками. Вот же и братец идет к тебе, а я пойду в Конотоп, и с Забрёхою сделаю все, что нужно. Не тужи да делом поспешай.
Сказавши это, вышла из хаты; а пана хорунжевна вслед ей кричит:
– И платок, и свадебную шишку тебе дам!.. Как вот и вошел к ней брат ее, пан хорунженко.
– Что, братец, ты уже здоров? – спросила его сестра.
– Теперь уже ничего, все прошло.
– Ну, братец, не тужи. Скоро тебе можно будет идти в монахи, – стала говорить панна Олена, потупивши глазки в землю. – Я уже… выбрала… себе жениха… – сказала Олена да от стыда покраснела как рак.
– А кого?
– Пана сотника конотопского Забрёху.
– Что печеною тыквою попотчивала?
– Эге!
– Ведь же ты, кажется, что‑то пристально поглядывала на пана Халявского?
– Цур ему, и не вспоминай про него, а сделай милость, поезжай в Конотоп, да скажи и попроси, чтобы завтра… или хоть сегодня присылал сватов; а в воскресенье и свадьба…
– Да что это тебе вздумалось так спешить? – спросил ее пан хорунженко. А самого взяло за живот, что ему уже недолго гулять в мире… – Еще, может, хоть немного осмотрелась бы, а то шить‑белить, завтра Великдень.
– Умру, когда через неделю не выйду за пана сотника! Я его эту ночь видела во сне. Что за красивый! Как нарисованный… Сделай милость, братец, соколик, лебедик! Поспешай, как можно. Привези и его с собою, привези и сватов, чтобы скорее кому рушники подавать… Или сватов не надо, и тут насобираем; только его скорее… Его ко мне вези!..
Так вражья конотопская ведьма наделала, что бедная девка даже на стену дерется да сильно желает выйти за пана сотника Власовича Забрёху.
Нечего пану хорунженку делать! Велит завтракать подать; ест и думает; не наелся и не надумался. Пожелал обедать; обедает и думает. Потом, как пообедал, так и надумался и говорит сам себе:
– Пан Халявский в рот ничего не берет, а пан Забрёха – не взял его черт! – не проливает; чтоб и меня еще не перепил! Ну, нет нужды! Отдам сестру за него, да с молодицами поживу с год места.
Так надумавшись сам с собою, сел на возок да и катнул в Конотоп, прямехонько к пану сотнику Никите Власовичу Забрёхе.
Тут наша панночка и принялась хлопотать, и к сговору прибираться: хату моют, столы, лавки, полки смывают, птицу режут, лапшу крошат, горшки приставляют в печах, рушники приготовляют… так, что все работницы изморилися от таких приборов.

X

Смутен и невесел сидел пан судьенко Демьян Омельянович Халявский в своем хуторе, в пустой хате, откуда выгнал всех с сердцов. И знай то сердился, то тосковал, то ругал всякого, кто только на мысль ему приходил; то грустил и с печали даже похудел. Как же ему было и не тужить? Панна хорунжевна, что на Безверхом хуторе, где сухая балка, Олена Осиповна, которая побожилась и поклялась, что ни за кого не пойдет замуж, кроме него; что не один вечер он с нею до полночи просиживал под вербою близ колодца; с которою он и перстнями обменялся; которая ему Святою пятницею божилась, что только лишь он воротится из походу от Чернигова да пришлет сватов, то она тотчас подаст рушники… А он, на это понадеявшись, в Чернигове даже пять полтин истряс, чтоб его отпустили жениться… Что он, вырвавшись из Чернигова, бежал как бешеный к своему хутору, бежал и ночь и день, и лошадь уморил, и, сам измученный, вскочил в хату, да скорее и пугнул Хиврю, свою работницу, чтоб бежала сзывать дядьев да троюродных братьев, чтобы скорее брали хлеб святой да калачи да ехали бы до панны хорунжевны за рушниками… Как тут Хивря и поднесла ему пинфу, что, – говорит, – панну хорунжевну уже посватали за пана сотника конотопского Никиту Власовича Забрёху, и уже и рушники подавали, и сватанье запили, так что ну! Что только тот, кто не был на сватанье, тот не был пьян, а то все наповал лежали даже до другого дня; что завтра будет свадьба; что уже панночка с распущенною косою, известно, как сирота, по улицам конотопским ходит с песнями и подружек собирает; что его, Халявского, тетки, нарядившись, пошли в Безверхий хутор каравай месить; что сам пан Забрёха приезжал и договорил слепого скрипача на свадьбе играть… Это все как выслушал пан Халявский, да как, слушая, разинул рот, так он ему так и остался… А потом как затрясется, как будто в лихорадке… Глаза даже на лоб ему выкатились и словно горят, да как сложит кулаки, как хряпнет себя по голове, так что насилу устоял; потом как начал, как будто распоясавшись, ругать и панну Осиповну, и пана хорунженка, и пана Забрёху, и дядьев, и теток, и братьев, и невесток, и дружек, и каравайниц, и слепого скрипача, и работницу Хиврю… Уж ругал‑ругал, вычитывал‑вычитывал им все до того, что пена у него изо рта, как у бешеного… А потом как бросится к Хивре… так бы ее и растерзал, если бы она, догадавшись, не ушла…
Вот то‑то он остался сам себе в хате, да и тосковал и тужил, и с сердцов нарвал себе с головы полны горсти волос… Да как вздумает, что уже не можно ничем дела поправить, да так и зарыдает! Даже завоет, как атаманова собака, да и начнет драться на стену, как вне ума!
Уже в десятый раз колотил он себя то по голове, то в грудь, и все кулаками, и только что надумал было голову разбить об стену… как… рып!.. и вошла в хату бабуся старая да престарая, сгорбилась, через силу ноги таскает и палочкою подпирается. Вошла, поклонилась и говорит:
– Добрый день тебе, паныченьку!
А паныч молчит и, вытараща глаза, только сопит.
– Отчего это у тебя нет никаких приборов? – говорит баба, не уважая, что он смотрит на нее, словно бешеный.
– Ни птицы не режут, и муки на лапшу никто не сеет? Вот так приготовляйся! Завтра у него свадьба, а он себе и не думает!
Не знаю, где бы очутилась эта баба, и как бы затрещали косточки ее, и кто б то их после и с собакою собрал, как бы Демьян Омельянович не был уже рассержен так, что и не можно больше! Полон рот пены, языка не поворотит, только трясется да, сложив кулаки, визжит, словно собака. Думаю так, что как бы еще немного, то он бы с сердцов лопнул. Как же таки и стерпеть? Тут человеку совсем беда! Только было приготовился совсем жениться и сватов посылать с хлебом, как тут ему девка и отказала! И идет за того, над которым она и в глаза насмехалась! Как же было тут пану судьенку стерпеть, когда еще пришла бабуся, да еще такая, что гадко щепками взять, да и та над ним смеется. Он бы, говорю, истрощил ее на мелкие куски, как старый веник; так ему от злости дух захватило, и он не может и пошевелиться. А она между тем говорит:
– Чего же ты так лютуешь? Молчи, да дышь, да слушай меня. Не я буду, когда панна хорунжевна Олена, что из Безверхого хутора, не будет за тобою завтра чем свет.
Как сказала это ему бабуся, так он с радости даже задрожал, да что‑то хотел сказать – и не смог; а вытараща глаза, силясь, едва‑едва проговорил: «йо!»
– Да будь жe я шельмовская, анафемская дочь! Чтобы мне глаза вылезли, чтоб мне руки и ноги искорчило, чтоб мне стонадцать куп лихорадок, чтоб на моем лице село семьсот двадцать пистряков, – да и всякими ведемскими проклятиями начала клястись, – когда, говорит, не сделаю так, что ты завтра с Оленою в утреню обвенчаешься. Только слушай меня, ведь ты меня уже хорошо знаешь!
Как‑таки этому панычу и не знать конотопской ведьмы Явдохи Зубихи (это она была), когда она ему раз язычок поднимала, в другое остуду снимала; так уже он не мог не знать ее. Вот как услышал он это от нее, так и стало ему на душе легче. Тотчас и понял, что ему надо делать, да скорее – чибурах! – ей в ноги, да и просит:
– Титочко! Голубочко! Сделайте… как знаете, так и сделайте, чтоб Олена была моя! Целехонький год буду вас родною матерью звать; куплю плахту, очипок, серпянок, чего пожелает душа ваша и кота вашего!.. Только подумайте же: ведь Олена уже собирает дружечек; каравайницы уже до сей поры деж у по хате носили; а пан сотник конотопский Никита Власович нанял слепого скрипача свадьбу играть, так где уже!..
– Разве же я не Явдоха? Я ему сделаю свадьбу! Пускай‑ка истратится, пускай протрясет для тебя отцовские рублёвики; да я и его оженю. Пускай и Олена собирает дружек; пускай они начинают припевать Никите; а я сделаю, что сведут на Демьяна. Принимайся же скорее, прикажи, чтобы в доме и пекли, и варили, и напитков приготовили. А ты беги, собирай бояр, свашку, светилку, старостов да сыщи хоть какого‑нибудь отца, чтоб порядок давал.
Агу! Наш судьенко развеселился: схватил пояс и стал подпоясываться, хватает шапку, чтоб идти собирать поезд; а Явдоха, выходя из хаты, стала петь свадебную песню, да еще прискакивает:

У Демьяна отцов много,
А родного ни одного.
Все такие, чтоб напиться,
А некому пожуриться;
Все такие, чтоб пить и гулять,
А некому порядку дать.

XI

Смутная и невеселая убиралась в своей хате панна хорунжевна, Осиповна Олена, на своем Безверхом хуторе, что на сухой балке. И убирается, и не убирается; нужно бы и поспешать, потому что в селе прозвонили уже к утрене в один колокол и начали трезвонить; нужно ей поспешать к церкви, потому что вчера на «договорах» (девичнике) так положили, чтоб ей тут и свенчаться с конотопским сотником, паном Забрёхою, Никитою Власовичем; а от хутора до села, где венчаться, будет верст пять или две. Вот и нужно ей поспешить, чтоб выспеть… Так руки не поднимаются! Уже она и расчесалась, уже и длинные толстые свои косы в мелкие косички поплела, стала ленты на голову накладывать… глядь! что ни лучшая лента, то ей подарил пан судьенко… Ее так и подрало морозом по спине!.. Вспомнила его, ей взгрустнулось, и она немного всплакнула. Зубиха же тут так и рассыпается! И сюда мечется, и туда бросается, и намисто навязывает Олене на шею, и голову цветами убирает; а нарядила ее совсем, то и выбежала скорее из хаты, повернулась на одной ноге против солнца, три раза пошептала что‑то себе, обвела рукою в ту сторону, где село, и сказала:
– Кто думает поспешать, пускай не выйдет из хаты, и чтоб до восхода солнца не нашел ни дверей, ни оконца.
Вошедши опять в хату, стала снаряжать панночку Олену к венцу; велела ей три раза поклониться в ноги отцу и матери, коих для такого случая приискали, а потом и братцу родному. Старшей дружке дала пару свеч пятикопеечных, венцы держать, платок – руки связать, рушник под ноги и грош под рушник пономарю за светильник. Потом тихохонько, чтоб никто не видел, дала той же дружке какую‑то косточку да какой‑то репеёк и научила ее, что и когда с ним сделать. Вот и пошла наша молодая со старшею дружкою в село, поспешая к заутрене, чтоб там венец принять с паном Забрёхою, конотопским сотником, Никитою Власовичем.
Что же делала Явдоха, оставшись на Безверхом хуторе? Там девствовала лет сорока девка, звали ее Солоха. Бедная да пребедная! Не было у нее ни одежи и ничего. Волос на голове мало; на щеке шрам, зубов недочет, горбата, курноса, на одну ногу хрома, а правой, искривленной руки ко рту не донесет. Вот такую‑то кралю Зубиха взявши, убрала в ленты и вместо кос распустила концы лент, одела в чужую свиту, выпросила намиста и навязала ей на шею. Как уже совсем прибрала, Явдоха посадила ее верхом на палочку, сама села на другую, цмокнула, нукнула… Палочки помчались изо всей силы, только пыль столбом за ними. Прибежавши в село к церкви, Явдоха и говорит Солохе:
– Стой же ты, девка, на крыльце да держи в руке вот эту маковку. Какой казак придет, да возьмет тебя за руку, да подведет венчаться, не упрямься, не церемонься, венчайся смело. Смотри же, ожидай до восходу солнца…
Солоха стала и дожидает, а Явдоха бросилась к своему делу.
Олена же со старшею дружкою знай идут да поспешают в село, чтоб застать заутреню. Олена, идучи, расхваливает Забрёху: какой‑то он красивый, чернявый, полновидный; какие у него усы хватские, и какой сам весь славный и проворный. Как они идут, то где только взойдут на перекрестную дорогу, то старшая дружка косточкою, что дала Явдоха, три раза панну Олену в спину тихонько: стук, стук, стук! да и примолвит:
– Прочь, нелюбый!
То Олена ее и спрашивает:
– Что ты, сестричка, меня в спину толчешь?
– Да то я, панночка, перьецо сняла, на кунтуш пристало было.
То Олена и начнет опять про пана Власовича говорить, да уже не так его похваляет: что у него глаза не такие, как у пана судьенка. На другом перекрестке и усы не так хороши, как у пана Халявского; после он уже и сякой, и такой, и стыдок, и гадок, и мерзок, и дурен. А как дошли к церкви, то старшая дружка тихонько сзади и развязала шнурочек, на котором повешен был мешочек, что привесила было Явдоха с разными снадобьями.
Вот как развязала, а тот мешочек и упал, так что Олена и не почувствовала. Она тот же миг и закричала:
– Цур же ему, пек ему, этому Забрёхе! Не хочу, да и не хочу за него замуж. Воротимся, сестра, домой!..
– Постой хоть немного в церкви. Когда же пан сотник к тебе подойдет, чтоб венчаться с тобою, то ты тут ему и откажи. Это ему еще стыднее будет, что ты при людях такую насмешку ему сделаешь.
– Вот это точно хорошо, – сказала Олена, – таки тут ему в глаза и плюну. Пойдем же в церковь.
Вошли в церковь. Панна Осиповна глядь‑глядь по церкви – нет пана Власовича. Уже скоро и выйдут, а его нет. Вот она то покраснеет, как мак, то побелеет, как полотно; все боится, чтоб он не вошел, да чтоб не потянул ее к венцу. Как вот только что начали читать к концу, как… шасть в двери! свашки, светилки, бояре, дружко, поддружный, старосты; да все не простые, все с панства, в кунтушах, в черкесках, в сукнах таких, что только поцмокай!.. Еще важнее были, чем у нашего школяра, что до философии ходил, да, женясь у нас в селе, свадьбу играл. А за таким‑то поездом вошел и молодой… Кто же такой? Олена так и задрожала, как увидела, что это… пан Халявский, Омельянович, кого она так верно любила. А старшая дружечка тем репейком, что ведьма дала, скорее ее в спину толк! и проговорила тихонько:
– Прицепись опять.
Олена после этого так и сгорела, да промеж народу протерлась к пану Халявскому, да его за руку дёрг! и говорит:
– Бери меня, как хочешь, а бери. Когда же у тебя есть другая, то покажи, где она? Я ей тут же глаза выцарапаю. То я было с ума сошла; а теперь умру, когда меня оставишь!
– Да я же за тем, панночка, и пришел, чтоб с тобою закон принять, – сказал пан судьенко да и потянул ее к аналою. Не замедлили, пропели «лозу плодовитую», обвели около налоя, сказали молодым поцеловаться; получили с молодого двадцать пять копеек и отпустили домой, а сами собирались уже свечки гасить и другое‑прочее.

XII

Смутен и невесел ходит по хате пан конотопский сотник, Никита Власович Забрёха, вырядившись как можно лучше, и выбрившись чистенько, и чуб подстригши гладенько. Ходит он по хате, куда еще с вечера приехал из Конотопа в село, чтоб в заутреню венчаться с панною хорунжевною, Осиповною, как вчера договорились. Только что ударили в колокол к заутрене, он уже и вскочил, и разбудил пана писаря, Прокоп Григорьича, что просил его в старшие бояре держать венец.
Пока звонили, наше казачество брилось, обувалось, одевалось, а как уже пришла пора, то, вздевши новые крымских овчин тулупы, начали выходить…
– Да отверзайте, пан Власович, без преткновения. Приспе бо час. Ну те же, ну же. Почто над щеколдою глумляетесь? Сокрушайте ее, отверзайте врата в сени, – так командовал пан Григорьич на пана сотника, что тот возился около дверей да не отворял их.
– Але! – говорит Никита Власович, – отверзай ты, когда найдешь. Видишь, нет дверей.
– Чего ради сие бысть? Двери суть на празе, а праг на дверях. Востягните‑ка щеколду.
– Да какая тут у черта щеколда? Голая стена, а дверей нет как нет. Вот сам посмотри.
Бросился пан Пистряк… Хвать‑хвать! щуп‑щуп! Нет дверей, да и щеколды не найдет; одна стена стала перед ним. Ищет один, ищет, даже вспотеет; ворчит другой, переменит его, станет везде ощупывать… нет, да и нет!
– Что за причина! Где у аспида девалася дверь, – визжит пан Забрёха и со злости даже зубами скрипит, потому что уже, слышит, трезвонят…
– Видех двери, отверзающиеся семо и овамо, и се не бе, – так рычал Григорьич, волосы на себе рвавши. Потом говорит: – А что сотворим, пан сотник? Разверзем объятия и приступим на прикосновение, дондеже сотворим совокупление.
– Да говори мне прямо, пан писарь! Теперь не до письма, – говорил ему, даже плачучи, пан Власович. – Я и так себя не помню, а он мне письмом в глаза тычет. Говори же просто.
– Прикосновение, осязание, сиречь, щупание. Дадите вашу десницу в мою шуйцу, да и будем разом щупание воспроизводить вокруг всей хаты, не сокрышася ли двери в оном месте? Или не некий ли враг, ненавидяй добра, похити их?
Насилу понял наш Никита, что писарь хочет делать. Вот и принялся щупать по стене. Один идет в одну сторону, а другой в другую. Щуп‑щуп! хвать‑хватъ!
– Есть ли, Григорьич?
– Нет, исчезоша, яко дым!
– Пойдем далее. Пошли опять.
– Обрели ли, пан Власович?
– Тьфу! Пускай бы они исчезли! А уже и «Достойно» звонят… А! Мучение, да и полно…
Ощупают все стены, сойдутся опять вместе… Нет дверей, да и нет! Опять разойдутся, тот по солнцу, а другой напротив солнца… щупают… сойдутся… нет! Уже бы рады хоть бы окошко найти, так и то, кат его знает, где девалося. Даже плачут оба. Пан Власович Никита, храброй конотопской сотни пан сотник, сел на полу и принялся голосить:
– По сих пор и утреня отошла, а меня панна хорунжевна дожидалась‑дожидалась да, может, уже и домой пошла. Ой лелечко… ой лелечко!..
Как вот хряп щеколда! Рып двери! Шасть Явдоха Зубиха, их приятельница, конотопская ведьма, вошла в хату. А она сама эту мару на них напустила и дверь от них спрятала. Вот и заговорила к ним:
– Или вы одурели, или взбесилися? Какого аспида вы тут делаете? Зачем не идете венчаться? Уже скоро выйдут из заутрени, а они тут из пустого в порожнее переливают.
– Ох, титусю! Тут совсем беда! – насилу проговорил пан Забрёха.
– Смущение велие учинися, – говорил Григорьич. – Сия дверь, в ню же происхождение сотворяет весь род человеческий, бысть погибшая; и се паки обретеся, но како? Не вем!
– Расскажи ты, пан Никита, мне по‑людски; а его никто не поймет. Какое вам тут привидение было?
Так спрашивала Явдоха, будто и не знала ничего.
– Да тут такое было, – говорил пан Забрёха, – что как его и рассказать? Кто‑то двери было у нас украл. Уж мы их искали‑искали, щупали‑ощупывали, пришлось было на помочь звать, а ты тут и вошла.
– Те, те, те, знаю, знаю! – говорит ведьма. – Видишь, что было наделала? Да я ее переспорю. Она еще и не такое хочет сделать с тобою, да ты не унывай. Иди‑ка с боярином скорее, да и бери свою девку. Не рассматривай, Олена ли она или не Олена, а только бери ту, что стоит на крыльце у церкви, да в руках красную маковку держит. Смотри же, не очень умничай; и на Олену, хоть и повидишь ее где, не засматривайся; то не она будет, а с маковкою, так‑то твоя. Видишь, прибежала из Киева тетка пана судьенка Халявского; еще злее меня, да не столько знает, как я. Она прежде всего дверь у тебя украла, а теперь на панночку Олену наслала мару, будто она и горбата, и хрома, и курноса, и будто совсем не она. Вот же ты не церемонься, чтоб тетка не посмеялась над нами. Смело венчайся, а как придете от венца, так все злое отведу и ее старую прогоню. Бегите же скорее.
Да сказавши это, взглянула на Григорьича и мигнула ему; а тот кашлянул по‑дьячковски, да и сказал сам себе:
– Догадался!
Вот наши молодцы, поблагодаривши Явдохе каждый за свое, пошли скорее себе. Пока дошли до церкви, так уже все и вышли: только одни причетники остались, кое‑что прибирая, да несколько людей, то свечи меняя, то другое что. А пана Халявского с молодою да и с поездом и духу не осталось. Солоха же стоит себе на крыльце, маковку в руках переминает и жениха ожидает. Пан Никита на нее – глядь!.. Так у него в животе и похолодело. Славная краля!
Смотрел, сердечный, на нее да, вздохнувши тяжело, и говорит:
– Что это за урод стоит?
– Мньо, – говорит писарь, – яко сия есть единая из седмидесяти дщерей царя Ирода, их же он, окаянный, породи пагубы ради рода христианского. Едина суть лихорадка, другая лихоманка, третья трясця, четвертая пропастница, пятая поганка и прочия, и прочия до седмидесяти, им же несть числа. Аз же мню…
– Да не мни, пан писарь, а говори дело. Это оборотень, или это она в самом деле такая?
– Ей, господин! Егда воззрю на нее умными очами, то зрю панну Олену, хорунжевну, Осиповну, превелелепную девицу. Егда же рассмотряю ее греховными, плотскими очами, то обретаю ее паче всех мерзостей всего лица земли. Аз же мню, яко сие есть обавание Явдохи велемудрой, рекше, Зубихи, еже устрой посмеяния ради тресугубо анафемски проклятой ведьмы киевской.
– Так что ж, пан писарь, брать ее?
– Да берите, добродею. Аще совесть не зазрит, берите. Сотворите совокупление, а по совокуплении всякое обавание исчезает, яко дым, и расточается, яко прах перстный.
Вот пан Власович подтянул живот, подошел к Солохе и говорит:
– Не соизволяете ли, панночка, со мною шлюб принять? А Солоха и прогнусила:
– Соизволяю.
Схватившись поспешно за руки, как голубь с голубкою, вошли в церковь.
Не замедлили и их обвенчать. Как сказали «поцелуйтесь», то пан Забрёха не очень рассматривал, пригладил усы да свою красивую молодую – цмок! даже эхо раздалось, и с радости выкинул даже пять алтын, да все денежками, и пошел со своею молодою в Безверхий хутор… А старший боярин, пан Пистряк, кишки надрывает со смеху да собирает свой поезд, чтоб скорее молодых на посад посадить.

XIII

Смутен и невесел стоял, повесивши голову даже на грудь, пан конотопский сотник, Никита Власович Забрёха, в Безверхом хуторе, подле панских хат, смотря, что панна хорунжевна, Олена Осиповна, сидит на посаде с паном судьенком, Демьяном Омельяновичем Халявским. Подле него же стоит… Солоха! Девка красивая, опрятная, разодетая… Что было на ней к венцу выпрошено, плахта ли, свита или намисто, или ленты, все это люди свое поснимали, а она и осталась с голою головою, босая, сорочка грязная, дырявая, разорванная и только что куском старой плахты закрылась, да и полно. Вот весь убор на ней! Вот так‑то удружила ему Явдоха Зубиха, конотопская ведьма, за то поругание, что он ей на реке и подле реки при всей громаде сделал. А и не он же: когда по правде сказать, то управлялся над нею пан Пистряк; он и пана сотника на это навел. Ну, да знаете, что на свете все так идет: что писарь сбездельничает, так ему ничего; а судья сдуру, не знавши дела, подпишет, так он и в ответе, на него все беды и обрушатся.
Стоял‑стоял пан Власович долгонько, и ума не приберет, что ему теперь на свете и делать! Забежал бы на край света, так все браку не разорвать, затем что при венчаньи говорил, что не оставит ее до самой смерти. А как глянет в окно, его панна Олена сидит подле пана Халявского; как услышит, что дружечки припевают не ему, а Демьяну; а слепой скрипач, сидя в сенях, что есть мочи скрипит Дербентский марш; а бесовская Явдоха Зубиха, вместо матери, сидит в красных юфтовых сапогах с подковами в четверть, а на голове кибалка, что все это зять, пан Халявский, надарил; да еще она выглянет в окно и насмехается над ним – так он даже о полы бьется руками и зубами щелкает.
Пан Григорьич хотел было оставить свое бояринство и пристать к чужой свадьбе, потому что видел, что тут кушанья всякие отличные, и горелки много, и потчуют в ряд всех без разбору, кто первую пьет, а кто уже и пятую. Поткнулся было, так ему и чарки понюхать не дали и в хату не пустили.
– Иди, – говорят, – себе на свою свадьбу.
Вот он подумал: «Что, – говорит, – живое покину, а мертвого пойду искать», – плюнул им через порог да и пошел к своему поезду. Вот дружко их собрал всех и говорит:
– А что ж, пан сотник! Какого пива наварили, такое станем пить, чего тут будем глядеть? Надо свое дело исполнять. Поедем‑ка в Конотоп. Надо, как начали, так по закону и оканчивать, уже и не рано.
Поехали, приехали, сяк‑так дали порядок, достали кое‑чего у пана Власовича с вещей матери его, прикрыли грешное тело Солохи, стала хоть немного не так гадка. Посадили молодых за стол. Кушаньев же всяких было наготовлено, была и горелка, была и варенуха. Таки нечего сказать, дело было на порядке.
Пели ли дружки или нет, танцевали ли парубки с девками или нет, а скорее разделили каравай.
На другой день пану Власовичу крепко досадно было видеть, как пан Халявский со своею молодою приехал на таратайке в город покрываться. Впереди везут на предлиннейшем шесте шелковую запаску, да красную‑красную, как есть самая настоящая калина; и лошадям чубы, а музыканту руки, скрипку, и чуб, и один ус красными лентами перевязали. А у пана Забрёхи этого ничего не было.
Собрались у него люди, приготовляются калач разделать, сговариваются, чем пана Забрёху дарить; сякой‑такой, а он есть сотник над сотнею, старшина; безделицею не удовлетворишь его; а он потом с тебя и больше еще взыщет, придерется к чему‑нибудь. Вот советуются между собою: иной хочет барашка подарить, другой поросенка, тот теленка. И пан Пистряк, известно, как писарь, взявши уголь в руки, хочет записывать на стене, кто что подарит, а дружко собирается выкрикивать всякими голосами, какую кто скотину или птицу подарит, – как вот и вбежал казак из Чернигова и подал письмо к пану сотнику от самого полковника черниговского.
Надулся наш пан Забрёха, как индейский петух, и начал шикать, чтоб все замолчали, и говорит:
– Цытьте‑ка, молчите. Пан писарь! А прочитай мне этот рапорт. Видишь, мне некогда, я теперь на посаде сижу, я молодой. А читай, читай; нет ли какой новины или какой милости? Да громче читай.
Пока пан Пистряк читал по складам да зацеплялся над словотитлами, так еще ничего, как же стал по верхам читать, так ну! фить‑фить! – да и только. Там было так написано, что пана Забрёху, нашего‑таки Никиту Власовича, зачем не послушал пана полковника черниговского да не пришел с храброю конотопскою сотнею в Чернигов, как ему было писано; вместо того полоскал в пруде конотопских молодиц да старых баб, словно белье, да с полдесятка их на смерть утопил; а потом, как выискал между ними ведьму, так ей и поддался, и черту душу укрепил, да и летал, как птица заморская, что всю люди видели, и удивлялись, и перепугались, а кое‑каким малым детям и переполох выливали, – так‑то славно командовал пан сотник над своею сотнею, – так за то его с сотничества сменить…
Как это услышал народ, так и удивились и стоят, разинувши рты! А наш сердечный Забрёха сидит, словно горячим борщом поперхнулся… И говорить бы, так горло захватило; и побледнел, и посинел, и запенился, и слезы распустил. А Григорьич и говорит ему:
– Вот также, пан сот… или бишь уже, пан Никита! Так тебе и надо. Ты было уже крепко разобрался, и даже писаря не слушал, и думал быть умнее его; да, видишь, под небесами летал, да сотничество и пролетал. Это же еще на первом листе так написано, а вот перевернем на другой, что там прочтем. Может, и наш верх будет. Цытьте же все, слушайте! Кого начитаю над вами сотником, так тотчас покланяйтесь ему и идите поздравлять с гостинцами…
Да и перевернул бумагу, усы разгладил, окинул всех глазом, чтоб смотрели на него, и кашлянул три раза по‑школярски, и стал читать… Как же начитал, что конотопским сотником поставили не его, как он желал и крепко надеялся, и затем и Забрёху свертел с сотничества, а взяли с другой сотни судьенка, Демьяна Омельяновича Халявского, – как прочел это Пистряк, да и письмо уронил, и голову повесил, и долго думал‑думал, потом поднял голову и говорит себе:
– Нужды нет! Подобьюсь под нового, да и буду им управлять. Недолго будет пановать. И этого в дураки пошью: как его сменят, тогда, наверное, буду я. Оставайся ж, пан сот… или бишь, пан Никита, со своею Солохою, а я иду к новому пану сотнику Демьяну Омельяновичу; и тот подарок, что готовил тебе на свадьбу, понесу ему на поздравление. А кто, хлопцы, со мною?
– Я! Я! Я! Я! – заревела громада, и шарахнули из хаты, не уважая, что и чарки были налиты, и дружко калач разрезал. И что‑то: все, и дружко, и поддружий, и бояре, и все разошлись; остался сам Никита с Солохою. Некому было приготовленного есть и налитого пить. Вот такая‑то была свадьба у Никиты Власовича Забрёхи, что был когда‑то в славном сотенном местечке Конотопе паном сотником!!!

XIV

Смутен и невесел пришел чрез несколько дней в хату к Никите Власовичу пан конотопский писарь Прокоп Григорьич Пистряк. И как вошел, так и повалился на лавку, склонился на стол и заголосил.
– Не умножай горести, Григорьич! – говорит ему Власович. – Тут и без того тошно на свет глядеть… Чего же ты воешь, как собака?
– Горе, Власович! Горе постиже мою утробу до раздражения!
– А мне что за дело? – сказал Никита, спохватившись и вспомнивши, как он отошел от него, узнав о его смене и не дав ему никакого совета, да еще и в глаза насмехался.
– Не вспомяни моих первых беззаконий, друже! Ныне и аз грешный в простоту повергохся!
– Как так? – спросил Власович. А Пистряк по‑своему, по‑письменному, и рассказал, как он пришел к новому сотнику прехраброй конотопской сотни, Демьяну Омельяновичу, пану Халявскому, и как тот, – говорит, – воззрел на него гордым оком и нечистым сердцем, аки на пса смердяща, и велел ему писать к вельможному пану полковнику рапорт о таких и таких делах. Григорьич захотел поумничать, и чтоб с первых пор взнуздать пана сотника по‑своему, чтоб не важничал против писаря, написал по‑своему. Пан сотник понял, что не так, потому что был и сам грамотный, говорит писарю:
– Не так! – а писарь ему в ответ:
– Так.
Пан сотник крику:
– Пиши по‑моему! А писарь говорит:
– Я на то писарь, и знаю, как и что надобно. Как же разозлится пан сотник, как крикнет:
– Так ты уже не писарь! – и начал ругать отца и матерь сначала Забрёхиных, а потом и Пистряковых, и весь род их; а там и самого писаря бранил‑бранил на все бока, да в затылок и выгнал его из хаты, и сменил его с писарства. А на место его определил подписарчука, мальчика молодого, его же, – так закончил Пистряк. – «Не одиножды за возлобие драх и по лядвиям поругание чинил…»
После того, что день, то и сходилися они тужить, да знай куликали, потому что нечем им было заняться. Прошло их панство!..
Что же сделалось с Явдохою Зубихою, знаменитою конотопскою ведьмою? У пана Халявского, конотопского сотника, она жила в роскоши. Был ей батрак, была и работница определены по приказу пана сотника; и в праздники на поклон с гостинцами ходили к ней люди тотчас после сотника, а прежде писаря; и никто не смел ее не только ведьмою или тому подобным назвать, но еще величали ее по отчеству: Семеновна, или пани Зубиха. Вот до чего с нею пришло! Однако она скоро зачахла, иссохла и скоро дуба дала. Однако же не сразу и умерла. Как страдала!.. Умирает и не умирает; руками и ногами не шевелит; а стонет на всю хату, так что и на улице слышно было. А тут еще кот ее расходился да мяучит за нею изо всей силы… Вот там‑то страшно было!.. Потом сорвали потолок… Тут, где взялся ворон, да черный‑пречерный! Влетевши в хату, надлетел над нею, крылами махнул… Тут ей и конец!.. Только зубы оскалила!.. А кот тут и лопнул, как пузырь… А ворон, кто его знает, где и девался!.. Как же ее по‑людски хоронить? Выволокли за село, зарыли ниц в яму, прибили осиновым колом, да еще и сверху заправили, чтобы, часом, с кола не сорвалась. Собаке собачья смерть!
Вот вам и конотопская ведьма!

Вот тебе и клад!

Посвящается любезному внуку Андрею Александровичу Щербине 

Отчего это вовсе не видно, чтоб по нашему селу, по Джигуновке, кто‑либо по улице шатался? Даже и малого дитяти не увидишь. Утром взошло солнышко, да такое веселенькое, и разом везде обогрело. Где была какая лужица после вчерашнего дождика, не замешкала высохнуть; а кое‑где, в большой тени, оставался снежок, так и тот все понемногу пропадал, потому что весеннее солнышко, где только его завидело, так и истребляло его. На небе хоть бы тебе облачко; птички поют весело; травка на огородах зеленеет, как сукно; дерево, и уже всего больше верба, распускается… Вот то на десятой было неделе от Рождества, пришла Масленая, и Юрьев день приходился на Святой неделе, так и весна пришла в пору и к Светлому Воскресению сошла полувода, и в поле все идет славно – и вот, об Юрьевом дне, ворона спрячется во ржи, так от того‑то в этот день так тепло и везде, словно в раю, так весело!
Отчего же это, когда на дворе так хорошо и весело, отчего никого не увидишь, чтоб кто вышел на улицу, или бы огород копал, или за каким делом куда шел? Эге! То была Страстная пятница, так всем такое некогда пришло , что и сказать не можно! В каждом дворе хозяева заняты своим делом: старик, убивши кабана, разделяет его на куски и меньшими сыновьями рассылает, что в хату, к жене, на колбасы, что для щей в праздник; а что надо в праздники на далее, так посылает к меньшой невестке, в амбар, чтоб – пока понадобится – спрятала бы. А эту невестку взяли, только что перед Масленой, так еще не очень что разумела по хозяйству; да как еще взята с бедной семьи, так и не знала, как за что и приняться; вот за тем‑то и послали ее в амбар прибирать: что понужнее, так чтоб клала ближе наверху, а чего праздниками не потребуется, так чтоб подальше припрятала.
Так у неё дело вовсе не спешило. Передвинет ли что или переложит, а сама – глядь! – из амбара к дровам, где муж её Василий на все праздники нарубливает дров. Выглянет она из амбара, да и спрашивает мужа… а о чем? – Пойдите же! Так, лишь бы что‑нибудь поговорить или хоть уже посмотреть на него; потому что, видите, не можно ни ему, ни ей дела бросить, чтобы сойтись и поговорить. Когда ж не о чем ей мужа спросить, так хоть глянуть на него… вот так… давно виделись!
Не хитрый же и Василий! Колоду колет, да ударит ли обухом раз или два… да и глядит уже на амбарную дверь… тут как раз и есть, Фенна выглянула… смотрят один на одного, как вот те ясочки (зверки, род горностаев)… она спрашивает про ведра, а он ей отвечает про пряжу… И долго бы они такой разговор вели, так вот старик, кончивши кабана, принимается резать барашка; так то и дело что покрикивает на Василия, чтобы скорее рубил дрова, потому что работница вышла с хаты за дровами да и стоит по пустякам, затем, что нечего взять – не рубил Василий; уж она ему и говорит, уж она и напоминает, и знай просит… так ему же некогда, глядит на свою Фенну‑голубку и, прислушиваясь, что она ему скажет еще, прочего ничего не слышит, хоть ему что к самому уху говори… а что у него на мысли, так не для чего и рассказывать, вы и сами знаете!
А в хате той работницы нетерпеливо ожидают, и вот, пускай только войдет, то на нее тотчас и нападут: отчего замешкалась, зачем мало дров принесла, потому что вот только‑что заквасили тесто на паску, так надобно, чтоб жарко печь натопить, чтоб в хате было очень тепло и даже душно; а то тесто перекиснет и паска не удастся; тогда беда старшей невестке, что хотя и третий год, как взята в семью, да еще впервые сама печет паску, потому что старая мать, свекровь ее, уже становилась себе немощна и в сей год не принимается ни за что, а только, сидя на постели, дает порядок да знай ворчит, как должно, на невестку: того переложила, того мало положила, то не туда, то другое не так, как водится, – свекровь, что уже найдет и за что пожурить всякую невестку. А у бедной невестки и руки, и ноги трясутся… Сохрани бог, как паска не удастся! Тогда ей отдыха  не будет; свекровь  будет побранивать да  попрекать, что в три года ничему не научилась и что, хоть и сама вышла к ним из богатой семьи, да, видно, дома занималась пустяками, а хозяйству не училась… Так ей такие упреки пуще всего! Это ж свекровь; а то и свекор; он хоть и не будет бранить, да молча будет сердиться, что паска вышла некрасива и неудачна и что ему стыдно нести ее между народом к церкви на посвящение… А меньшая невестка? Что такая себе веселая, да шутливая, да на приговорки бойкая, так та такого приплетет, что и через неделю не сбудешь стыда. А еще наибольше – вот те золовки! Те уже повсюду пойдут славить, что невестка не умела хорошо паски сделать и не присмотрела, как она пеклася; да и другое‑прочее будут выдумывать на нее; а через них она будет печь раки (краснеть).
А не хитры же и они! Оставили одну невестку с работницею управляться; она и муки насеела, она и калган, она и бобки, она и перец, и соль, она и все истолкла, она и квашню заквасила, она и процедила, она и тесто на печь поставила, она и яйца туда вбила; теперь собирается тесто месить и паску лепить, да пока еще до чего, а она уже так утрудилась, что и рук и ног не слышит: а тут свекровь знай ворчит… надо же броситься и к маленькому дитяти, подложит пеленку, хоть немного покормит, потому что, бедненькое, уже давно просит да кричит не своим голосом. А старший мальчик лазит по хате, да не понимая, какой сегодня важный день, что никому не можно в рот и росинки взять, знай горланит да докучает матери, требуя папы. А той бедной матери такие хлопоты пришли, что не знает, куда и броситься. Да еще, на беду, и мужа ее нет дома: с деверьями, с своими братьями, уже подпарубочими, погнали в слободу на красный торг лишний скот продать, да купить; видите, надобно к пятой паре быков одного да дойную корову с теленком, потому что детворы прибывает: у старшей невестки двое деточек, да и у меньшой могут быть.
Где ж наши золовки? – Эге! Как мать все их нежит, так они и не думают ни о чем! Оставили невестку, а сами и за холодную воду не принимаются. Забрались себе в противную хату, да писанки приготовляют, что целый пост красили. Да какие же мудрые, искусные писанки! Зелёные гвоздички с голубыми листьями, а кофейного цвета роза на всем яйце и не вписалась, так уже листочки, дробненькие, на самом конце едва приписали; были с жёлтыми фиалками, были и бесконечные. А что наилучшая была, так уже старшая золовка, Оришка, уж умудрилась так‑так! Только чмокаешь, глядя на такую писанку! Написала вишнёвого цвета пташек, что целуются, а кругом всего яйца, да и подписала слова, таки настоящие слова, что пан Симеон, дьячок их, сочинил и списал на бумаге. Так Оришка с той бумажки сама на яйце списывала да только, не умея грамоты, на беду себе начала не с той руки, как должно; так кто грамотный, тот ничего и не разберет и не скажет, что оно и есть, слова ли то или так что нацарапано; а как кто грамоты не знает, то скажи ему, что то слова, то он и знает, что то написаны слова и будет удивляться, что девка, да еще и неграмотная, сумела написать слова.
Кому же это она писанку такую хорошую и красивую приготовила? Эге! Уж не кому, как Тимохе, писаревому сыну, что вот, на Красной горке, подает за него рушники, а после Вознесения, на Троицыной неделе и свадьба будет. Так вот это‑то она и собирается, на праздник, после обеда выйти под качели, и там с Тимохою славненько похристосоваться и дать ему эту писанку. Пускай читает, когда сумеет; а уж она не напрасно даже четыре гроша заплатила пану Симеону за такую рифму, как он это по‑своему, поученому, называет.
Эта же писанка Тимохе, а прочие она понесет завтра с сестрами на рынок в город, и, продавши их, купят скиндячок (лент разных цветов – украшать головы), шпалеров на голуби, вешаемые на шелковинках перед образами, шумихи, золотить цветы, коими убирают голову – и всего, чего им только нужно; чего же из писанок не продадут, так в праздники, под качелями, будут менять на орехи, на моченые яблоки, на горохвяники и прочие лакомства.
Вот так‑то по всем хатам было в тот день, так некогда никому было и носа показать на улицу, и хоть все село обойди, так не встретишь никого… Как вон‑вон только кто‑то тянется вдоль улицы! То побежит, то опять тихо идет, то прислушивается, то оглядывается, то пойдет, то станет, то воротится…
Кто же это такой? – Может зашедший откуда, что не знает, куда пристать ему? Или, может… да нечего долго рассуждать и некуда правды скрыть: то Фома Масляк ходит себе по селу да выжидает кого‑то.
Что же это за Фома Масляк? Эге! Вот видите: отец его был очень богат и все чумаковал, ходил с фурами по дорогам и сынка своего Фому приучал. То вот, как станут где зоревать (вечером, в степи, кормить волов) или среди дня пасти, то, пока каша укипит, вот чумаки и рассказывают, в каких местах кто был и что видел: а Фома тут и слушает; и больше всего любил слушать, когда начнут рассказывать про клады: как один человек с горбатеньким старичишкою, одною ногою хромым, на глаз кривым, неумытым, неопрятным, встретился на кладбище между могилами; как тот человек, испугавшись, да как резнул его со всей силы в ухо, так он весь и рассыпался в серебряные деньги, только забренчали, и тот человек в силу собрал их, и так разбогател, что и вздумать не можно, выскочил в паны и потом все лежал на мягких подушках. Другой рассказывал: как один пьяница поздно вечером возвращался из шинка, а тут навстречу ему из леска хромает рыжая кобыла, шелудивая и сопатая; бесчувственно пьяный наткнулся на нее и пихнул: она тут и рассыпалась в золотые, старинные копеечки, и он их целую неделю все переносил к себе, перестал пить, купил земли, выстроил ветряную мельницу и вовек был покоен.
Вот таких‑то рассказов наслушавшись, наш Масляченко не захотел уже трудами приобретать ничего, а все думал: найду клад один и другой, тогда разом разбогатею и накуплю всего, чего захочу.
Как же похоронил отца, так и вовсе оставил хозяйство: знай лишь водится с донцами, то с старыми запорожцами, которые, прослышав про такого охотника к кладам, со всех мест беспрестанно приходили к нему. Один рассказывает, что вон там, в Маяцкой Засеке, какие пещеры длинные и глубокие, и все завалены бочками с золотыми деньгами, кадки с серебряными рублями, котлы с медными пятаками, и что он против того клада знает заговорные слова и может, не иначе так один, без никого, тотчас все забрать, так вот нечем ему довезти такого богатства. Вот Фома и дает одну или две пары волов, и посылает, и ждет: вот‑вот фура со всякими деньгами придет – вот придет – тогда не надо будет работать, тогда разбогатеет и всего накупит… фить‑фить! Нет фуры, не воротились волы, а запорожца неизвестно где и отыскивать, да и как звать его, Фома не знает, потому что он, бывало, никогда не расспрашивает, что за человек и откуда? А так безо всякого отдает ему все и ожидает. И никогда уже не скажет, что его обманули, а только говорит: он человечек добрый; видно, ему что‑то попрепятствовало.
Вот такие‑то добрые человечки, как раз десять поработали, так около нашего Масляка, так он, сердечный, и остался пеший! Жена все ему утром и вечером грызла голову, так и ничего: он все свое, все водится с добрыми человечками! Эти же, как увидели, что уже не имеет он чем посылать за бочками, так стали ему говорить:
– В таком‑то и таком‑то месте есть клад‑женщина, и не очень глубоко зарыт, только на выкуп требует намиста, очипков, серпянков, плахт и прочих женских убранств и украшений; только положи всего этого, то клад тотчас и отдастся, а богатства возьмешь видимо‑невидимо!
Слушая это, наш пан Масляк даже прыгает от радости! Отнял у жены все имущество ее, отдал доброму человеку и ожидает. Вот‑вот придет, вот привезет несметное богатство! Пошел и этот добрый человечек за теми, которые не возвращались! Так всем и распоряжая, свелся наш Масляк ни на что и жену почти в нищие пустил. Ни на нем, ни на жене, ни на детках нет даже необходимого платья; а есть, когда жена не заработает, так у них и ложки гуляют.
Упрашивая со слезами, отправила‑таки жена на четвертой неделе поста его промыслить работы, что не приобрел ли бы он чего, чтоб было чем в праздник разговеться. Потянул Фома в ближнюю слободу, а идучи все свое думает, как бы напасть на клад, взять его и не думать уже ни о чем, как вот… смотрит… идет навстречу старичок слабенький, малорослый, горбатый и, согнувшись от старости, казался словно при самой земле. Лицо у него неумытое, волоса всклочены и вовсе неопрятный.
От радости Фома сам себя не вспомнил! Он наслышался, как в таком разе следует поступить, тотчас подбежал к нему, отер его, ничего! Старичишка не рассыпался в деньги, а только мычит что‑то, да весело усмехается и все кланяется ему низко.
Думает Фома: «Отчего этот скарб не рассыпается? Эге! Знаю».
Да с этим словом хряп старичка по щеке… а тот – бух! на землю… Эге! да все же лежит цел, и пищит, и плачет, и стонет, и ничего не говорит. Фома подумал, что еще мало колотил его, принялся лежачего толочь… Старичок не рассыпается, а Фома знай кулаками потчивает его…
– А что ты делаешь? За что ты нашего немого нищего бьешь? – закричал на Фому человек из леса и крикнул на товарищей; те выскочили, освободили старичка, а Фому, что было пустился уходить, поймали, связали ему руки и отправили к волостному правлению. Тот старичок был себе совсем калека и нем; он ходил по селам просить милостыни; вот на дороге наш Масляк его и схватил, и начал колотить, думая, что он клад, так пусть же рассыпается… О, чтобы тебя, Фома! И смех и горе с ним!
Будет же помнить и Фома, как потянули его! Прежде притащили в волостное правление; обыскали, расспросили и, увидевши, что в кармане у него пусто и что и в доме ничего нет, так его в «холодную», а и сами принялись допросы и рапорты писать, а там и забыли об арестанте, но, вспомнив по времени, препроводили в суд. А там, известно, если бы он имел что, так бы один перед другим кое‑чего написали и отпустили бы его тихо, а то как прочитали допрос, да взглянули на подпись с  крючками, что писарь подписывая, загнул их вниз, что означало, хоть плюнь на него, а взять с него нечего, так его потому и в острог; а тут и начали писать – не к ночи говоря – справки да очные ставки, да отбирать свидетельские показания, да… куда! всего и не вспомню, и не выговорю, как это в суде называется; а кончилось все на том, что Фому порядочно высекли, да еще взяли и подписку, что доволен и жаловаться нигде не будет, – и так очистив  дело, отпустили его в (Страстной) четверток домой.
В этот день, уже к вечеру, как православные собирались идти с свечами в церковь, на страсти и всю ночь молиться Богу, вот наш Фома Масляк, получивши секуцию , брел домой… как, глядь! – цыганка сидит в поле. Еще не проученный Фома, вместо того чтобы поспешать домой, проведать жену и детей, нет, он еще к той цыганке. Поворожи, говорит, скоро ли я разбогатею? А та и начала:
– И счастливый, и талантливый, и в счастье, и в богатстве поживешь; а когда сбрешу, то чтобы на мне рубашка пополотнела, чтобы я не услышала мертвой кукушки, чтоб я твоего дедушки никогда не увидела, чтоб я на своих похоронах поросятиною подавилась. Вот какими страшными клятвами заклинаю себя, что скоро разбогатеешь! А ты, дядюшка, ожидай: завтра к вам в село приедет наш старшой, так ты его высматривай и не прозевай; он научит тебя, где твой талант и счастье твое. Теперь иди здорово!
Вот Фома и побрел домой. Пришел – хата пустехонька, и в ней ни духа, и колышком заткнута: жена, услышав, что с мужем приключилась беда, а тут еще негде ничего достать к празднику, так она, забравши детей, на все праздники перешла к своей братовой жене (братней; а невестка только называется от свекра «свекровь».)
Постучав везде и уверившись, что в хате вовсе нет никого, Фома постоял, поскучал, потом и прилег на призьбе и заночевал тут, ожидая кто‑то завтра приедет и какой толк даст ему и наставит скорее найти клад.
Вот то‑то наш Фома Масляк, в Страстную пятницу, ходит по Джигуновке и разглядывает: не едет ли тот старшой, про которого цыганка говорила. Ходит он вдоль улицы, то вновь воротится, высматривает, а до жены и деток ему и дела нет! Ему это ничего, что они в чужой семье праздник будут принимать и чужою паскою разговеются… как глядь! Что‑то въезжает на мост… Фома так и кинулся навстречу…
То едет жидовская бричка, пара коней в шлейках, в дышло по‑жидовски запряжены; погонщик сидит в суконных шароварах и в юпке (камзоле), везде снурками и кистями выложенной, словно у венгерца, что с лекарствами ходит; на голове высокая шапка с углами на все стороны. Тот машталер знай своих клячей и погоняет, да не кнутом, а у него на кнутовище удка с небольшим крюком; он беспрестанно чмокает и тою удкою размахивая во все стороны, приговаривает, не как люди коней погоняют: «Но, поди шевелися», – или как еще, а он как будто припевает, как клюкву возят: «Просим всех, всех сзываем, всех скликаем, не на смех; у нас добро, злато, серебро…»
Разинув рот, стоит Масляка и удивляется, рассуждая, что это такое? Как вот и подъехала бричка, и из нее вылез, да так проворно, а уже стар человек, купец ли, москаль или жид‑шинкарь, нельзя узнать. Борода, хотя и есть у него, так козлиная да еще и рыжая, глаза серые, так и бегают, брови густые, и длинные и широкие, и напужились, как щетина. Нос долгий, крючковатый и в конце заостренный, как бы булавка. Губы тоненькие, а рот от одного уха к другому; а как начнет говорить и разинет его, так и самая большая голова с шапкою совсем войдет; а зубы во рту совсем свиные. Кафтан на нем китайчатый, широкий и длинный, а более заднее полотнище так и волочится, как у жены нашего поверенного, что, как была мещанкою, так и ходила в юпках, а как муж ее дернул в дворяне, так нацепил на себя такое платье, что хвост длинный и предлинный волочится, как будто и у настоящей барыни. У него на кафтане обшлага тоже длинные, что покрывали все пальцы; коса, с мышиный хвостик, торчала из‑под превысокой шапки с углами и с кисточками. Ноги в желтых сапогах и назади с пальцем, как перчатка, и сквозь все эти пальцы пролазили ногти предлинные, как у кота заморского.
Вот такой‑то казак молодец как выскочил из брички, так бы всяк испугался, а Фома и ничего: так пристально и весело смотрит на него, смотрит и тут же полюбил его, словно дядю родного, снял шапку и поклонился ему. А тот – вот слушайте, люди добрые, что тут будет: он, вместо того, чтоб и самому снять шапку и сказать или «Добрый день!» или «Помогай Бог тебе!» – ну, ну! Он и шапки не снимает и не кланяется, а только сказал:
– Наш еси, приятель! – и взял за руку Фому, пошел с ним дорогою и разговаривает; а машталер назади едет, коней погоняет, свистит и знай приговаривает свое:
– Попался, продался, наш будешь, нас не сбудешь!.. А Масляк и не замечает, в какую компанию попался! Вот как идут, тот, что с Фомою, и говорит:
– Ты меня, человече, не знаешь?
– Нет, дядюшка, – говорит Фома.
– После будешь знать и благодарить; а теперь не зови меня дядюшкой; я скорее буду тебе вместо родного отца; а зови меня «пан Юдище!»
– Хорошо, пан Юдище! – сказал Фома; а потом шли да шли, как Фома и спрашивает:
– Вы, пан Юдище, бывает, не из жидов ли?
– А почему ты так думаешь?
– Да так что‑то… вы в словах сбиваетесь на жидовство.
И правда же была; этот Юдище… дзы‑дзыкал словно настоящий жид.
– Нет, – говорит, – я не жид, а только большой им приятель. Не знаешь ли, человече, где здесь постоялый двор? Надо лошадей покормить и за дело приниматься.
Вот Фома и привел их к шинку.
Вот послушайте, что тут было!
Вошли в великую хату, Юдище не перекрестился и шапки не снял, так и сел; глядя на него, и Фома не крестился, а только, шапку снявши, сел подле него. Шинкарь не выходит, а Юдище и не зовет его; тотчас ударил по своему карману, там что‑то зазвенело; он и вынул оттуда полон штоф водки и чарку, налил полную, разом и проглотил, не перекрестившись, «будьте здоровы» не сказал; потом налил еще и говорит Фоме:
– Пей, приятель, когда хочешь в нашем обществе быть; не уважай тем, что рассказывают; как их слушать, так и кладов не сыскать. Говорю тебе, пей в мою голову.
Фома уже давно забыл, какой тогда день был и какой большой грех пить тогда горелку, как увидел чарку, так даже задрожал и обе руки протянул; а Юдище подает ему и говорит:
– Пей же, сыночек, молча и не болтай рукою. (Видите какой!) У Фомы жилки затряслись – скорее за чарку да, не обмокая губ, так и выпил проклятую горелку чёртовой работы. Как проглотил, так и стал не свой: и глядит, и ничего не видит. Юдище хряп по другому карману и вынул оттуда колбасу, да не нашу, а немецкую, и свиным, и кошачьим, и лошадиным мясом начиненную, вот что знаете, паны, пренебрегая нашею, покупают у немцев и лакомятся; отрезал порядочный кусок себе и Масляку… А он – тю‑тю, дурак! – жрет ее, как собака!
Закусивши порядочно, Юдище еще поднес по чарке и хрястнул себя по щеке… так и явилась яичница горячая, на сковороде… Юдище с Фомою убрали и ее. Жрет Масляк со всем усердием, только за ушами пищит. Вот к нему можно применить пословицу: «знаешь ли пес пятницу?» Хотя же он и досмотрелся уже, что у Юдища пальцы длинные, черные, мохнатые, кривые и с продолжавшими, загнутыми ногтями, но ему нужды нет: он после горелки и колбасы еще больше полюбил Юдища, и ему нужды не было – хотя бы он был и с пятью руками.
Разговаривая, выпили и по третьей. Юдище повертел свои пальцы, как вдруг и явился на столе жареный поросенок, да такой горячий, что и шипит. Сокрушили и его: Фома и косточки пересосал. Когда кончили все, то Юдище встал и говорит Фоме:
– Давно я наметил на тебя, приятель, что ты не делаешь так, как у вас глупцы делают. Не очень бросаешься хлеб работать и о хозяйстве не беспокоишься, а все возишься с любезными мне людьми. Не очень собираешь имение, а рассылаешь его за кладами; горелку любишь, с людьми ссоришься, жену бьешь – и за все это ты мне милее брата родного. Вот я и отыскал тебя, и теперь еще более полюбил тебя, что ты, не вспоминая… кое‑чего, попировал со мною; за это я услужу тебе знатно. Я все знаю: знаю, что ты хочешь найти клад…
– Хочу, таточка, батечка! – перервал его Масляк, и даже к ногам упал, да просит, чтобы научил, где найти и как взять…
– Але, сыночек! – сказал Юдище. – Без меня никто не найдет и когда не мой,  то и не возьмет. Завтра, с вечера, у вас  начинается… (тут он так сморщился, что еще гаже стал), так ты не ходи с людьми… туда… (видите, ему тяжко было вымолвить: к церкви), а под вечер приди к лесу и ожидай; когда увидишь, что  будто свечка горит, так ты и пойди за нею, куда она тебя поведет. Прощай, мой милый сынок!
Смотрит Фома, что Юдище пошел, но не отворил дверей, а его уже и нет… исчез! Фома посмотрел в окно, нет погонщика, брички и лошадей, как черт взял, и ворога затворены и заперты. Вот он и думает: «Что это такое?»… Как вот вышел шинкарь из комнаты и говорит:
– Чего ты, Фома, пришел и о чем в хате сам с собою  разговаривал? Иди домой; теперь не такие дни; я и проезжих не принимаю, разве доброго человека к ночи; и продажи горелки теперь нет. Мы, благодаря Бога, не жиды, помним христианство.
Почесался Фома, стал осматриваться, видит – на столе нет костей от поросенка, а во рту чувствует вкус от яичницы и в зубах завязла поросятина.
– Дий его чести! – не может ничего понять… С тем и улепетнул, молча, из хаты.
Мудреный мне наш Фома Масляк! Как это, что он ничего не понял? Когда б он был пьян, – а то, освободясь из‑под стражи, ни евши, ни пивши, поспешал домой; не ужинавши вчера, с тощим желудком, бродил по селу, пока повстречался с Юдищем. Так как было ему не рассмотреть и не рассудить? А тут все видно чисто, как стекло. Отчего у кафтана Юдища полотнище было такое длинное, как будто у барина? Эге! хвост закрывало. Отчего на нем такая высокая шапка, да еще с углами? Надо было прикрыть рога, что у него на голове. Человечье ли у него лицо? И в словах он дзы‑дзыкал, словно жид. Как вот и стало, что это был черт, сущий, настоящий черт! Всяк, кто видел черта, рассказывает, да и портрет его на картинах видим, что он с хвостом, с рогами, с козлиною бородою, с кривым носом, с продолжавшими пальцами и с загнутыми, длинными ногтями, а тут все так и было. И по разговору можно было заметить: ведь же черти, не по‑каковски больше не говорят, как по‑жидовски. Эге! вот и ясно! А как сказал, что его зовут «Юдище», так тут уже дурак не догадался бы! да и ел же колбасу, так как бы Масляку не догадаться, что какой это жид, когда ест колбасу и поросятину? Когда же все это ест, так он не жид; когда же не жид, так – нечего больше – как только черт… Да так точно, черт и по рогам, и по хвосту, и по рукам, и по ногам, и по имени, и по колбасе, и по всему, по всему, черт и черт. Хоть до ста баб не ходи, а видно было, что то настоящий черт. Масляк же не узнал. Если бы он догадался, то, наверное, отказался бы от него и от клада. Тут же как потерял рассудок, принял черта за доброго человека, да еще и отцом назвал его и в ноги кланялся, так уже нельзя ожидать доброго. Можно бы было еще и теперь поправить дело, так он не заботится ни о чём: воротился в село и, идучи, ни о чем больше не думал, как бы скорее наступило завтра, чтобы пойти к лесу; видит горящую свечку; а там с этой мыслей пришел во двор свояченицы своей, и, не заходя в хату, не вспомнил ни про жену, ни про детей, и, не заботясь, чем они разговеются (доволен, что сам разрешил на яичницу и колбасу… о, чтоб тебя!), забрался на гумно, залез в солому, тепло, хорошо… он там и захрапел после чертовского угощения.
Вот и солнышко заходит. Смеркает. Ударили в большой колокол в церкви… Хозяйки бросились приготовлять все на завтра, горшки поставили в печь: в одном борщ с говядиною, в другом капуста (щи) с свининою, еще лапша с молодою бараниною, кормленый гусь жареный с соком да на закуску молочная каша. Поставивши все, загнетили – пусть стоит, чтоб завтра, ради праздника, не хлопотать ни о чем. Потом старуха велела невесткам постлать на стол скатерти и ставить на нее все, что нужно завтра к освящению. Прежде всего поставили паску… И какая же знатная удалась! Хоть бы и у какого пана быть такой паске!.. От того‑то старшая невестка, внося ее в хату, шла и земли под собой не чувствовала от радости, видя, что свекровь, смотря на такую паску, весела и не ворчит на нее ; хочет улыбнуться, но удерживается, чтоб невестка не повеличалась, что уже все знает. Но свекровь, как свекровь, осмотревши паску кругом, видит, что нечего похулить, все‑таки глянула на старика, что, отдыхая после трудов, лежал на постели – и говорит ему:
– Как я была еще в девках и жила у дядины (жены дяди родного), то бывало, как спеку паску, так вот такая! – и покажет рукою.
– Ей не посчастливилось, – продолжала старуха, – в один год паска её совсем не удалась: уж как же она горевала тогда! И праздник был ей не в праздник! Три дня глаза не высыхали от слез; с тех пор, уже препоручали мне и – не хвастаясь скажу – у меня были всегда отличные паски!.. Ну, и эта… годится, когда уже так вышла!
Невестка же ей этого не спустила да тут же и отбрила:
– Ведь же вы, мамо, и теперь всем распоряжались, и чего сколько и как положить, и как месить, и все…
Свекрови нечего сказать, перервала ее и спросила:
– А барашек где?
Невестки поставили жареного барашка, поросенка, крашеные яйца, сала кусок, соль, хрена несколько корешков, и все это покрыли платками, в чем завтра нести на освящение.
Это хлопочут невестки; а дочери‑девки где? Эге! Известно, что мать ими не так работает, как теми. Невестке скажет:
– Принеси‑ка, доня, дровец. Затопи, доня, печь; переставь сюда, доня, бук…
И все доня, и все с ласкою. А на дочку так покрикивает:
– Долго ли тебе приказывать, чтоб ты вынула с печи борщ да пополудничала? Неужели ты, глупая, не помнишь, что ты как пообедала да и до сего времени ничего не ела?
Или:
– Договорюсь ли я тебе, чтобы ты оставила прясть да ложилась бы скорее спать? Какая ты непослушная! Беда с нею!
Вот так‑то все свекрови ласкают невесток и нападают на дочерей! Вот и тут: мать приказала дочкам‑девкам свечку затеплить и к образам поставить; тех голубей, что наделали из шпалеров, строго подтвердила привесить к потолку, а потом и заворчала на них:
– Долго ли вам возиться там? Идите скорее да уберитесь хорошенько; или не слышите, что уже к церкви звонят? Все кричи да ворчи на них!
А потом к невесткам, уже ласковым голосом:
– А вы, мои невесточки‑голубушки! смойте с шкафа, перемойте мисочки, тарелочки, ложечки, да все чисто‑начисто; наострите отцу нож – резать жаркое, лавочки смойте чисто; и уже, хотя и не очень наряжайтесь, лишь бы поспеть к церкви.
Потом оглянулась к старику – а у него слезы на глазах!..
– Чего ты, Кондрат, как будто тужишь? Вот праздник находит; хвали Бога и будь веселее. Вставай же, вставай, да иди к Деянию. Видишь ли, какая паска у нас знатная! Вот и жареный барашек, и поросенок, все славно приготовлено… И всего довольно, как у людей; нечего гневить Бога милосердного!..
– Я же вот это, Домаха, лежу, смотрю, что наготовлено, и вспомнил, как мы с тобою женились: не было у нас ни кола ни двора, как говорят; отбыли свадьбу свою без чарки горелки и без всякого рушника; не было у нас ни отцов, ни гостей, ни музыки, некому и не под что было танцевать; известно, кто к сиротам, да еще к бедным пойдет? Не успели жениться, как и пошло наниматься… всего перетерпели! Теперь же, смотри, Домаха! есть и хата, и хозяйство всякое; Бог благословил нас детками и всем наградил, что и сами довольны, и можем подать бедному, Христа ради. Спасибо тебе…
Да как вскочит с постели, как прижмет к сердцу старуху свою, как заплачет горько и скажет:
– Спасибо тебе, моя старушонка! Через тебя, через твою доброту, через труды твои, Бог благословил нас всем, всем! Пойдем же в церковь, поблагодарим за милости его! Я чрез все Деяние простою в церкви; даст ли Бог дождать на будущий год! И вы, молодые, не бавьтесь, идите скорее в церковь, да не сидите под церковью; там только шалости да греховодство. Стойте в церкви, слушайте, что читают; ночь недлинная, не замешкают дочитаться Христа: выспитесь после.
Сказал и пошел тихо, подпираясь палочкою.
Старуха стала молиться Богу, пока молодые убирались; а из них девушки бросились в противную хату; там, на стене, подле маленького окна, было зеркало, величиною в пятикопеечник, – где‑то они купили или выпросили из разбитого в господском дворе и тестом прилепили к стене, – бросились к этому зеркалу и перед ним убирали голову лентами, косами перепутывали, намисто на шею вздевали; плахты, запаски, красные байковые юбки (корсеты), суконные чулки, красные башмаки… надели новые, белые свиты, подпоясались вышитыми рушниками и пошли себе молча, скромно, как павы, поплыли…
Пока же они наряжались, невестки все заглядывали в противную хату: то будто огня взять, то ухват достать – а им нужно было увидеть, скоро ли выйдут девки, потому что и им надо было поглядеться перед зеркалом, но при девках не можно: тотчас бы засмеялись, что вот и замужние, а наряжаются и будто без зеркала не могут убраться. Как же девки вышли, так они и бросились к тому зеркалу. Видите ли, у старшей невестки два очипка: один голубой, другой вишневый, и еще третий кораблик: так ей хочется примерять, какой ей будет к лицу? Этого без зеркала не узнаешь. А меньшая невестка недавно вышла замуж, не знает еще ничего: хотела голову повязать платком просто, так старшая не велела, потому что для такого большого праздника приличнее надеть очипок. Вот как вырядились и они, то и пошли в церковь.
А там и сыновья и с старшими, женатыми братьями, подбривши чубы, надевши новые, тонкого сукна, свиты, подпоясавшись ловко, обули новые коневьи сапоги с подковами, которые еще от пятницы мокли в дегте… Известно, дети богатого отца, так им то в роскоши и жить! Взявши новые шапки казацкие, пошли кучею в церковь, да не прямо: можно ли, чтоб парубок упустил напроказничать! Им надобно еще под оградою засесть, и как будет идти куча девок, так надо кинуться к ним, разогнать их, ту щипнуть, ту толкнуть, той тасуна дать… А там еще и в ограде и там не без проказ: где увидят, что на крыльце прилягут девки, так их и скинут оттуда; или где кучка сидит, так подкрадутся, заревут по‑медвежьи – те схватятся, бегут, хохочут, бранят… То‑то молодые лета! Было это и за нами когда‑то… Эх, прошло!.. что уже и вспоминать!
А отец, и матери, и старики, все в церкви. Полная народом церковь. Стоят с зажженными свечами, кто слушает, кто дремлет.
Где же наш Масляк? Может, он стоит, прислонясь к стене, между стариков, также дремлет с ними; или не в той ли кучке народа, что, вон?.. так нет же его там… и по всей церкви не видно его; тут все село наше собралось: где же он?
Але! где?.. Еще и не совсем и смеркло, а уже, туда далее, в лесу, запылала словно свеча, и горела не как обыкновенная, красным или желтым огнем, а чертовским, синим, что как горелка горит. Наш Масляк так и затрепетал, но не от страха – он у же по братался с старшим чёртом, так маленьких и в грош не ставил, – но задрожал от радости, что Юдище не солгал и вот‑вот выдаст ему клад. Увидевши огонь, скорее к нему, а свеча далее в лес; он за нею, а она от него, и все далее, все далее… Задыхался наш Фома, бежавши к ней, так не догонит… Уже она завела его и далеконько; уже Фома, цепляясь за сучья и спотыкаясь о пни, изорвал свиту и сапоги избил, и, поспешая напрямки, не десять раз падал в ямы и шапку потерял, но ему все ничего; все потерять, лишь бы добежать к свече и тут‑то схватить клад!.. Подожди‑ка, Фома, Николу свалишь, как есть поговорка. Вот как он так бежит, вдруг ему навстречу две молоденькие чертихи, одеты по‑девичьи, руки и шеи голые, да и все платье, точно как на городских барышнях, все насквозь светится. Они тут же бросились к Масляку и забормотали по‑своему. Масляк, как не знал их языка, не понимал ничего и стоял против них, вылупил глаза. Чертихи засмеялись и сказали одна другой:
– Мы думали, что он пан какой и заговорили к нему по‑нашему, а он и не понимает.
И стали кивать ему, приговаривая по‑своему:
– Ало, мусье, ало; вене иси!
Вот, когда по‑собачьи, сказал Фома: «Так я понимаю, слышал, как панский Иванька разговаривает с гарсоном». – И пошел за ними.
Недалеко прошел, как вот и Юдище, одет великолепно и как был без шапки, так и преужасные рога на голове торчали. Фома, видя их и должайший у Юдища хвост, уже не боялся. Юдище протянул ему мохнатую руку и крючковатыми пальцами, взял Фому за руку и повел с собою к шатрам, что везде разбиты были, точно как у цыган.
– Хорошо ты сделал, – сказал Юдище, – что пришел; будешь меня помнить весь век. А нуте…
Как только он крикнул это, так и явились накрытые столы, а на них тьма разных кушаньев, а напитки на других столах… Да какая же пропасть напитков и все различных сортов! Тут Юдище и сказал Фоме:
– Падчерица моей девятой жены в седьмой раз выходит замуж, так я вот это праздную свадьбу. Садись, Фома, с нами; ешь, пей, гуляй; дело после будет.
Вот и уселись все и начали бражничать. Ели пропасть ужасную, а пили и того больше. Пил и Фома наравне с лучшими питухами из чертей, но вовсе не пьянел: такой‑то толк в чертовских напитках, что и хмеля в них ни капли нет! После обеда закричал Юдище:
– Играй, музыка!
Как тут и явилось шесть жидов: кто на скрипке, кто на басе, на дудке, на цимбалах, кто в бубен бил. Масляк, чтоб услужить своему названому «батьку», так он схватил двух чертячок, крикнув: – «А ну, дудочки!» – и начал отбивать «гоцака», танцует, и устали нет, сапоги свои избил вовсе, а сам и не думает перестать… Юдище так и катается от смеха, и все черти за ним… потом остановил его, взял за руку и говорит:
– Полно же, полно, уймись! Видишь, рассветает; это наша ночь настает; пора поговорить о твоем деле…
– Батечка, голубчик! что хочешь делай со мною, только дай мне клад, хоть с полсотни кадок с червонцами…
Так сказал Фома, низко кланяясь Юдищу.
– Что и просить полсотни! – сказал Юдище, – и мне стыдно так мало дать тебе. Я сам знаю, сколько и чего тебе надо. Будет на весь твой век: живи, пей, гуляй, на что хочешь издерживай, – все у тебя деньги будут беспрерывно. Только чем ты мне отблагодаришь?
– Все, что потребуете! – жадно крикнул Фома, думая, что вот деньги так и посыпятся на него. – Что потребуете, все перед вами; хотите душу взять? сейчас вам ее заручаю, только дайте подолее погулять…
– А на какого черта мне такая дрянь, как твоя душа? Она уже и без того давно моя. И прислужился же таким вздором! Знай, друг мой, что такой гадкой души, как твоя, мой последний слуга за нюх табака не возьмет. Мы с порядочными душами не знаем, куда деваться. Было когда‑то, что и за такою паршивою душою, как твоя, все мы ухаживали, чтобы ее заполонить; тогда в аду почти пусто было и нам скука была смертельная; с тех же пор, как люди, по их словам, стали умнее, так к нам ежедневно души валят до того, что я уже не знаю, чем их занимать и куда девать. Тесно становится в аду; а как еще поумнеют, так я и ад брошу: пусть сами в нем управляются. Ты же мне вот чем услужи да смотри, не солги…
– Батенька родненький, таточка, голубчик! – даже завизжал наш Масляк, и подпрыгивает, и приседает, и за руки его хватает, и все обещает: «Не солгу, не сбрешу, вот тебе крест…» – и перекрестился… Шарарах‑трах‑тарарах! сильно зашумело все, и словно собака крепко завизжала, убегая в лес…
Оглядывается Масляк – нет ни Юдища, ни шатров, ни чертей, ни музыкантов. Стоит он, сердечный, при выходе из леса, в терновых кустах… Присмотрелся, так он над страшно крутою пропастью стоит, а внизу шумит быстрая, как обыкновенно в половодье, река; еще бы шаг ступил, тут и был бы черту баран, попался бы Юдищу в лапы. Увидевши такую беду, несчастный Фома так напугался, что и память потерял; руки до крови исколол, а ухватился за терновые кусты и стал кричать что есть мочи… Кричит и рассматривает, где он и в каком именно месте; вот и узнал, что это, за рекою, село Джигуновка и как раз, на той стороне, на песчаном берегу, поставлены праздничные качели; парубки с девками качаются, народ гуляет, покупает разные лакомства и угощаются…
Познал Фома своих людей и начал еще сильнее кричать… Как вот парубки услышали крик, но не знают кто; но кто бы ни был, надобно помощь дать. Проворнейшие бросились к плотине, взяли у мельника лодку и по ехали к кричащему. Берег так был крут, что насилу взобрались они наверх – а Фома все кричит. Подошедши к нему, узнали его и удивлялись, откуда он взялся? Слышавши, что он сидит в остроге за корчемство ли или за какую другую вину, они не знали, что он уже выпущен. Стали расспрашивать его, зачем он зашел сюда, чего кричит и чего так испугался, что как прилеплен к терновым кустам? Так он уже и не помнит ничего, только знай кричит:
– Юдище Юдище! батенька родной!.. возьми мою душу… дай денег… и все подобное.
Парубки хотели отвести его, и не сладят с ним. Нечего делать, связали ему руки, втащили в лодку и перевезли к своим. Тут все сбежались видеть, кого это привезли. И тотчас узнали, что это Фома Масляк. Начали его расспрашивать, так он все свое:
– Юдище, Юдище! дай денег…
А что это значило, никто его и не понимал.
Как вот прибежала и жена его; стала его и расспрашивать, и просить, и бранить, и голосить над ним, а он все свое несет. Отвели его домой, положили, послали за знахарками; уже они его и слизывали от уроков, выливали переполох от испуга, саночницы заваривали от обжорства, и как уже не шептали, и на заре, и среди дня, и в самую глухую полночь, но все не помогали ему. Три недели он болел, и во все это время, как взяли его из кустов, так ни росинки в рот не брал: так‑то нажрался чертовской стряпни! Вот как болел да болел, и все, чем дальше, ему было тяжелее, то жена и знахарки думали, что вот‑вот умрет. Ночью и свечу над ним поставили, и сидели над ним, и ожидали… как вот он… глаза открыл и заговорил:
– А призовите ко мне старого дядька Кирика Жабокрюка, да брата в‑третьих Филипа Шикалка, да Талемона Нечосу; я что‑то им скажу.
Жена обрадовалась, подумав, что, может, выздоровеет; послала скорее за теми людьми, а сама к нему начала припадать и спрашивать, не хочет ли чего поесть: буханця, или печёного яйца, или моченых кислиц?
– Нет, – говорит, – ничего не хочу; я уже знатно наелся, будет с меня… Пускай бы скорее люди пришли…
Как же сошлись люди – кроме званых им пришли и еще посторонние, – так им несчастный Масляк и начал рассказывать про свое приключение с проклятым Юдищем, как он у него пировал, что ел, что пил, как танцевал… да когда рассказал все, протянулся, захрапел да тут, при людях, и умер…
Кирик Жабокрюка, стар человек, долго стоял над ним, думал‑думал что‑то долго, после вздохнул и сказал:
– А что, Фома? Вот тебе и клад.

Конец второй книжки

Малороссийские повести, расказанные Основьяненком
Книжка третья
(не изданная)

Божии дети

Посвящается П. А. Плетневу 

Как‑таки не любить детей, этих ангелов Божиих? Дитя смотрит на тебя приятно, любезно, усмехается тебе; ты его хотя и огорчишь, пихнешь, подерешь за волосы: оно заплакало, отошло от тебя, – как вот увидело котеночка или какую‑нибудь игрушку, уже оно и там, уже возится с ним, уже к тебе подбирается и улыбается; когда еще слезы с глазок капают, оно их утирает, а другою рукой показывает игрушку свою и забыло про то, что ты его огорчил. Приголубь же его: оно, не помня зла, еще усерднее будет к тебе ласкаться!
Есть ли такой человек на свете, который бы не любил детей? Иной, хотя и не умеет ласкать и приголубить их, да всё‑таки любит их от сердца, утешается ими, и чего бы ни дал, чего бы ни сделал, чтоб развеселить дитя? Нет, нет такого человека, который бы не любил их. И самый закоренелый разбойник – и у того рука не поднимается сделать зло дитяти, разумеется, когда он в рассудке, а не в исступлении.
А как дитя да еще больное? Боже мой! Как‑то жалко смотреть на него!.. Лежит в жару, видишь, что страдает, чего‑то желает, мечется, смотрит тебе в глаза, просит чего‑то; не знаешь, не понимаешь его, что силится сказать: жалость тебя возьмет, покажутся слезы; тут душу свою отдал бы, чтоб отгадать, чего ему хочется, и все то доставить, чтоб только оно успокоилось. А если ты издержал что на лекарство для него и оно было ему полезно, тогда как на твоей душе весело будет! Как будто сам себе какое добро сделал; больше – как будто угодил самому Богу, милосердному Создателю нашему; и вот, вот, от его святой правды ждешь себе великой милости!
Оно же так и есть. Так и Господь повелевает: что, когда ты сделаешь какое добро такому, с того и тебе тем же отдаст; а нет никого такого, кроме дитяти. Ты его накорми, ты его защити от чего, что хочешь ему сделай, а оно тебя и поблагодарить не умеет, и как поклониться, не знает; побежало от тебя, резвится, шалит. Ты же думаешь, что твое беспокойство об нем или какое пустое слово; что ему в утеху скажешь, так все и прошло?.. Э, нет! Есть тот, кто отдаст тебе добром на сем свете, а на том введет тебя в царство свое, потому что ты хлопотал за сироточкою, тратился для маленьких деточек, доставлял что им нужно было, а наиболее всего, помогал немощным и болящим деточкам, помня и к тебе любовь, и милость самого Господа, Творца Небесного.
Вот расскажу я вам, как Господь сам печется о маленьких детях, хранит их и посылает им покровителей и как не оставляет тех, которые заботятся о них, соболезнуют и не жалеют ничего, лишь бы сих птенчиков сохранить от всякой беды.
Знает ли кто ту беду, как куда, – сохрани Бог и везде! – ввалится в село или хотя в семью какая болезнь? Вот уже тогда беда! Так, так! Больной страдает, все беспокоятся около него, никто не знает, что ему делать, чем помочь. Больной желает соленого, а оно ему вредно; он хочет быть на воздухе, в прохладе, а ему нужно бы лежать в тепле; некому наставить, делают по его да после и хоронят. Тут же, одно лежит на божией дороге, смотри – другое свалилось, третье стонет, а иногда и вся семья наповал лоском лежит!.. Проведали бы соседи, так и у них беда: и по всем хатам беда, по всему селу, везде страдают! Лекарей нет, некому совету дать; только знахари да знахарки тут работают и наживаются сколько можно. Такого дадут, такого подправят, что больной и выздоровел бы, скоро и встал бы, но как выпьет их лекарство, так к вечеру ему и аминь! Там, в хате, отца кладут на стол, а в другой мать оставила пятерых сироток; там девку вместо того чтоб под венец, убирают в гроб… Да так и по всему селу, везде беда, и не приведи, Господи!..
Такое несчастие постигло то село, где жил Захарий Скиба. Уже не знали, что и делать от горячки, которая ввалилась и свирепствовала в селе больше чем две недели. Что божий день, то похороны! На одном конце села одного хоронят, с другого конца бегут; там умер такой‑то. Город далеко: лекари не наезжают. Кто еще не свалился, ходит по похоронам да о себе Бога просит, чтоб спас от беды.
Захарий, с женою своею, Васькой, еще держались; и как деточек даст бог , так они о себе и не беспокоились. Знай ходили по дворам: где больному какую помощь подавали, а где об умершем трудились, чтобы помочь в похоронах, – только‑то их и дела было!
Похоронили они соседа своего, искреннего приятеля, и потом вскоре сидели над его женою, что уже на ладан дышала. Как вот и зовут их, что Васькина дядина, живущая на другом конце села, за рекою, умерла. Надо им идти хоронить ее. Пошли и как там запоздали, то и остались ночевать при детях. Утром, давши порядок дядиным детям, пошли домой.
Идя подле хаты того соседа, что уже умер, а жена вчера умирала, зашли они в хату проведать ее… Господи милостивый! Что там делается?.. Таки настоящая пустыня! Болящей женщины уже нет: видно было, что как умерла, так ее скоро и похоронили. Кое‑что еще прибрано‑таки; кто‑то и ночевал да, может быть, утром и вышел. Хата нетопленая, много кое‑чего раскиданного лежит, а двое деточек, сами себе, валяются на голой земле. Девочка, только еще по другому годочку, видно, упала с примостка на пол, а мальчик, так что по четвертому году, хлопочет около нее: силится поднять ее, возьмет под плечики своими ручонками, да как не сможет приподнять, то возьмет ее за ножки и хочет встащить; но как силы нет, то девочка и перетянет его, а он так и бухнет на нее! И он, и она плачут себе, бедные! не разумеют ничего – только что плачут!.. Беда да и полно! Когда же мальчик увидел, что вошли люди, то он поднял головку и силится сказать:
– Видишь? Ляля бебеси! Вава!.. Плачет ляля!.. – и сам начал плакать… Захарий и Васька, глядя на это, всплакнули… Потом Захарий подумал‑подумал, перекрестился, да и говорит жене:
– А що?
– А то ж! – отвечала Васька, утирая слезы.
Тотчас они стали Богу молиться; положили по три поклона, да и взяли: Захарий Костю, этого таки мальчишку, а Васька девочку – Меласей звали; перекрестились еще да и пошли к себе. Тотчас попросили пан‑отца, отпели молебен у себя в хате и приняли сироточек за родных себе детей.
Захарий был человек рассудительный. Пошел и объявил своему начальству, что, таки‑так, он принимает сироток вместо детей, а об имуществе, что осталось в хате, просит начальства сделать порядок, какой должно.
Чтоб же Захарий с детьми своими? Эге! И сиротам Бог послал такого человека вместо отца, а жену его вместо матери! Обое были добрые: так и их Господь милосердный, за их доброе дело, благословил во всем.
Захарий был не из достаточных. Перебивался, сердечный, хоть бы что заработать; да только тем и питался. Иногда очень крепко чесал затылок, чтобы откуда‑нибудь что получить. Жену дал ему Бог неприхотливую и трудолюбивую; не сложивши руки сидела и она: что заработают вдвоем, только у них и есть. А как они умели всем хорошо распоряжаться, то им и ставало на все. Не было у них много платья и ничего лишнего, да и не походили же они на нищих. На Захарии свита хорошая, хотя она и одна, но годилась промежду людей; каждую неделю сорочка на нем белая, не в заплатках, и все прочее, и сапоги, и пояс, и шапка, было как у людей. Васька также имела плахотку, хотя и простенькую, да не дырявую; была и запасочка, и башмаки, и очипок парчовый, хотя уже и очень старенький, еще материн, но годился в праздник надеть и между людей показаться. А уже намиста, или креста не спрашивай: не прожили бы они этого добра, если бы оно вначале было у них; а то как не было, так они и не смогли приобрести его, потому что, я же говорю, хотя и работали, усердно работали, да только что пропитывались, одевались да отапливали себя зимой.
Взявши Захарий деток к себе, говорит Ваське: «Что ж? Будем еще прилежнее работать, чтоб стало на долю детей наших». Вот и принялись работать.
Эге! И Бог благословлял труды их. Где Захарий думал заработать рубль – смотрит: ни отсюда ни оттуда, а набежит ему два. То же самое и у Васьки делается: руки не отдыхают, не управится с работою, да знай денежки получает! И свой, и мужний заработок, все в место, все в место… Хвалят Бога милосердного!
Поднялся Костя на ноги. Видимое дело, что Бог наделил его разумом и что мальчик понятливенький. Захарий, посоветовавшись с женою и видя, что сможет, отдал Костю в науку, в школу к дьячку:
– Пускай, – говорит, – мальчишка приучится письму: кто его знает, что с него будет и к чему Бог приведет?
Мальчишка учился, к разуму доходил, был понятлив, учтив, приветлив ко всякому.
Мелася была утехою для Васьки, а что уж Захарию, так и меры нет! – с рук не спускал ее. И уже, было, хоть как, а найдет лишний грошик, чтоб своей Меласе, как едет из города, либо пряничек, либо бубличек, или хотя что‑нибудь такое привезти. Поднялась на ножки, то и знай что за веретено хватается. Известно, как дитя, не умея еще ничего, напортит матери: и лен рассмычет, и те нитки, что мать напряла, по‑своему переведет, и веретено затеряет, что и не сыщут. Поворчит, бывало, на нее Васька: так, будто что, да и ничего, потому что видит, что девчонка бросается к работе. Вот, как немного уразумела, мать и начала ее учить: как, что работать; так куда! от гребня и не отгонишь; и шить принялась очень изряднехонько.
Нашему Захарию во всем Бог помогал. Не замедлил он разжиться и на лошадь. Другая работа – другой и заработок. Знай, катятся денежки, хотя и небольшие, да всё‑таки из нужды он вышел: на всякий случай лежит у него непочатых рублей с пятьдесят. А этакая сумма и всякому, такому как Захарий, не малая; уже он недалеко стоял и от богатого. Хвалят Бога Захарий и Васька, утешаются деточками своими, а наибольше их послушанием, учтивостью и что до всего доброго усердны, а на злое дело у них и мысли нет и удаляются от всего дурного.
Не бывает на свете добра, чтобы за ним не шла беда! Как бы все человеку было добро да счастье, то он бы забыл Бога и думал бы, что это ему все хорошо не от кого идет, как он сам себе приобретает; а то, что все идет от Божией к нам милости, он бы и не подумал, да надувши губы, так бы и считал, что ему никто, как сам. То вот Господь наш милосердный, как есть многолюбящий нас отец, щадя нас, чтобы мы не забылись или и вовсе не упали, посылает нам беду, какую, по силам нашим, можем перенести, да таки и тут не оставит. Перетерпишь, не прогневавши Создателя своего, он тебя еще и больше наградит.
Так пришлось и нашему Скибе. Его Васька, его добрая жена, что была хозяйка неутомимая, одевала его и Костю и обо всем хлопотала, оставила его на сем свете, проболевши недели две. Похоронил ее Захарий; а что уже убивался и тужил за нею, так и рассказать не можно! Да не меньше того грустил и Костя. Сам над нею читал псалтырь, потому что грамоту уже хорошо знал; да и над гробом ее, через шесть недель, каждый божий день, с утра до вечера, все читал, потому что любил ее как родную мать. Чувствовал все, что она для него сделала: как вскормила, как присматривала, как прибирала его, как одевала, как на все доброе научала, да, вспоминая все это, так и обливался слезами! Припадет на могилу к ней и молится, чтобы милосердный Господь ввел ее в царство свое. Такую молитву от благодарных детей Бог всегда услышит; а таких сострадательных и добрых, как была Васька, Господь и собирает к себе, чтоб не терпели на этом свете, а чтоб там, в царстве, приняли награду за то добро, что творили на сем свете.
Пуще всего беспокоился Скиба о своей Меласе, думая: «Что я с нею буду делать? Как я ее сам, мужчина, доведу на путь? – это женское дело. Что ей? еще двенадцатый годочек; тут ее и учить, тут ее и наставить, чтобы стала на истинном пути, а я что знаю? Еще ж такая красивая! А как станет подрастать, то я, с старостью своею, досмотрю ли ее как надо? Сведут ее с ума, а грех падет на мою душу. Беда, совсем беда! Когда бы, на мое и ее счастье, да знал бы я, кому ее отдать, чтоб ей было там так же хорошо, как и у меня, да чтоб до разума довели ее лучше, чем я могу. Эге! Так где же это найдешь? Где? Молиться Богу: то и не оставит меня, грешного, и сироте счастье откроет. Я твердо верую, что не на погибель Бог послал ее ко мне. Буду же дожидать, что и как Бог повелит».
И молился об этом Захарий утро и вечер. А как Костя поохотился учиться и писать, и цифру на бумаге выкладывать – дьячок же был из бурсаков и таки кое‑что немного такого знал и, видя Костин разум, не за большую плату учил его, вот за этим Костя больше все в школе и находился: то Захарий куда было едет, так и Меласю с собою берет, и она ему как, где и лошадь погоняет, и подле возу посидит, и во всем ему прислуживает, что умеет и сможет.
Купил Захарий сена, только что искошенного, несколько копен, и начал его перевозить; Мелася с ним. Накладет сена на воз и садит наверх Меласю, всегда опрятно одетую, в беленькой рубашечке, плахтинка на ней пристойная, ленточка красивенькая; а тут еще, пока отец складывал сено, так она бегала по лугу, да нарывала цветочков, да и убирала ими головку; как же, бегаючи по лугу, раскраснелась, так теперь сидит на возе, такая хорошенькая, румяная, чернобровая, с долгою косой, личиком беленькая, хоть намалевать, как будто господское дитя!
Захарий идет подле лошади, и где надобно подгоняет ее, и так переходит чрез господское село, версты три от того села, где жил сам, и дорога была ему мимо самых господских ворот. За воротами сидят господа, и дети около них бегают. Захарий, увидев их, снял шапку, поклонился и идет своею дорогой. Не отошел и десяти саженей от господ, как кто‑то кричит на него:
– Мужичок!.. Мужичок!
Захарий оглянулся: что за диво!.. Сам пан, крича, идет к нему, а за ним и барыня; а за нею и дети, подбегая, поспешают с няньками своими.
Захарий, удивляясь, что это такое, остановил лошадь и, снявши шапку, идет навстречу барину. Подошедши, поклонился низко и, знавши – соседское дело, – что барин добрый, спрашивает его:
– А чего изволите, добродию?
Барин расспрашивал Скибу, откуда он, куда ездил, где сена купил? и все, как водится, у неспесивых господ; а затем подошла и барыня и стала расспрашивать Захария, не дочь ли это его и как ее зовут?
Захарий, как не умел хитрить – и для чего б было ему скрывать правду? – и расскажи все, как достались ему эти дети, как он их содержит и как, оставшись вдов, не знает, кому поручить Меласю; и для того он возит ее везде с собою… и все, все начисто рассказал.
А между тем, барские дети, бегая около возу, затрагивают Меласю, а она к ним улыбается – известно, как девчонка маленькая, не разумеющая еще ничего. Барыня все на нее присматривается и начала ее громко хвалить, что какая хорошенькая девчонка! Мелася, это услышавши, застыдилась, наклонила головку и глазки опустила вниз; а глазки такие, что еще у маленькой, а уже видно было, что много наделают бед! Барыня как увидела ее такую, так даже вскрикнула:
– Ах, как она хороша! Это чудо!..
Захарий, рассказавши все, о чем его спрашивали, поклонился господам, пошел к лошади и поехал своею дорогой. А господа как встали, так все смотрели вслед за ними, все хваля и удивляясь, что какая хорошенькая девчонка. Мелася же слышит все, а будто и не слышит, да знай все оглядывается то на дорогу, то на лес, так, куда‑нибудь, да и глянет уже и на господ, да все так, даже пока заехали далеко.
Так и прошло.
А вот дня через два Захарий что‑то работал себе в хате, а Мелася пряла; как вот – рып! в хату… кто же то? Тот барин, что вот это недавно расспрашивал у Захария про Меласю.
Захарий немного было оробел, а далее, знавши, что барин есть добрая и простая душа, и ничего себе! бросился лавку смести, а Мелася схватила коврик и подостлала, чтобы сесть барину.
Барин не погордился ничего: сел и начал Захарию говорить прямо:
– Знаешь, человек добрый, что я тебе скажу?
– А что изволите, добродию? – спросил учтиво Захарий. Вот что говорит барин:
– Твое вдовое дело, ты себе одинок: как тебе учить и досматривать твою, как бишь ее зовут?
– Мелася, добродию! – сказал Захарий, а у самого так сердце и забилось, и думает: «До чего эта речь дойдет?» А Мелася, хотя еще и девчонка была, а тотчас поняла, что это об ней что‑то хотят советоваться: она скорей на печь, да оттуда и прислушивается, а иногда и взглянет оттуда.
Вот барин и говорит:
– Мы‑то с женою, как ты поехал от нас, так мы долгонько разговаривали, что тебе с нею делать; кто ее научит, чему должно; кто ее присмотрит и кто защитит от лихих людей, которые, видя, какая она красивая, так и нападут на нее, как ястребы на голубку, и погубят ее? Кто ее от такой беды убережет?
– Бог, добродию! Он не дал ей пропасть, как она, оставшись сиротою в пустой избе, словно былинка в поле, что вот‑вот беда бы ее постигла, да милосердный Господь послал же меня с женою и нас, грешных, сподобил исполнить его святую волю: присмотреть и вскормить сироток. Тот же Бог, отец наш, не оставит ее и теперь и отвратит от всякого зла.
– Так должно же, приятель, ее учить всему доброму: тогда и она будет понимать, что хорошо и что дурно, и будет знать, чего беречься и удаляться, и чего держаться.
– Правда ваша, добродию, святая правда! Где же мне, при таком моем одиночестве и при моем‑таки достатке, научить ее ремеслу ли какому или что у них по‑девичьему? Стало быть, пускай прядет до какого часу.
– Тебе, человече, и нечем и негде тому ее обучить, чему я думаю. Знаешь что?.. Господи, благослови!.. отдай ее ко мне, в мою семью; жена моя просит тебя о том. Она будет у нас вместо дитяти. У нас только и есть что сынок да дочка; вот дочь охотнее будет учиться, когда и твоя Мелася будет с нею.
Скиба, повесивши голову, стоял и молчал. Что ему говорить, когда у него сердце так и трепещется от радости, что его Мелася, его радость и утеха, будет у добрых господ вместо дочери жить, всему научится, свет ей откроется и сама будет словно барыня! Он, это все рассчитавши, не знал, что ему говорить, как благодарить барина за такую милость. А барин все его уговаривает и говорит:
– Соглашайся, старик! Не отнимай счастья у сироты. Я ей то дам, чего ты, как бы ни хотел, не можешь дать. Я ее научу всему, награжу, повек сделаю счастливой. Когда ж ты этому помешаешь, то смотри, чтобы не было греха на душе твоей!..
Захарий наш и повалился ему в ноги и говорит:
– Можно ли же, чтоб я у своего дитяти, у сироты, отнимал то счастье, которое Бог чрез вас ей посылает? Его святая воля пускай будет с нами, грешными! Делайте, как знаете!..
– Теперь же спросим ее, твою Меласю, – сказал барин, – хочет ли еще она? А вряд ли! Видишь, еще и ничего, а уже плачет.
Старый Скиба бросился к ней, вывел ее; а она, хотя и плача, однако сказала:
– Я не оттого плачу, что не хочу к вам; но мне жаль татуся и братца. Я уже их, может, никогда и не увижу!
– Как это можно! – сказал барин. – Как захочешь, так и будешь их видеть, хотя каждый божий день. Если сама захочешь повидать их, то и поедешь: ты у нас пешком ходить не будешь.
– А грамоте буду учиться? – спросила Мелася, улыбаясь, а слезы таки утирая.
– И грамоту, и всему доброму, чему учатся мои дети. Только старайся сама об себе.
Так говорил барин, приголубливая ее и, поцеловавши в голову, прибавил:
– Поедем со мною; поживи; когда чрез неделю не захочешь жить у нас, то мы тебя и отпустим.
– Хорошо, поеду. Пусть же братец придет.
Не замешкал прибежать и Костя. Как же обрадовался он, когда услышал, что такое счастье встретилось сестре! И барину благодарит, и Скибу просит, чтобы не тужил, и сестре приказывает, чтобы как можно всему училась, чтоб слушала и почитала своих благодетелей.
– Сестра! – говорил он ей. – Не тужи ни о чем. Мы – божия дети. Померли наши родные отец и мать: близки и мы были к тому, чтобы с голоду помереть. Ты просила папы, я полез с примосток поискать, не найду ли тебе хлеба; ты полезла за мною, да и упала на землю. Встать мы уже обое не могли, и пришлось было нам обоим голодною и холодною смертью умирать; но Господь же послал нам этого ангела. Он нас, с покойною своею женою, не оставил, призрел и ведет нас к добру. Бог взял у нас и другую мать. Что бы ты была без нее? Как бы ты в своем сиротстве пробывала? И пан‑отец и я тужили, горевали о тебе, молились Господу милосердному – как вот и есть помощь его святая! Сестра Мелася! Не плачь и не тужи! Это такое счастье тебе Бог невидимо посылает, что нам и во сне не снилось!
– Да я не тужу, – говорила Мелася, обнимая его, – а плачу от радости… Да еще… когда бы вы скорее с пан‑отцом меня проведали!
Обещали ей и ходить, и проведывать часто, и все ей обещали, собрали ее и проводили; а таки не можно было без того, что и Костя всплакнул; а что уже Захарий плакал, так не меньше, как и сама Мелася. Как в последнее обняла его, так насилу ручонки развели… А все не хотела остаться, понимая, какое добро ей делают. Наконец поехала наша Мелася, хоть и в свитке, но в коляске, словно панночка!
Старый Скиба и тужил крепко за Меласею, но благодарил Богу милосердному, что судьба сироты так устроилась. А всё‑таки хотел перед вечером пойти к барину да посмотреть на свою Меласю. Так Костя же сказал:
– Нет, таточка! Не ходите еще сегодня, да и завтра не пойдем. Пускай сестра осмотрится, увидит все, чего она сроду не видывала; она не была между такими людьми, и теперь ей все дико, все не так, как она знает; и, наверное, скучает, а как увидит нас, так и уцепится за нас и ни за что не захочет там оставаться.
– Хорошо, сын; пускай и по‑твоему. Перетерплю и завтра; только не знаю, как то вытерплю!
– А вот как, таточка! Есть ли вам дело или нет, поезжайте в город. Пока воротитесь, вот и вечер, да так и не приметите, как день пройдет.
– Так‑таки и сделаю, – сказал старый Захарий и во весь вечер протолковал и не пустил Костю от себя.
Крепко не желая, поехал Скиба утром в город. Костя и дело ему нашел, то того купить, то‑то у человека взять, для того чтобы он промедлил весь день в городе.
Сумерками воротился он домой, послал за Костей; поужинали или нет, скорее спать. А ведь же и не спит наш старый: его и сон не берет! Пропели первые петухи, а уже он и вскочил: уже бы и запрягать, и бежать до Меласи.
Костя начал его уговаривать, что «еще, говорит, самая глухая полночь», так куда! наш старик так расходился, что ну! «И пока, – говорит, – доедем, то и день будет»; да и господа, он знает, очень рано, о полночи встают, и все такое, чтоб непременно тотчас ехать; и посылает Костю запрягать, и сердится, что он такой непроворный… Сяк‑так собрались, выехали только что еще начало светать. Приехали. Так что ж?.. В барском дворе и ворота замкнуты, и все калиточки заперты; некуда ни войти, ни влезть, и все во дворе наповал спят. Нечего им делать; взъехали к человеку и дождались, пока ворота отперли. Тогда пошли во двор.
Не успели войти в барские хоромы, как вот бежит к ним барышня… да, так и повисла на шею старому Скибе и обливает его слезами… Тот отступается, она к нему:
– Таточка, голубчик! Ты от меня отрекаешься?..
Когда же рассмотрели: так это их Мелася!.. И таки именно Мелася, только уже убрана совсем не так, как была: и платье на ней хорошее, красное, да с цветочками, и головка уже острижена, и косички, как и у барышень, что болтаются и мотаются; и таки и прибрана совсем лучше, чем все дворовые девки.
Старый Скиба, как только мог выцеловавши свою Меласю, отдал ее брату, а сам, сложивши руки, глядел на нее, а потом говорит:
– Я уже к тебе боюсь и приступить. Ты ли это, мое дитя, или не ты? Видишь, какая ты пышная!
– Да я же, таточка, лебедок! Я таки ваша Мелася, как и была, все одинакова! Вот видите, как меня нарядили, что я ещё и сама себя не понимаю. О! что мне здесь, татуся, и ты, братец, хорошо да прехорошо! Вот ото так убрали; когда же бы вы видели, чем меня кормят, на чем я сплю, какие мне платья еще шьют, так и во сне нельзя того увидеть!..
– Хвали за то Бога, – сказал старик, – и на всякий час благодари и молись ему за своих благодетелей!..
– А что наибольше всего, – переплакавши, Костя уже мог сказать, – делай все то, что им угодно. Учись, сестра, как можно, учись всему тому, чему будут тебя учить. И делай так, чтоб не только не было на душе греха да чтоб ты достойна была той милости от Бога, которую он на тебя, бедную сироту, посылает чрез этих добрых господ!
Да и много кое‑чего разумного говорили и Костя, и таки сам Захарий; все наставляли Меласю, а она все им хвалилась, как господа любят ее, и жалуют, и всем снабжают.
Как тут и вошли барин и барыня, которые прислушивались, что будут они между собою разговаривать. Вот как вошли и стали их разумные речи хвалить; хвалили особенно и Костю, что был уже паренёк важненький – уже ему был шестнадцатый год, да рост выгнал его, так что думать можно было, что ему еще и больше; он был себе красивенький, ловко одевался, и платье на нем опрятное, и был себе учтивенький и на разумные речи боек. Вот господа его и полюбили, разговаривали с ним про все умное, и во всем его хвалили. Потом велели Меласе попотчивать своих гостей… Батюшки, чего там ни подавали! Известно, как водится у господ!
Погостивши там до полудня, надо было и домой собираться. Барыня и дала Меласе, чтоб подарила, будто от себя, Косте платок на шею, бумажный красный да хороший; а старому Захарию – пояс добрый. Да тут же барыня и сказала:
– Когда будешь, Мелася, хорошо учиться и будешь послушна, то и всякий раз буду тебе давать, чем наделять твоих родных; и вам, – говорит, – буду во всем помогать, в чем вам нужда будет, лишь бы она добрая была.
Мелася бросилась целовать руки ее, а Захарий, благодаря, осмелился, да и говорит:
– А наибольше вам, добродийка, за то благодарю, что Мелася и у вас Мелася. Будьте ласковы, не перекрещивайте ее на панское имя! Пусть остается так, как и в веру вступила: Мелася да Мелася!
– Не бойся, старичок! – сказала барыня, – я и сама не люблю переменять имена. Пусть остается повек Меласею, чтобы иногда не забыла, из какого она роду, и чтобы не загордилась.
С тем наши и пошли. Земли под собою не чувствуют, что Меласе случилось такое счастье и что господа и к ним ласковы и милостивы.
Этого и рассказывать не нужно, что Захарий и Костя очень часто наведывали Меласю и при всяком посещении все больше видели, что господа всегда одинаково добры к ней, любят ее и заботятся об ней. И Мелася же все хорошо делала: грамоту поняла как раз и скоро начала читать церковное, а там и гражданское; а писала так, что и в волостном правлении так не умели, как она черкнет: ровно да меленько, точно, как маком насыпано. Кроме того, что Богу научена была молиться хорошо и все по книжкам, а то и цифрам научилась; про всякие государства знала, умела цветочки малевать как живые. Да чего она только ни знала! Какой же у неё был голосочек, ну словно как гусли играют, так господа заставляли ее при себе петь разные свои песни, а особливо любили слушать, как она пела следующую песню, которой не могла без того кончить, чтобы и самой не заплакать.

Кудрявая березонька
Сама соби в поли.
Ой, тяжко ій, сердешненькій,
В такій лыхій доли!

* * *

Вси нывоньк дробен дощик
Гаразд окропляе,
На зелену ж березоньку
Краплины не мае.

* * *

Сонце з верху прыпекае,
Сухий витер сушыт;
Нихто ж то об березоньци,
Нихто и не потужит.

* * *

Роспустыла лыстя свое,
Росочки зибрала;
Покропила кориньячко –
Здоровиша стала.

* * *

От‑так бидна сыриточка
Меж людей маячыть!
Кругом іи усе люды,
А іи не бачат.

* * *

Нихто не зна сердешной,
Нихто не прыголубыт:
Всих у счасти вона бачыт,
Сама ж свитом нудыт!

* * *

Сегодня лыко, завтра горе
А з кым раздилыты?..
Не даете мини люды,
Гаразд потужыты.

* * *

Зщемлю ж крипко свое сердце…
Слизами розжывуся!
Тилки мини и порадонькы,
Як плачу, та журюся.

Часто с господами проезживалась Мелася, а иногда приезжала к Захарию и брату; и уже было, без гостинцев никогда не приедет. Барыня сама ей даст чего‑нибудь и скажет:
– На, Мелася; поедешь к своим, так отвези им гостинцы.
А дворовые все любили ее за то, что очень добрая была ко всем. Ни против кого не гордилась и не заставляла, чтоб кто‑нибудь ей что сделал; сама прежде всех бросится и еще за другого дело исправит. Ещё и любила, когда начнут ее расспрашивать, как она жила в мужичестве, как пряла, мазала, мыла, как лошадь погоняла; все, было, не стыдясь, рассказывает. А такая жалостливая была ко всем: когда кто, бывало, провинится или и с умысла беду сделает, что уже непременно должно наказать, без чего и не можно; то тут она бросится к барыне и к барину, и просит, и молит, и руки им целует, и уже без того не отойдет, что выпросит да выпросит. Все в дворе были ей благодарны, и молили за нее Бога, и любили больше, чем самую барышню, которая немного сердитенькая была; известно, от роскоши нежная была себе.
Что вдвоем, Скиба с Костей, ходили к Меласе, а то и сам Костя бегал к сестре всегда в такое время, как она свободна была. Когда придет к ней, то и пойдут в сад, и сядут в беседке; тут Мелася и читает ему всякие разумные книги, а Костя, слушая, как что доброе заметит, то и сохраняет на душе, чтоб по тому и поступать. Потом и сам принялся за гражданское. Только сестра ему показала, он тотчас понял и недолго как уже и сам читал. То сестра и дает ему книжек в дом, да не таких книжек, пустомельных, что теперь много завелось – нет, он их не терпел, – а таких, где всякие науки и премудрости написаны; таких было наберет, да и читает, и вытверживает, и выписывает ради себя, что нужно.
Да и молодец же был, так‑так! На все село! Уже ему и девятнадцатый год, а его нигде в худом деле не слышно было, только что добрая слава о нем шла. Парубки его уважали и все с него перенимали. Старики детям показывали на него, что хоть и сирота, а какой‑то он разумный, тихий и учтивый детина! А что уже девки, так ну! И снился он им каждой, потому что был красивый, а как подрос, так еще стал пригожее! Усы подбривал: узенькие, черные, как соболь, да на белом лице, да при румяных щеках: так настоящее как есть то картинка! Брови, как на снурочку, а глаза черные, быстрые, да как поведет ими на какую девку, так, не бойся, не усидит, побежит за ним! А что уже балагур, да с приговорками, да все с разумными и все к делу, так только его одного и слушал бы!
Какие были в селе красивейшие и богатейшие девки, те все ожидали, вот‑вот придут от Кости старосты. Не одна из них обещалась поститься двенадцать пятниц и до вечера не есть ничего, лишь бы Костя ее взял; не одна тихонько от матери по пятницам пряла на свечку, чтоб Костя ее взял… а Костя – и оввва! – и не внимает. Ходит около них, шапка набекрень, трубка в зубах, руки заложит в карман, да только, будто бы нехотя, оглянется туда, где услышит, что про него говорят. Так что же? Глянул чрез плечо, поднявши вверх левый ус, и нужды ему нет; мигнул и не смотрит ни на одну, как бы ни была хороша из них которая.
Станет, было, ему Захарий говорить:
– Женился бы ты, сын! Слава тебе господи, тебе уже девятнадцатый год: пора стать хозяином, и мою старость взвеселил бы тем, что ты уже доплыл до берега и дошел, как и все добрые люди. Пускай уже Мелася идет, как ей Бог даст и как с нею господа сделают. Сказано: «Отрезана скиба от нашего хлеба», – а мы свое будем думать. Мало ли девок, что я и вижу, как они вьются около тебя и в глаза тебе заглядывают; когда б умели – приворожили бы тебя к себе. Избери какую угодно. Уж я знаю, что тебе тыквы не поднесут, хотя бы и у Дениса Крутопляса. Вот у него‑то девка бойкая, так‑так! На все село! А? Говори: коли тее то и тее, и зробим тее.
– Тата! – сказал на это Костя, – вот послушайте меня, что я вам скажу: ну, пожалуй, я женюсь, стану хозяином, буду хлеб работать, благодаря прежде всего Богу милосердному, а потом вам, именно как отцу родному, что беспокоились обо мне и награждаете меня немалым имуществом. Вот я и буду жить, чтоб с голоду не умереть… Не так оно должно быть, таточка! Кому милосердный Бог открыл свет чрез грамоту да через свой разум, тому должно жить на свете за тем, чтобы какое добро делать для других: услуживать ли в чем, совет ли подать какой, хлопотать ли о ком где да что за нужда, хотя и беду какую перенести, хоть и пострадать за кого, чтоб я не даром жил на свете! Ох, таточка! Что‑то мне желается такое что‑нибудь сделать, чтоб от того была польза либо бедному или и всему нашему селу; да готов бы душу свою положить, лишь бы сделать что полезное! Такие мысли как возьмут меня, так тут у меня в груди как будто что кипит; а сердце, так и слышу, как колотится! Мысль, что я таки дождусь до своего, нападу на то, чего так крепко желаю, не оставляет меня; а затем не хочу и одружиться (жениться), не хочу чужого века заедать. А то, пожалуй, есть девки и бойкие, и важные; пальцем кивну, так десятками побегут за мной, куда захочу. Цур им! Пускай ищут своего, а я буду ожидать своего.
То Захарий, слушая такое, махнет рукою, да и скажет:
– Как себе знаешь, сын! Ты письменный, грамотный, а я темный; я и не понимаю тебя.
Тут же от отца достается Косте, чтоб женился; а тут, как придет к сестре, увидят господа и нападут на него:
– Женишься, Костя, женишься! На свадьбу мы тебе поможем. Бери, какую хочешь и у нас девушку из дворовых; самой лучшей не пожалеем, без вывода отдадим. – Да, шутки ради, и покличут: – Девушки! идите все сюда… Выбирай, Костя, какую хочешь!
И набегут Матрешки, Пелажки, Наташки, Парашки, Дуняшки, сколько их там будет во дворе; вылезет и Стёха, что еще при старых господах соусники перемывала, все думая, не понравится ли она ему? Станут все перед Костею… Та гребень своею косой подтопыривает, чтоб еще повыше стоял; или другая с ножки на ножку переступает, чтоб он повидел, что она в красных башмачках и в беленьких чулочках; та косынку свою обсмыкивает, чтобы пристойнее лежала; та фартушком играет и не смотрит никуда, будто ей и нужды нет, а щеки же, как жар; иная, наклонившись за других, глазами быстро – как не съест! – смотрит на Костю, чтоб, гм! Догадался… Да и раз сказать всего не можно, чего они там ни делали, чтоб Костю взманить и чтоб он из них выбрал… А господа, смотря на это, утешаются и хохочут.
Костя же стоит себе, словно как в лесу, и ему нужды нет ни до кого. Пересмотревши эту комедию, поблагодарит господам за их милость, что об нем стараются, поклонится и скажет: «Еще, до которого часу, подожду».
Мелася себе знай нападает на братца, чтоб женился. Женился да женился!..
– Вот я тебе найду невесту, что мне благодарить будешь. Возьми мою приятельницу, Марфушу. Что за предобрая душа! И разумная, и к работе прилежная; она все знает по мужичеству, еще не забыла. А что любит меня, так и господи! Да и я ее крепко люблю; не съем, не изопью ничего без нее, и не засну, когда она подле меня не ляжет… Она и тебя, братец, любит, крепко любит и признавалась мне, что когда бы, говорит – твой братец меня взял, то я повек была бы счастлива… Возьми ее, братец, соколик! И тебе будет хорошо! И мне очень бы хотелось, что моя приятельница будет мне невесткой.
– Пускай, сестра, после, – скажет было Костя да и свернет на другое что‑нибудь.
Частехонько, как Мелася с Костей сядут, то и Марфуша с ними. И так‑то уже она перед ним и балы точит, и франтит, чтобы Костя выбрал ее. А Костя – кто его знает, что он думал? Сидит было против нее, смотрит на нее, задумается, потом вздохнет, топнет ногою и начнет по комнате молча ходить.
Что год, то господа все больше любили Меласю; и, хотя ей был еще шестнадцатый год, но она у барыни своей была везде. Все кладовые, все погреба, амбары, все у нее было на руках и от всего ключи у нее. Она и за девками смотрела, она все выдавала и все записывала, везде она одна; барыня мало чего и знала: все на ней было. Делала же все она порядком, ничего не пропадало, и никто на нее не плакался, а все, двором, любили ее. А что уже покупать для барыни и для ради барышни, да хотя бы и для самого барина, так такая усердная была! Что только лишь кто скажет, вот то и то надо купить, то уже Мелася и бегает, и собирается, и надо ехать, и скорее купить; всякое дело оставит да едет в город. А что уже купит, так самое наилучшее; а дешево, так как уже никто так не купит… Может, умела хорошо торговаться?..
Да, нет! Тут не то. Вот как это делалось.
В городе был купец и торговал всякими товарами; чего только господам нужно, все у него было, все к нему относились. А через это был себе крепко богат: имел в городе два дома и свои лавки, да все же каменное. Пять приказчиков ездили по ярмаркам и знай деньги к нему свозили. Жил он со всеми ласково: господа его любили и знакомились с ним; а простой народ почитал и уважал его. Жена его была славная хозяйка и в доме все содержала на порядках. Хоть всякий день, то они рады были гостям; было из чего потчивать. Раздавал и на бедность; помогал знатною суммою денег на новостроящуюся церковь; для другой купил колокол во сто пудов, а к третьей сделал каменную ограду.
Одним‑один был у них сынок, Антон Васильевич. Не откатилось, по пословице, яблочко от яблони. Такой же был и богобоязливый, и честный, и разумный, и тихий, как и отец. Красив – да, красив! – и все было сидит в лавке да книжки читает. И как отец изверил ему весь торг, так он, было, из лавки и не выходит; а еще наибольше, только что пообедает, тотчас и спешит в лавку; схватил книжку в руки и, развернувши, чуть ли не верхом вниз, держит перед собою, а сам глаз не сведет с дороги, что видно, как кто в город въезжает. Когда же увидит, что едет бричка, которую он уже хорошо знал, то он уж и сам не свой… И прилавок счищает, и всякий товар приготовляет, и сам не знает, за что взяться, пока не вбегут в лавку две молоденькие, точно барышни. Одна из них, поклонилась ли или часто и нет, тотчас и говорит:
– Торгуй же, Мелася, здесь свое, а я пойду за своим делом. Мелася, хотя вскочила в лавку и веселенькая, а только через порог, то и покраснела и ни слова не выговорит; а Антон Васильевич себе стоит, смотрит на нее и спросил бы ее, так забыл, как люди говорят! Насилу Мелася спохватится и скажет:
– Есть ли у вас… Антон Васильевич… то… вот и забыла!.. Постойте, вспомню…
– Я же вас просил, сударыня! – скажет Антон Васильевич, – чтоб вы мне сказали, как вас величать. Вы меня и по отчеству называете, а я не знаю как…
– Я же вам сказала, что я не сударыня, а только Мелася, и мне никакого больше величания не нужно. Вы все думаете, что я барышня, а я отроду мужичка, прозываюсь Скибина; только что воспитанница барыни и закупаю ей все…
Вот так они то о сем то о том и разговаривают, пока не придет к ним Марфуша (это она‑то всегда с Меласею ездила) да и напомнит, что уже пора ехать; а то без нее та не покупает, тот не продает: только что разговаривают себе да весело посматривают один на одного. Как ни напомнит им Марфуша, тогда Мелася и вспомнит, чего ей нужно; а Антон Васильевич подает ей что ни наилучшего товару и цену возьмет самую последнюю, без всякого барыша.
Ага! Так затем‑то Мелася и любила ездить покупать, что Антон Васильевич ей уступал дешево? Да, может…
Так‑то они себе вдвоем сначала разговаривали, что ни о том и ни о сем и вовсе ни об чем; а потом далее‑далее, уже и много кое о чем поразговорились.
Раз Антон Васильевич начал хвалиться Меласе, что он уже думает жениться.
– Наметил я, – говорит, – себе у одной барыни воспитанницу, красивенькую да разумненькую, так, что и меры нет! Она у нее и закупщица, и экономка, и все; и если бы только она пошла за меня, то я был бы самый счастливый человек на свете…
Мелася, это слушая, господи, как краснела, стыдилась и не знала, куда деваться. Ушла бы из лавки, так Марфуши нет, и та ее не сыщет. Нечего делать: стоит, склонивши голову, молчит да платочек, что в руках держала, все вертела да вертела, даже в кусочки изорвала.
Как вот, на ее счастье, вбежала Марфуша и спрашивает:
– А что, Мелася, ты все купила? Пора уже ехать.
– Вот тотчас, только отмеряют. Меряйте же…
Так говорит Мелася, сама не зная, что, сколько и для чего мерять.
Не лучший же был и Антон Васильевич. Схватил какой‑то остаток, что лежал перед ним, да и давай мерять!.. Знай меряет да считает; уже аршин десять намерил, а все считает: четыре, четыре… да опять: четыре… А Мелася вынула, сколько захватила мелочи, да и складывает перед ним и говорит:
– Давайте же сдачу.
А Марфуша так за бока и хватается: так хохочет с них. Что будет дальше с таким народом? Были когда‑то и мы такие! Когда вспомнят и про меня мои бывшие тогда Меласи – не дадут мне солгать!
Не десять раз с таким предложением приставал Антон Васильевич к Меласе, даже пока – и то уже через Марфушу – добился до своего, что она сказала:
– Как, – говорит, – моя благодетельница захочет, так… я и поступлю… взяв благословение у моего батюшки, что для меня более еще чем родной… да еще… чтоб и ваши не сказали чего: я ж говорю, что я ни что больше как мужичка и брат у меня простой.
Антон Васильевич даже побожился.
– Что? – говорит, – и батюшка и матушка слышали про вас все хорошее; уже и видели вас и сколько раз, полюбили и благословляют меня; и вот‑вот я с батюшкою приеду к вашим благодетелям за добрым словом и за моим счастьем…
Вот они, так потолковавши, и положили на мере.
Это делалось в осень. Как вот объявлен набор. У Захария был брат, Назар Скиба, и, хотя имел пятерых сыновей, да, на беду ему, старший горбатый и хромой, меньшие ж три очень малого росту, да худые, да пьющие, как будто в какой болезни: так были себе с малых лет. Один только со всей семьи, подстарший, Терешко, был парень годный, здоровый и хорошего росту. Так, что же? Женился себе и уже прижил двух мальчиков и девочку; так вот ревизская сказка и велика; шутка: с отцом и маленькими мальчиками, по словам писаря, «осьмидушная!»
Как пришла в это село бумага, чтоб столько и столько рекрут пос тавить, то и собралась сходка, а наибольше приползли старики великосемейные, чтоб послушать, на кого очередь падет. С ними пришел и Назар Скиба, боясь не знать, что громада положит, и боясь узнать о своей беде; затем был тут, но прятался за всеми.
Как только писарь начитал: «Назар Скиба, осьмидушный», – так старики и зашумели:
– Так вот же вам и рекрут. Чего же больше? Ведь же осьмидушный? С Скибы, с Назара рекрута.
Да тут кричат, а тут скорее и подают писарю руки, чтоб подписывался за них, потому что уже, по их расчету, пора и обедать.
Славно наделали! Не рассмотрели дела, не рассудили ничего – утопили всю семью… Как‑то кусок в горло пойдет! Или, может, и ничего? Да так‑таки пускай другой и страдает, лишь бы у меня не болело!
Услышавши, Назар вылез из‑за кучки и стал, кланяясь, просить, не можно ли бы его помиловать на сей год, потому что некого отдать, только что Терешка…
– Так что ж? И Терешка. Не какое свято твой Терешка!
Так сказала рыжая борода, с плешивою головой; да как был он из самых богатых, так за ним и все потянули. Еще‑таки отозвался Назар и говорит:
– При ком я останусь, когда лишусь Терешка?
Так и не дали ему слова сказать. Зашумели, закричали на него; он и замолчал; и как видит, что совсем беда, бросился скорее к брату Захарию, потому что знал, что тот умел разумнее говорить и что иногда громада уважала его. Через превеликую силу добрел он до брата – и не может слова сказать. Сяк‑так вымолвил:
– Кажется, Терешка… в солдаты…
Затрясся Захарий; подумал; тотчас собрался и говорит Косте:
– Иди со мною, сын. Это беда! Надо их просить. Скажем по слову, не умолим ли их?
Вот вдвоем и поспешают к ратуше.
Старик Назар добрел до дому. Терешко что‑то работал в хате, а жена его около детей хлопотала. А прочие сыновья, известно, как слабые да тощие, не очень хватались за работу и лежали, кто на печи, кто на лавке, а иной и на гумне, да не молотил, а храпел в соломе.
Еще ж только Назар вошел в хату, уже Терешкова жена и накинула глазом, что старик что‑то не то; вот она и стала примечать за ним. Старику же уж ни до чего дела нет; скорее приклонился к уху Терешка да и шепчет:
– Или забеги куда‑нибудь, или что: тебя назначили в привод. Господи милостивый!.. Терешко стал как мертвый… бледный‑бледный, и глаза ему закатились! Как работал что‑то долотом, так и выпустил его из рук… Потом перекрестился, взял шапку, оделся и говорит:
– Нет, тата, не хочу бездельничать, пойду сам… Иди, тата, со мною, не покидай меня.
Вот и пошли, а куда, и не сказали.
Так что ж то женщины? Или такая уже в них душа, или что другое, что тотчас поймут все!.. Нам еще должно растолковать, рассказать, что к чему и как бы то сделать; женщина же только услышала, что глянула, и уже знает, что куда и для чего все идет. Вот и тут так. Никто Терешковой жене и не сказал, какая беда их постигла: она тотчас догадалась, все поняла и, не думая долго, знала, что ей делать в таком горе… Схвативши деточек, побежала себе к ратуше, как будто кто ей сказал, что там все дело.
Захарий с Костею прежде всех добежали. И как Захарий знал, как водится, что кто громче говорит да покрывает всех, так того и слушают. Вот он думал и теперь запугать их грозою; вошедши, и прикрикнул:
– Что это вы, панове‑громада, тут наделали? В своем ли вы уме? Где ваша правда? Где ваш толк? Как‑таки можно на Назарову семью положить рекрута? Так это, стало быть, пускай старик и молодые маленькие попухнут с голоду, потому что некому будет их пропитать! Вот это славно!.. А нуте‑ка, на кого там следует, кроме братовой семьи?
– Следует же, Лукьянович, что Назарова сказка осьмидушная, – сказал один из стариков, у кого была сказка десятидушная.
– Говори, голова, осьмидушная! Так, когда же семь не стоят ничего доброго: старик, да калека, немощные, да маленькие. Вот такая сказка!
Так говорил Захарий, всё‑таки думая, что он их переспорит. Как же подняли все крик в один голос:
– А нам что за нужда! Нам велят. Вот сказка большая, и бери с Назара…
– Так вывезите же меня прежде всего, за живота, вот туда, в провал, чтоб я не терпел беды и не видел бы, как моя кровь, мои болящие сыновья, да маленькие внуки, будут страдать и пухнуть от голоду и умирать не своею смертью!
Так говорил, горько плача, Назар, отец Терешков. Потом как бросится перед ними на колени, упал к ногам головы и богатейших стариков, каждому целует ноги и жалобно просит:
– Не осиротите моей старости! Не отрезывайте у меня правой руки! Хвалю Бога, пять сыновей имею; да что же с них, когда они немощные, не смогут, не пропитают и себя, не то чтобы меня, с калекою и со внуками! Вы будете душегубцы и мои, и вот этих сирот…
– Батюшки, голубчики! – отозвалась жена Терешкова, вбежав в ратушу, как бы не в своем уме. Маленькую девчонку на руках несла, а двух мальчиков, один по осьмому, а другой по седьмому году, ввела за собой и бросилась к ногам стариков; а на нее глядя, и мальчики приняли да жалко плачут, а женщина просит:
– Батюшки, голубчики, соколики! Громада честная, и ты, пан голова! Что это вы хотите со мною сделать? На что мне свет завязываете? Лучше разом побейте вот этих детей! Куда я с ними денусь? Кто их пропитает и на разум наставит? Кто отца старого прокормит, и кто оплатит за него подати? Сыны? Так тот калека, а те – от ветру валятся; а эти, маленькие крошки, что только свет божий начали разуметь, да уже пришлось им и горе терпеть! Прошу и молю вас: лучше мне смерти причините, а мужа оставьте: он их пропитает и лучше присмотрит, чем я. Да знаю, что и я скоро свалюсь… Не грех ли вам тогда будет? Боитесь ли вы Бога милосердного? Вспомните, что и вам надо умирать! Как вы будете отвечать, что столько душ разом погубляете…
И что‑то, господи милостивый! – как‑то она жалобно просила, да горько, от сердца, плакала!.. А тут с другой стороны, старый, седой, как молоко, человек, от горя совсем изнемогший, тоже на коленях стоит и землю смочил слезами, да просит, как женщина за плачем переставала говорить. А тут мальчики себе знай кланяются в ноги да тоже просят; старшенький говорит:
– Не берите у нас тату! Мы пропадем без него, и мать, и дедуся!.. Пускай я выросту, так я пойду за него…
А меньший перервал его и говорит, пришептывая как дитя:
– Пока еще братец вырастет, я теперь охотою пойду в москали, только тату отпустите.
И много там такого было, что рассказывать душа болит. А старики что? Таки ничего. Сидят себе надувшись, да палочками землю ковыряют, и не очувствуются, потому что как Терешка освободить, так должно будет из них у кого из семьи рекрута назначить. Что им за дело? Хотя всю семью погубить, лишь бы своих защитить.
Как вот голова не вытерпел; видно, печенки под сердце подступили и ему крепко уже хотелось обедать; вот он и закомандовал:
– Да полно же, полно! И до вечера всего не переслушаешь. Десятские! берите Терешка!
Господи милостивый! Старый Назар так и упал бесчувственный; жена как бросится на Терешка, так и обвилась около него и уже кричит, а не плачет. Сыночки цепляются за отца, выхватывают от десятских его руки, ноги, всего его заслоняют, десятские безжалостно их отпихивают, хотят Терешку связать руки… Плач, крик, рыдание!.. страсть одна!
Костя стоял особо от всех да только смотрел на все, что тут творится, а сам бледен как полотно… Видит, что всему конец; перекрестился, подошел к Терешку и, одним взмахом руки далеко отшвырнув от него десятских, взял его за руку и, отдавая жене, сказал:
– Возьми, сестра, детского отца. Живите себе! А сам подошел к управляющему голове и сказал:
– Я иду за него охотою: отпустите его!..
Да с тем словом бросился к ногам Захария, обнял их крепко и твердым голосом сказал:
– Отец мой родной! Не помешай мне в этом деле!.. Благослови меня на новую жизнь!
– Что… что это ты, сын, задумал?.. – едва ли мог проговорить Захарий, да, не могши устоять, присел на лавку.
– Хочу долг свой отдать, – сказал Костя также бодро, – как вы меня пожалели, от видимой смерти освободили, так я теперь хочу их защитить. Иду за него охотою служить Богу и государю. Не препятствуй мне, тата; благослови меня.
– На то же ли я тебя призрел и вскормил, чтобы ты меня, при старости, на краю гроба, покинул без всякой помощи, как былинку в поле, на все горести и печали? – говорил Захарий и плакал.
Какой бы бесчувственный мог равнодушно смотреть на старика, от истинной горести плачущего кровавыми слезами?.. Из‑за таких слез Захарий еще говорил:
– Взгляни на Бога! Побойся его и за то добро, которое я, может, думал сделать тебе, не отдавая нестерпимым горям! Ты меня живого кладешь в могилу! Ты мое сердце рвешь на части!.. Грех тебе!
– Нет мне, тата, никакого греха.
Так говорил во весь голос Костя. Старики же все так и обступили их, и слушают, что с них будет. Терешко же стоит словно деревянный, не понимая ничего, что делается тут. Жена его упала перед образами на колени и мальчиков своих поставила; и, не зная, чего ей желать, только смотрит на святые иконы и не может выговорить ни слова. Мальчики, тоже не зная, что делать, кладут себе поклоны!
Ангелы святые верно здесь летали и радовались, видя тут происходящее!
Костя же продолжает свое:
– Нет мне тут никакого греха. Ты избавил меня от смерти не для себя, а для мира Божьего, для всех людей. Как же я, видя, что могу избавить этих детей от сиротчества и от такой смерти, от какой меня избавили, как бы я только смотрел на это и не помог бы им? Я одинок: никто чрез меня не пострадает, а Терешко загрустился бы, оставив семью… Семья – дело великое!
– А про меня, про мое сиротство в старости, про мои немощи ничего не подумаешь? – сказал горький старик.
– Бог свидетель, что, оставляя вас, сердце мое точно решится тупым ножом и к тому еще раскаленным! Жаль мне вас! – сказал Костя и поспешил стереть слезу с глаз. Потом так же твердо продолжал:
– Не одни вы, тата, остаетесь. Добрые дела с нами, сиротами, и с другими призовут на вас милость Божию. К тому же сестра моя, Мелася, уже в таких летах, что вот‑вот выйдет за хорошего человека. Вот вам и сын будет; они вас присмотрят и не доведут вас потерпеть никакой беды. А вот же и еще. Терешко, иди сюда. Я иду на труд, на нужду и – воля Божия! – может быть, и на смерть! За это дай мне на дорогу одно только спокойствие; больше мне ничего не надо. Прими моего отца, мою радость; прими его на свои руки. Уважай его, береги, не доведи его ни до какой нужды…
– Костя, мой милый, утеха моя! – стал его старик еще обнимать да просит:
– Одумайся, что это ты делаешь? На какое мучение идешь? После раскаешься, будешь и на меня жалеть…
– Отец! Я не ветер какой, я не мальчик. Я разумею, на какое великое, на святое дело иду. Иду за брата, за его деточек; иду за тебя, таточка! Бог, видя мое дело, тебя не оставит и наградит. Иду за весь мир христианский; готов кровь проливать. Убьют меня – заменю тем какого доброго человека; а мне, по такой смерти, Бог царство даст, как мученику!.. Нет, тата, не держи меня. Если послушаю тебя, останусь с тобою; каково ж тебе будет смотреть на этих сироточек? Пусть не пропадут они: мы их возьмем; но им отца, а матери их мужа не возвратим.
И что‑то ему много такого разумного говорил, что уже Захарий не знал, что и отвечать ему. Всплакнул горько, поднял руки к Богу, помолился усердно и сказал:
– Бог милосердный, сохранивший тебя от явной смерти для этого часу и давший тебе такую добрую душу, тот с небес, видя твое желание, да благословит тебя рукою меня грешного.
Потом, обняв его крепко, заплакал сильно и сказал:
– Горько мне… и радостно!.. Служи, сын! Верю и надеюсь, что за такое дело Бог тебя не оставит!
– Бозя! Не оставь моего дядю, Костю! – услышали тут же крикнувшего меньшого мальчика и поднявшего ручонки свои к Богу. За ним и старшенький, и мать, и Терешко бросились класть земные поклоны и молить Бога, чтобы не оставил своею милостью защитника их. Старый Назар, все молившийся на коленях, не вставая, приполз к ногам Кости. Тот поднял его, и обнялись себе. Назар долго ему смотрел в глаза, все держа за руки, потом сказал:
– Человек ли ты? Нет, ты ангел, посланный Богом спасти нас.
И много‑много благодарил его, что возвратил его на свет божий! Нельзя того ни рассказать, ни написать, что там было! Какая благодарность Косте! Какая молитва за него!.. А он же то: веселенький, довольный, будто какое счастье нашел; всех целует, всех просит, чтоб присматривали за отцом его; бросится к нему, станет его утешать, чтоб не тужил за ним, чтоб не жалел на него, да все такими разумными словами, что даже довел до того, что старик сказал:
– Теперь я и сам вижу, что ты очень великое и доброе дело сделал! Я уже не тужу, а прошу Бога, чтоб тебя сохранил и дал бы мне еще повидать тебя!
– И увидите, и порадуетесь обо мне. Будем еще и в счастье жить, – говорил Костя и всем распоряжал, что было его: то дарил кому, то отцу оставлял на его нужды; все сбывал, а сам, как будто на радость какую, собирался – проворненький, веселенький, даже бегает.
Голова не приказал его ковать в железа, хотя он и рекрут был: тогда еще было такое обыкновение. Голова рассудил‑таки, что такой не уйдет и что надо дать ему свободу и время, чтоб устроил все в хозяйстве. Вот Костя и был в доме; а туда, кроме Назаровой семьи, смотревшей на Костю, как на избавителя своего, сошлись все родные и знакомые. И чего ж не сложили ему? И денег немало, и холста, и платков, все то ему на дорогу: так Костя ничего же и не берет.
– Не нужно мне, – говорит, – ничего. Мне не так, как вам: мне все будет государево!
Вы же думаете, что Костя без всякой печали шел на службу? Куда! Уж разве очень запрячется от всех, чтобы никто‑никто его не увидел и не заметил ничего, так тут только остановится, задумается: потом руки сцепит, вздохнет, поднимет глаза к Богу, как будто и слезинка в глазе покажется: он поскорее оботрет ее, перекрестится и, сделавши веселое лицо, бежит ко всем, как ничего не было и бросится к Терешковым детям, и станет ласкать их… Что у него за мысли были, что за скорбь? – неизвестно.
Управившись дома и распорядившись, что нужно, пошли к Меласе объявить и – проститься с нею. Что уже там было, и не приведи господи! Сначала она не поверила и приняла за шутку, потому что Костя, с шуткою пополам, сказал ей о своем намерении; но когда увидела Захария плачущего и других родных, пришедших тут, так и упала как неживая. Насилу привели ее в чувство, брызгали на нее водою. Она все и просила, и молила брата, и к ногам его, плачучи, припадала, чтоб раздумал и воротился. Чего‑то она ни делала, чтоб его умолить!
– Когда, – говорит, – деньги нужно положить на выкуп тебя, то вот мои все, вот двести рублей, что барыня надарила… вот мои серьги, перстни, платочки… Всего лишусь, все отдам, чтобы тебя если можно выкупить.
– Нет, сестра, – говорит Костя, – у солдата непродажная душа. Нет той цены, чтобы за него заплатить. Да чего ты тужишь? Я говорил тебе, что мы – «Божии дети» – не будем оставлены. Ты же иди за Антона Васильевича; живите счастливо, а обо мне не убивайтесь. И не очувствуемся, как я свой срок выслужу, ворочусь и буду твоих детей учить и помогать им.
Расслушав, по какой причине Костя идет в солдаты, барин, подумавши, сказал:
– Великое дело твое, Костя! Бог и тебя сохранит, как ты захотел сохранить малюток от сиротства.
Барыня же так попрекала, зачем старого отца оставляет… и сё, и то, и прочее говорила.
Хотела не хотела Мелася, а вырвался от нее брат, облитый ее слезами. И что‑то и господа плакали, провожая его. Костя прощался со всеми до единого, с кем был знаком; был весел и еще шутил кое‑что; как же Мелася сказала:
– Иди к Марфуше. Она плачет за тобою, что и господи! Даже слегла и не может выйти к тебе. Зайди, попрощайся с нею…
– Пускай после, – сказал Костя сестре отрывисто и нахмурился крепко. Утром отслужили молебен, окропили Костю святой водою и поехали в город. И что‑то за удивление было людям, что рекрут идет и не в железах, и без караульных, и без отдатчиков. Они поехали вперед приготовить бумаги, а рекрута провожают одни родные, и он идет, словно в гости куда, идет проворно и весел себе.
Приехавши в город, тотчас пошли в привод. Судящие выкликали сказку Назара Скибы. Так и было подано прежде всех.
Вошел Костя бодро, весело, живо.
– Наемщик? – спросили судящие.
– Наемщик, ваше благородие! – сказал Костя.
Майор, уланский приемщик, тотчас встал к нему и спрашивает:
– За сколько нанялся и сколько денег получил? Да осматривая и повертывая его, сказал:
– Вот славный молодец! Костя ему и отвечает:
– Я денег не буду получать; а еще остаюсь ему должен. Это, что иду за его семью, так и десятой доли не отдаю того, что должен.
– Как так? – спросил майор, и все судящие приступили слушать, что это такое.
Тут Костя и рассказал все: как Захарий спас его с сестрою от видимой смерти, как воспитал и сестру пристроил и как, было, Захарьевым родным пришла беда: так он, за его благодеяния, и чтобы спасти малюток от сиротства, а семью от разорения, пожелал охотою идти на службу.
Все похвалили его и, не очень рассматривая, приняли его, забрили лоб, привели к присяге и мундир рекрутский надели на него.
Говорят, что подметил кто‑то, что когда выбривали Косте лоб, то будто у него скатились две слезы. Конечно, бритва была не так остра и сделала ему боль? Может!.. Но он, став солдатом, сделался еще веселее. Майор полюбил его и спрашивал:
– Хочешь ли остаться при мне? Я сделаю тебя счастливым.
– Как прикажете, ваше высокоблагородие! – отвечал Костя, вытянувшись по‑солдатски. – Только в денщики не желаю.
Майор засмеялся и уверил его, что он не будет в денщиках, а будет при нем списки и всякие бумаги писать. Костя этому очень обрадовался и не пошел с прочими, а остался при майоре.
Когда же приняли его и он, немного осмотревшись, сбегал к отцу и к сестре повидаться с ними.
Старый Захарий обрадовался, увидевши еще Костю, но и всплакнул, что уже он теперь совсем солдат и в мундире, но Костя развел его печаль. Сестра же – так сохрани Бог! – как плакала, что брату лоб забрили.
Как на их счастье, Костин майор да полюбил барышню, дочь тех господ, где Мелася жила, и Меласю знал, как сестру Костину, а через то больше жаловал его. И как майор ездил к своей барышне всякой день, то иногда брал и Костю с собою или посылал его с письмами. Так вот Костя, как будто и не расставался с своими: часто у них бывал, и уже отец и сестра его меньше о нем тужили.
Вот майор и женился на барышне, а потом и Меласю отдали за Антона Васильевича, что крепко себе любились. А что свадьбу господа ей сделали – так‑так целую неделю гуляли то у господ, то у молодых в городе. Господа наделили свою Меласю, чем только вздумали; а что уже у мужа своего нашла всякого добра, так, и именно, по шею в золоте сидела. Костя очень радовался, что Мелася была так счастлива. Поживши между ними, когда уже и майору подобно было ехать в полк – а полк был поселен не так‑то далеко, тогда расстался уже Костя с своими, настояще при расставании поплакали все вдоволь‑таки.
Прошло лет пять. Костя служил хорошо. Майор, его начальник, любил и жаловал его за исправности во всем. Он майору, когда случалось, и бумаги писал, и службу исправлял на похвалу перед всеми. Все начальники знали его за славного улана и за то любили, что с дурными людьми и с бездельниками он не водился.
Не без того бывало, что майор подметит, что Костя грустит; вот он и начнет разговаривать с ним, а иногда сыщет случай отпустить его к родным, где Костя всегда провожал в радости, видя, что Мелася живет хорошо, любима мужем и что как ни было старому Захарию у Терешка жить, – о! там ему в глаза смотрели, чтобы во всем ему угождать, – однако перезвала его к себе, и обое с мужем покоили его старость.
Как вот поляки – ни с того ни с чего, а больше с жиру – взбесились, да с дуру, как будто с печи, вздумали отбиваться от наших. Надо их проучить, чтоб не умничали. Вот и послали против них, какие были ближние полки. Вот и этот, где майор был, пошел, а с ним и Костя, который к этому торгу и пешком бежать готов был. Словно на свадьбу куда танцевать, как он на войну шел. Провожали его – батюшки! – и сестра, и старый отец, и все знакомые, как на видимую смерть. Известно, что мы, остающиеся, провожая войско, думаем, что уже ни один из них и не воротится; а выходит, что и ничего! Наши проучат неприятеля славно и воротятся в добром здоровье. А когда шли против поляков, то не над чем было и рук марать. Так нашим же женщинам да и нам, домоседам, что серо, то и волк; выстрелило ли там что из пистолета, а мы думаем, что уже убили кого‑нибудь. Вот потому‑то старый Захарий и Мелася крепко горевали за Костей и каждый день молились Богу за него. Мелася же и своих деточек, что уже двоих имела, да и Терешковых все заставляла молиться, чтобы Бог сохранил его от смерти и от всякой беды и послал бы ему счастье. Мелася думала, что когда он пошел за детей страдать, то Бог и не оставит его, услышав детскую молитву.
Наши били поляков славно. Не миловал их и Костя. В скольких был уже баталиях – и все подле своего майора – и Бог выносил его целым; да еще, за его смелость и храбрость, все знали его, и генералы жаловали, знавши, через что он пошел в службу. Уже пожаловали его унтер‑офицером, а там он и крест получил; а уланы так всегда говорили:
– Ничего не боимся, когда Костя с нами!
Раз майор с своею командою был послан, и Костя с ним, как и всегда. Как вот наткнулись на поляков, что сила силою била! Увидевши, что улан немного, поляки осмелились и кинулись на них, крича, что всех покрошат. Майор послал к своим, близко бывшим, чтоб дали помощи, а сам начал обороняться. Рубились‑рубились, и как‑то майора – что был впереди – окружили поляки, чтобы заполонить его.
Костя видит, что беда, крикнул:
– Пропадем без командира! Все помрем, а выручим его. За мною, уланы! Кинулись уланы живо помогать майору, который, отбиваясь один, был изранен; а начальник поляков то и дело кричал:
– Изрубите его, а улан и без того искрошим!
Как тут Костя, не помня себя, кидается в кучу, пробился, схватил падающего майора и выпихнул его к своим – да сам тут же и упал! Как на то набежала наша помощь. Ляхов всех до единого тут и иссекли. Майора понесли к лекарям лечить. Бросились и между убитыми искать Костю, потому что вселюбили его: нашли его, сердечного; в голове рана большая, и левая рука, по локоть, отрублена; но еще жив. Чрез детскую молитву Бог спас его!
Принялись его лечить и вылечили совсем; только, уже без руки, служить не мог никак. Описали всю его храбрость, и как спас майора, начальника своего, и послали бумаги. Вот и пожаловали ему офицерский чин в отставку. Так‑то родительская и детская молитва держит человека на свете!
Какая же то радость была, когда увидели его  Захарий и Мелася, что уже воротился совсем из службы! А тут еще он и благородный, и крест имел, и сказано, чтобы за его калечество царское жалованье давать ему по самую смерть. Уже рады, да рады были, и все Бога благодарили, и раздавали много на бедность. И было из чего!
А те господа, что Меласю воспитывали, приняли Костю, когда он к ним явился, как благодетеля, что избавил от беды зятя их. Вот и их добро, что они сделали Меласе, не осталось так!.. Посадили его с собою за стол и не знали, как ему и благодарить!
После обеда Костя, взявши Меласю, пошел здороваться с приятелями, что жили тут во дворе. Вот Костя всех увидел, всем доброе слово сказал, потом и спрашивает, с запинкой, сестру:
– Где ж твоя… приятельница… Марфуша?
– Але! – говорит Мелася, – она, как и пошел ты от нас, все тужит по тебе. Сколько ни сваталось за нее хороших женихов, она и слышать не хочет ни о ком! Поклялась до смерти любить тебя. Теперь сидит у себя и ожидает, спросишь ли ты об ней, и все плачет.
Видно было, что Костя этому очень обрадовался. Схватил за руку сестру и сказал:
– Пойдем же к ней скорей.
Вот, вошедши Костя к ней, прямо и говорит:
– Почему ты думаешь, Марфуша, что я тебя не люблю? Я тебя крепко и от всего сердца любил, как стал на ноги. Не говорил же и не показывал того затем, что не знал, куда меня Бог поворотит и какая моя судьба будет; а чужого века заедать, завязывать тебе свет – я никак не хотел. Идучи в службу, горько мне было и тебя оставлять: потому и не простился с тобою, чтобы ты чего не заметила. Грустил я и о тебе и все боялся, даже сюда подъезжая, все боялся услышать, что ты замужем. Теперь же, как все кончилось и я вольный казак, ты меня также любишь, так теперь кончим то, что я тебе, Мелася, говорил: пускай после! Согласна?..
Еще Костя и не договорил, как уже Марфуша кинулась ему на шею и вскрикнула:
– Костинька!.. Соколик!.. Лебедик!.. Я и любила тебя и люблю, меры нет!.. Не покинь меня… Я твоя повек!
– Ну, когда так, так пойдем же к господам, – сказал Костя. И все трое пришли к ним и, по обычаю, упали в ноги. Господа тотчас отгадали, что это есть, и поблагословили их, и тут же начали рассчитывать, когда и как свадьбу их сыграть.
Костя тут и начал просить:
– Когда уже такая ваша милость ко мне, тако прошу вас свадьбу сделать по нашему закону.
– Как это? – спросил барин.
– Так, добродию, как мой дед и отец женился.
– Как это можно? Ты теперь офицер.
– Так будто и должен стыдиться своего роду? Нет, уже, сделайте милость, довершите милости ваши!
Господа согласились и дали ему полную волю распоряжаться.
И все было по закону. Марфуша, разряженная, но с распущенною косою как сирота, ходила по селу, собирала подружек на завтра, и какие славные песни пели ей! А между тем женщины, собравшись в доме, лепили караваи, с церемонией носили по хате и пели, как закон велит. Вечером была у невесты «девичь‑вечеря» и танцевали до полуночи.
Назавтра молодых обвенчали, и обедали из них каждый у себя с своими гостями. Пообедавши, Костя и шесть бояр его посадились на коней, а женщина, что вместо матери прошена, выехала на кочерге верхом; шуба на ней мехом наверх, наизнанку, и в мужской шапке, сверх своего очипка. Так она объехала весь поезд три раза, осыпая овсом, орехами и медными деньгами. Потом, взяв лошадь молодую за узду, вывела ее со двора. Вот и тронулся поезд. Тут старший боярин, господский псарь, – да удалая голова! – из пистолета, бац! – и по скакали все, а за ними по ехали все чиновные: дружки, подружки, два староста, две свашки и девочка, светилка с мечом в руках, убранным калиною, васильками, всякими цветочками и с пылающими тремя свечами, вместе слепленными.
Когда ехали мимо церкви, Костя соскочил с коня, взбежал на крыльцо, положил три поклона, поцеловал замок церковный; и поехали к невесте.
Только лишь стали подъезжать, так бояре и начали жарить из пистолетов. Пуф да пуф! только и слышно. Уж на славу все было! Во дворе же невесты что делается? и батюшки! Только услышали стрельбу, тотчас ворота на запор. Выкотили большое изломанное колесо от воза: давай его заряжать вместо пушки песком, да бросать его из колеса, будто отстреливаются, и все с законными приговорками. Вот овладели воротами приехавшие, вошли во двор: тут у старосты выхватил мальчик палку и начал на ней бегать по двору. Староста ходит за ним, умаливает, упрашивает, чтоб не мучил коня, не изноровил бы его, потом дает мальчику денег, получает палку, и тогда идут в дом невесты.
Там опять беда! Невеста с подружками сидит за столом, склоня на хлеб, на каравай, – и хочет не хочет – должна плакать. Подружки ее во весь голос поют насмешливые песни насчет жениха и всех наехавших. Две скрипки на нитяных струнах режут, что им нравится, а цимбалист бьет свое. Подле невесты сидит мальчик, брат ее, с престрашным обломком в руках и усаженным разного рода репьями. Женихов дружка подходит, чтоб прогнать его куда! – мальчик грозит ему застрелить из своего пистолета. Дружка к нему; мальчик пистолетом своим в бороду, и куча репьев остается в ней. Предстоящие утешаются – хохот; крик спорящихся, песни девок, музыка – чудо как весело! Потом брат продаст сестру за червонцы, а всё‑то гроши, и уступает место жениху.
Тут пошли подарки с обеих сторон. Подружки невестины песнями пересмеивают жениховы подарки; приезжие свашки и светилка отвечают им такими же песнями, и все улаживается, и выходят из хаты плясать на дворе.
Все, все‑таки, не упуская ничего, все исполнили по закону: и молодую во двор мужа ее вечером ввозили чрез огонь. Пусть другие смеются: не нами это выдумано, а еще деды и прадеды, да и от самого начала света, люди так женились и женятся. Смеяться нечего – закон!
Вот уже на другой день тоже славно было, как пошли молодые уже по селу. Идут себе в парочке, как голубь с голубкой, и идут, как павы плывут! Молодая, как женщина, уже в очипке; сама, как розочка, румяная идет и глазки потупила; но красного цветка, приколотого на правой стороне к очипку, как доказательство непорочности ее, она не прячет, а старается выказывать. Молодой, в полной радости, достигши своего счастья, идет важно, и земли под собой не слышит. Дружки и подружки, окончивши важное дело свое и украшенные за то рушниками и лентами, идут в скромной радости, погрузясь в размышлении: какие им еще обязанности предстоят. Свашки, также кончив свое дело, рассчитывают, где и как будут гулять. Жена Терешка, обязанная Косте, что жила все время неразлучно с мужем, из благодарности, больше всех рада счастью Костину, и оттого, прежде всех накуликавшись, тут же шла в параде и забавляла всех и плясками своими и другими проказами. Музыка тут же нарезывала Дербентский марш. Еще при Петре, когда взяли наши Дербент, тогда вышел этот марш, и тогда же один отставной полковой музыкант выучил здесь одного скрипача играть эту штуку; от него к сыну и так далее в передачу дошел этот марш и до наших дней, и все самоучкою, по слуху. И что за славная штука! Так всех и позывает на пляс, как скоро его слышишь! Чего? Мальчишки, так те пострелы, всегда преследуют свадьбы, чтобы хоть издали поплясать под такую славную музыку: тут и в скоки, тут и в боки, и в разные присядки, и через голову, и на голове, и колесом катаются, и на руках ходят. Ну, уж огнепалы!
Вот такую‑то свадьбу удрали за Костей и Марфушей. Целую неделю гуляли.
Майор просил, и господа, по его желанию, сделали. Выстроили Косте домик, какой сам захотел; дали и земли, и работников по смерть. Жил наш Костя паном, и Захария к себе привел; записал его в купцы, и жил‑то в роскоши, счастии и спокойстве! Часто, бывало, сидит, держа за руку, с одной стороны Костю, а с другой Меласю, да и говорит:
– Думал ли я, как брал вас, голодных, из опустевшей хаты, что через вас и от вас будет мне такое счастье?
– Так, таточка! – сказал ему Костя, целуя его руку. – Бог всегда посылает Свою милость тем, кто милует детей.

С Малороссийского Основьяненко. 

Вот любовь!

Елизавете Николаевне Смиртинской 

Что есть любовь? Много про нее и в книгах пишут, и рассказывают, да все, мне кажется, не так. Послушать только молодчиков, что они рассказывают и про какую любовь говорят. Вот так, лишь бы только! По говорил с девушкою, уже и уверяет, что любит ее, а очень часто не знает, каково у девушки сердце, какова душа. А без того не можно никого любить. Когда б же поговорил, так бы еще и сяк и так; а то только заметил, что на голове у нее положены красивые ленты, толковая запасочка (передник) и сама вся ловкенькая и приглянулась изо всех, вот и говорит, что полюбил и убивается за нею… А как еще у нее на шее ниток десять намиста да три‑четыре креста серебренных, и между намистом привешены голландские червонцы – явный признак, что она дочь богатого отца – так тут уже совсем умирает!.. Как же на другой день увидел – не то чтобы красивейшую – а только другую, уже любит, а ту, а про вчерашнюю и не вспоминает!.. Это ли любовь?
Иной, да нечего правды таить, таки прямо скажу, а иная, слушая, что в глаза его или ее хвалят: «какая славная девушка! какая ловкая, проворная!» или «какой красивый молодец! какой статный, бойкий!», вот сердечко от похвалы заиграло, и покажется, что полюбил того, кто хвалит. А это он или она, некого любить, как себя, и думает, что вот это правду так в глаза и говорят; так это уже не любовь, а нечто вроде благодарности, что меня хвалят, и чувствуется какое‑то удовольствие, слушая похвалы. Вот же, божусь, что это не любовь, а так, игрушка, забава, ветер. Ветром нанесло, ветром и выгонит.
И мало ли что людьми принимается за любовь? У них любовь и от черных глаз, от долгой косы, от румяных щек, от нарядной плахты, от вышитых рукавов, от танцев, проворства… да я же говорю, что и через намисто и через всякое богатство, все у них любовь! И там говорят любовь, где ее и капельки нет.
Послушайте меня; я таки пожил на свете, видел в свой век много кое‑чего, а кое‑что и слыхал от стариков. Видел и добро, и худо, разберу поне многу, что черно, а что бело. Видел я, живши столько на свете, всякую любовь и какое от них последствие, так могу прямо сказать: «Вот любовь!»
Истинная любовь не присматривается, черные или карие глаза, с горбиком ли нос, белая ли шея, долгая ли коса; ей до этого вовсе нет дела. Часто бывает, что один другого не очень и рассмотрели; не проговорили между собою ни словечка; не знают, кто и откуда, а уже один одного знает, один одного хоть где так узнает, один на другого смотрит, один без другого скучает, и как бы могли, оба бросились бы один к другому, сцепились руками и не разлучались бы ввек.
Когда так душа нашла другую, что как сестры себе родные, сердце с сердцем сдружилось, то уже им и не можно розно жить, надобно им сойтись, надобно им, одному для другого, утехою и отрадою быть. Такие не долго станут медлить, скоро сойдутся, словно давнишние приятели, будто были когда‑то вместе, но разлучились, а теперь вновь сошлись. Станут между собою говорить, мысль у них одна, речи знакомы, оба одинаково обо всем рассуждают, оба обо всем одно знают, одного желают, одно любят, одного не хотят, одного удаляются.
Так бывает между людьми, все равно, мужчины ли они, или мужчина с девушкою, или женщины между собою. Тут знают себя только души, а до прочего нет дела. Лишь бы они были вдвоем, то им ничто не нужно: им и сквозь тучи солнце сияет, им и под дождем сухо, на морозе тепло, в пустыне весело. Молчат, а один другого мысль знает; одному горе, другой точно так же страждет; одному весело, другой забывает свою скуку. Одному нужно ниточку, другой рад все имущество отдать ему; один ищет получить что, другой хлопочет, ничего не жалеет, все оставляет, лишь бы его успокоить. Одному придется слёзку пролить, другой всю кровь свою рад отдать, чтоб утешить его; одного притесняют, обижают, другой за него и на муку, и на смерть готов. Когда одному из них приходится пострадать, век жить в беде, другой, не думая долго, сам кидается в беду, лишь бы другу его было хорошо, «Пострадаю, – говорит, – если и не вытерплю, умру? Нужды нет, но кого люблю, защищу от беды, избавлю от горя».
Вот сама истинная любовь, хоть между мужчинами или и между женщинами. Нет моего ничего, всё приятеля. Не для себя живу, для друга, как и он для меня.
А когда такая любовь родится между молодым мужчиною и девушкою, и они соединятся браком, так вот благодать Господня!.. Живут, как в раю: не только ссор и споров нет между ними, но и мысли противной один против другого не имеют; один другому смотрит в глаза, как бы угодить, как бы развеселить…
Когда же такие любящиеся видят, что им невозможно соединиться, иначе один через другого будет страдать, беды терпеть, так он охотнее на всякое горе сам пойдет, сам век счастья не узнает, уедет, чтоб и слуха о нем не было, лишь бы друга избавить от беды, удалить всякое горе!..
Знаю, что вы скажете: «Это между мужчинами так бывает; а у молодого мужчины с девушкою совсем не так. Им лишь бы вместе жить, то они не думают ни о какой беде. На все пойдут, лишь бы им не разлучаться. Хотя бы век терпеть горе, но жить вместе…»
Так, да не так поступает самая истинная любовь. У ней нет своей воли, своего желания, своего счастья. Она живет другим и для другого… Да вот, всего лучше, я вам расскажу самую сущую правду, что не далеко было, а в нашем Харькове. Правда, было это не теперь; не знаю, водится ли еще где истинная любовь? А это происходило в старину, да именно было это. Может, есть еще старые люди, что подтвердят мои слова.
Хорош город Харьков: обширный, веселый, что церквей божьих, что господских палат, что казенных домов! Судебные места, школы всякие, и для мужчин, и для барышень; дом владыки, почта, тюремный замок… батюшки! Каких‑то домов в нем нет? Хорошие, да огромные, да все каменные, и крыши зеленою краской выкрашены… или колокольня среди города, какова? Когда хочешь ее верх увидеть, то прежде крепко надвинь шапку на голову, да тогда и поднимай голову, ищи – где увидишь верх с святым крестом; да и то смотри, что хоть шапка и не слетит, так сам чтоб не упал через спину… такая‑то высокая наша колокольня! А сколько же в Харькове улиц, так батюшки мои! Длинные, прямые, есть и вымощенные; хоть в самую великую грязь – не опасно, не увязнешь, хоть и слабые быки будут. Так вот такой‑то наш город!.. Я же говорю, что как бы встал кто‑нибудь из дедов наших, что лет семьдесят как умер, так он и не узнал бы, что это такое и есть; не нашел бы, где самый город и где слободы, что при нем были гораздо за городом, как‑то: Дмитровка, Гончаровка, Панасовка и прочие – он бы удивился, увидев, что те слободы стали в самом городе. При нем, вот только и города было, где собор, а против собора, где теперь суды и палаты, стоял дом полковника Квитки, у коего, в славном Полтавском году, на праздник Вознесения, обедал царь Петр. Лавок, и то деревянных, было ли всего с десяток, и наибогатейший купец был Моренко – и чего‑то в его лавках не было! Был всякий товар купеческий, был и господский и для жен их; было кое‑что и для простого народа. Полным именем был купец. За лавками тотчас городской вал и мимо сапожного ряду кругом к Лопани. В этой небольшой крепости было трое ворот: за лавками – «Деркачевская башта», в теперешнем сапожном ряду – «Протопопская», а третья – тотчас спускаясь от университета. Вот и весь город; а везде, где двориков несколько, и церковь; вот как на Подоле у Троицы, за Харьковом, за Лопанью. Тотчас за тою рекою, где теперь огромные и хорошие дома, там были озера, камышом поросшие, а туда далее вверх по реке стоял тогда господский дом, большой и красивый по‑тогдашнему. То был дом пана Дунина… Гай, гай! Какая в том доме жила праведная душа, пани Дунинова! Старосветская барыня! Как бог не дал ей деточек, так она благодетельствовала чужим, да каким? Где прослышит самых беднейших сироточек, возьмет, как родная мать заботится о них, присматривает, ласкает, нежит, научит всему; мальчиков, по возрасте, отдаст в службу – смотри, щеголяет офицером; девушек же отдаст замуж и все за хороших людей. А когда умирала, так им и деревни свои отказала… Вот такая она была – Царство ей Небесное! Вот ее‑то дом был красою не только за Лопанью, но и на весь город. Недавно еще сняли его. Там теперь новый базар.
А туда‑туда подальше, к Холодной горе, слободы: Панасовка, Гончаровка, а потом и на бывшем тогда городском кладбище у церкви Димитрия начали селиться, и была Дмитровка.
Первый на Гончаровке поселился – как рассказывала мне очень древняя старушка; я было к ней захожу расспрашивать про старину, так говорила, что первый поселился какой‑то Козьма гончар (горшечник); так вот от него, сынок (так она мне говорила), и прозвалась Гончаровка. А у него было три сына женатых и три невестки да четыре дочери. Да что же то за девки красивые были, так и сказать не можно! Таки точнёхонько, как картинки. А невестки, где‑то их отец подбирал? Таки вот как одна: чернобровые, румяные, белолицые, словно цветочки. От них‑то, сынок, и пошла Гончаровка и девки красивые на славу. Не было ни в самом городе, ни в сёлах нигде, ни между господами, ни между поповнами таких видных и красивых девок, как у нас, на Гончаровой. И бывало, когда какую девку захотят похвалит, то говорят:
– Какая красивая девка, словно с Гончаровки.
– Вот же и я, сынок, сама с Гончаровки, – говорит было старушка, и станет выправляться и губы облизывать, а уже было ей так что лет девяносто, – и я когда‑то была девка не последняя на Гончаровке. Теперь только так что‑то, после лихорадки ли или что, а то и за мною бегали офицеры, как еще стоял здесь граф Панин и шел с войском отбивать Бендеры от турок.
Вот в ту‑то пору, как Панин стоял в Харькове, то в самом город не было достаточно квартир, и только помещены были необходимые чиновники, и то не из высших: генералы не могли иметь хороших квартир, и Голенищев‑Кутузов, отец прогнавшего из России французов, квартировал на Основе, в доме вдовы полковницы Квитки, в двух верстах от города.
Пришла весна. Около дня Евдокии (1‑го марта) бугорки начали очищаться от снега, солнце сгоняло его, и днем было тепло. В праздничные дни весь народ из города выходил на Гончаровку. И как еще: сидельцы запрут лавки, приказные оставят свою губернскую канцелярию и комиссарство, портные, сапожники, свитники, студенты коллегиумские (семинаристы) с своими инспекторами, а подчас и важные их учители; офицеры, и всякого рода чиновники, и молодые, и средних лет и постарше, все, кучами идут… куда же? На Гончаровку. А зачем? Смотреть, как там девки играют в хрещика, ворона, водят хоровод, кривой танец и другие игры. Может, где бы ближе им смотреть? Везде же весна, везде девки играют; так нет, на Гончаровку, все на Гончаровку! Нет нигде таких девок красивых, проворных, игривых, веселых, ловких, как на Гончаровке. На других не хотят и смотреть, не хотят и затрагивать.
Вот уже и город как расселился, какого народу в нем нет, а все гончаровские девки в славе… а через них и Гончаровка всем известна… А сколько там происходило разных разностей! Не один молодчик с ума сходил от чёрных бровей какой‑нибудь Наталки! Не один франтик терялся от поволоки глазок Мелашки! Не один отцовский сын и все имущество свое отдал бы, и в работники пошел, лишь бы Татьяна полюбила его! Так нет же, не на таковских напали. Пожалуй, они все весёленькие, ласковые, игривые… а чуть не так подумаешь с нею обходиться, тотчас отворотилась, надулась, не смотрит; не трогай ее, она тебя не знает…
Я вырос в Харькове, был молод, так как мне не знать Гончаровки!
Нуте, будем свое рассказывать. Хороши звездочки на небе, но вечерняя красивее всех. Пока она сияет, только на нее одну смотришь, а до других дела нет. Хороши цветочки в садах, не наглядишься, не нарадуешься, смотря на них; но как зацветет пышная роза, так всех забудешь, все пройдешь без внимания, а только на нее смотришь, одной ее желаешь. Так в то время было на Гончарова: хороши, красивы, проворные девки играют в разные игры, хороводы водят, но одна между ними, как полная роза между маковым цветом, как вечерняя звездочка между всеми звездами… Чья ж она такая?
Жил на Гончаровке хозяин достаточный. Было у него и скота несколько, была земля и лес. Тот хозяин сам всем управлял, имел батраков и только и знал, что год от году все богател. Его хаты были с двумя трубами (признак богатого мужика): хата с комнатою, через сени, напротив, другая хата. А в дворе у него, чего только не было! И сарай для скотины, и клевы, и амбары, и погреба… а что в них было? Не солгавши можно сказать, что у иного господина и в половину не было столько имущества, сколько было у этого человека. Войдите же в его хату, так там‑то было хорошо да прехорошо! В почетном углу (на покути), по всем стенам, все святые иконы, и все хорошей работы, все Борисовских иконописцев; большие и средственные. Все иконы украшены были разными цветами: когда летом, так настоящими, а зимою, деланными из цветных шпалер; пред иконами, от потолка, на шелковинках висели, сделанные также из шпалер, голуби; да как искусно были сделаны! Такие настоящие, как живые. Кто же‑то их так делал? Уж не кто же другой, как Галочка, дочь хозяйская… Что то за девка была! Чего она не умела? Шить ли всякую работу, вышивать ли что или какое‑нибудь дело сделать, все знала решительно; и уже когда что сработает, так точно, будто золотыми руками.
Алексей Таранец, этот хозяин, на беду свою похоронил жену ещё в молодости; и как у него осталась только одна дочечка, сироточка, эта Галочка, так он, жалея свое дитя, ни за что не хотел в другой раз жениться, потому что как бы ни была добра другая жена, а все для Галочки не будет родная мать, а мачеха: сироте не будет от нее добра, да ещё из‑за своих детей, хоть и не желая, иногда невольно обидит ее. Как же Галочке было тогда не более девяти лет и уже видно было, что дитя будет добронравное, то он и придумал отдать ее для учения к монахиням, в Хорошевский монастырь, за 15 верст от Харькова. Там пробыла она до возраста и научилась всему доброму. Кроме того, что знала все приличное и нужное девушке, выучилась хорошо молиться Богу, стоять в церкви со страхом, подавать бедным, отца почитать, старость уважать и со всяким обходиться учтиво и кому как пристойно отвечать. Как бы ее воля, научилась бы и грамоте, так тогда не в обычае было, чтоб девушка была грамотная; тогда и самые важнейшие и богатейшие барышни не умели и не учились читать, потому что это им не нужно было. И Алексей, отдавал Галочку к монахиням, просил их не учить ее грамоте. «Не девичье дело, – так он говорил, – грамоту знать; есть для них другие занятия. Лишь бы была богобоязлива, а то и я прочитаю ей из Писания». Алексей умел читать.
Через это Галочка и не выучилась читать. Однако же, то украдкой, то у молодых послушниц расспрашивая, то прислушиваясь, кое‑что переняла и кое‑какое слово, легонькое, по складам сложить и по верхам сказать могла и тем удивляла потом подруг своих. Была очень разумна: что ни увидит, все переймет, и каждого, кто у ней чего спросит, научит и расскажет. В разговорах была скромна: не очень было поспешит с словом; когда же что скажет, то все к делу, все умно и кстати.
Алексей, отец ее, так тот очень грамотен был; за дьячка хоть где мог управиться. Имел свою Четь‑Минею и все было читает ее. Любил, пригласивши дьячка, говорить с ним из Писания; но как больше читал, нежели пан дьяк, то и знал больше, нежели он. А оттого, часто, как сойдутся, и говоривши иного, и заспорят, и долго продолжают диспут то о Гоге и Магоге, то о Мельхиседеке, то об Иове; тот разумеет одно, а другой отвечает противное, и долго не ладят. Галочка, как услышит их разгорячившихся, вмешается в спор их и скажет по справедливости, не потворствуя и отцу. Тот хоть, бывало, и рассердится, что дочь не по его мыслям говорит, но, раздумав, скажет: «Правда твоя, Галочка! Что‑то как бы ты мальчиком была, я б тебя дьячком поставил!»
– Не мудрости требуется в дьячковстве, – прикашливая скажет дьячок, – но паче потребна сладкогласная гортань и крепкое знание устава и все напевы догматиков и подобных.
– Да уже справились бы за вас, – скажет было Алексей да и попотчивает дьячка; то он и усмирится.
Когда Алексей взял из монастыря свою Галочку, то дух его не нарадовался, видя разум ее и что научена всякому делу нужному и хорошо хозяйничала в доме. Часто благодарил себе, что не женился в другой раз. «Не было бы, – рассуждал он, – и такого порядка в хозяйстве; а может быть, мачеха, какая бы случилась, загрызла б мою Галочку, утеху мою, радость мою и счастье».
Души не слышал Алексей, так любил свою дочечку и заботился для нее обо всем. Хотя она ничего для себя не желала, так отец все ей доставлял.
Каждый раз, что продаст привезенный товар, приобретет что, то тут же и купит ей обнов, чего только вздумать можно и что только есть лучшего. Какие были у ней плахты, запаски и другие убранства! Много было такого, что из самого Шлёнска (Гданьска) привезено. Намисто с привешенными червонцами, серебренные кресты всяких величин, дукаты, медали золотые, нитки дорогих янтарей… да чего у нее не было? Хотя и сама очень тонко пряла, но и в простой день другой рубашки не вздевала, как с ивановского полотна; а на голове, вместо лент, каждый божий день повязывала золотую сетку. Так отец приказывал ей, чтоб она наряжалась.
– Я для тебя, – говорит, – ничего не жалею, не жалей же и ты ничего. Благодарение Богу, приобрел довольно, не переносишь всего за весь свой век. Одно сносишь, десять поставлю. Пускай мое дитя всем будет видима.
Три или четыре очень огромных сундука, и все на колесах, полнехоньки наложены были всяким добром, кроме постели и подушек, что лежали в кладовых, ожидая своего часа… а час все не приходил.
Сколько‑то перебывало и старост по обряду, и так присланных людей для переговоров, чтоб высватать Галочку! Каждый день женихи, один за другим, являлись. Гончаровские парубки, видя раз – и десять раз, что не то, перестали и думать получить ее. Пробовали счастья и городские, и деревенские; и из каких‑то сел не было! со всех мест, даже из Водолаги, и туда слух про Галочку прошел, со всех мест присылали сватов. А какие хорошие люди были! Про свитников и говорить не будем, ни про сапожников; на их предложения Галочка только было улыбнется да губкою мигнет – так такие женихи почешут затылок и уйдут не оглядываясь. Такая же честь была и хлебопашцам, хотя бы и один он сын был у отца; она не очень на них смотрела. Пробовали мещане и купцы; являлись поповичи, так и попадьёй не хотела быть. Да что говорить: приезжали и такие, что, кроме всякого во всём достатке, имели свои винокурни и выгодно сбывали горелку, так и таким Галочка было поблагодарит за их беспокойство и скажет приветливо:
– Что же мне, люди честные, делать, когда ваши женихи мне не по натуре. Отец только и знал, что встречал и провожал сватов; и от него всем был один ответ: «Как дочь захочет. Я не принуждаю ее; отдал ей на волю». И точно так было; он сказал ей прежде всего:
– За кого моя доня пожелает, тот и мой зять будет – хотя бы за самого беднейшего, лишь бы тебе был любезен. Хвалю Бога: имущества и всякого добра у тебя столько, что и на десять век станет, лишь бы жилось. Выбирай сама, кто тебе по сердцу, и скажи мне: придется ли тебя на сторону отдать или зятя к себе принять, мне все равно, я везде за тобой пойду.
Вот потому‑то Галочка и не шла ни за кого, что никто не приходил ей по сердцу, ожидала своего. А ожидая, не унывала; потому что знала, что когда‑нибудь встретится же ей такой, кого она изберет. И до того времени гуляла с подружками, как птичка в воздухе, была весела, как майский день, игрива, как ветерок между цветочками, ко всякому приветлива, как красная весна, вежлива со всеми, как барышня, а работящая как пчелка; и как та работает все мед, так и у Галочки всякая работа была на пользу и на выгоду. Через всю неделю, в будни, никто ее не увидит нигде, и даже с подругами‑девками или с молодцами она не видалась: все за работою да по хозяйству; целый день рук непокладывала. Не видно было ее ни на улице, как обыкновенно девки по вечерам собираются да песни поют, и на вечерницы никогда не ходила; а вот уже на игрищах, летом на Купала, весною, в Великий пост в хороводе, в ворона, в хрещика, тут она рада была играть с подругами и говорила:
– Это днем и при всех людях. Все видят, что я делаю, как играю, и никто обо мне ничего не подумает.
Та к потому‑то весь Харьковский мир, с полудня, в праздничные дни собирался на Гончаровку, потому что тут всякий, наверное, надеялся увидеть ее, и кроме того нигде нельзя было встретить ее. И сколько‑то соберется народа на Гончаровской улице! Молодые панычи особо кучею ходят и выбирают, что, когда Галочка поведет «кривой танец», так чтоб прошла мимо них; хоть бы нам посмотреть на Галочку, и того довольно для них. Купцы забыли свои лавки, и вместо того, чтоб рассчитывать, какие, на чем и сколько барышей взять, знай смотрят на Галочку и рассчитывают, как бы это так, чтобы она приятно и весело глянула на них. А там приказные, что и сами охотники с других денежки лупить, а тут они бы что‑нибудь дали за то, чтоб хоть постоять подле Галочки. А уже про сапожников, портных и про других парубков и говорить нечего: стоят поодаль и только облизываются. Да не только что те, и риторы и философы кучею прибредут с своими инспекторами, что уже ходят в долгополых халатах и с заплетёнными косами; такой стоит да только чмокает, поглядывая на такую девушку… О, что б то он делал!
И хочется‑то ему занять ее, но не смеет и стыдится. Вот и научает другого, подле себя стоящего, и говорит: «Домине Кутиевский! как будет Галочка бежать мимо меня, то пихнете меня к ней, будто я нечаянно затрогал ее». Так что ж? домине Кутиевский пихнет, домине Брюхановский покатится, зацепит Галочку, а та проворно увернется, как муха отлетит; то тут домине и «плюхентус в грязентус и замараешь свою мордентус». Это будто б по латыни, как они незнающих обманывают. Не поженихался нимало, а только насмешил собою других. О, чтоб вас с учеными! Они ничего путем не сделают.
Да, когда правду сказать, так сколько там ни было всякого народа, так никто не обратил на себя Галочкиного внимания – хоть бы кто из купцов, мещан, со всяких панычей, да хоть бы и из самых офицеров, что и сами по себе бойки: ты ему слово, а он десять отпустит. Лишь только выйдет Галочка на площадь, где у них игры, окинула глазами всех собравшихся, уже она и знает, как и пробежать мимо их, чтоб не дать на себя и насмотреться. Только добегает до какой кучи, где она знает, что на нее пристальнее смотрят, тут она опустит в землю глаза… а что за глаза были! как есть спелый терн‑ягодка; да так везде и бегают, даже сияют; и не ел бы и не пил ничего, все бы в них смотрел; потому что, смотря в них, так хорошо, так весело, что не только рассказать не можно, но и сам себя не помнишь от какой‑то радости. Всматривайся же в эти глаза, так она тотчас и опустит свои чёрные длинные ресницы, и сквозь них глазки ее, словно звездочки, так и блестят. И то румяная, а то еще покраснеет, как прилично скромной девушке, из уважения к тому, перед кем стоит и с кем говорит, так‑так хороша, такая красивая, что и рассказать не можно. Когда видел кто, как иногда зимою заря погорит да краснеет, что даже на снегу отдает; вот такая станет и Галочка, и лишь добегает до такого, что уже знает, что хоть словом затронет ее, как раз тут и отворотилась спросить о чем‑нибудь подружку. Так тут опять беда! Хоть не увидишь красивого лица ее, так увидишь беленькую ее шею, которая от чёрных бархаток, что дукаты привешены, еще красивее кажется, так бы и бросился целовать такую прелестную шейку!..
Затронь же ее словом, спроси о чем‑нибудь. Тотчас глянет из‑под своих ресниц, уже и догадалась, с какими мыслями спрашивают ее, то и ответ сходный даст. Когда почтенный, важный человек спрашивает ее о деле, она тотчас, поклоняясь, скажет, что должно, да тихо, скромно, приятно, словно чижик пропоет; да учтиво, да так разумно, что иной и грамотный так не сложит. Пускай же кто с дурною мыслью да спросит ее хоть о чем‑нибудь; так тут она взглянет на него, словно королевна; и не говоря ничего, и только губку приподнявши кверху, как будто улыбнется, то спрашивавший и остался как обваренный: покраснеет от стыда как рак, не зная, куда глядеть, станет прятаться за людей, чтобы его уже и не видели.
Такая‑то была Галочка Таранцивна, на славу, не только Гончаровке, но и всему Харькову краса. Слава о ней далеко шла, и песни на нее были сложены, коими выхвалялась и красота, и разум, и поведение ее. Спросите на Гончаровке; там еще помнят, как рассказывали старые люди про нее и какая постигла ее судьба.
Уже было ей лет около двадцати… да, наверное. С сотню передавала она женихам тыкв, в отказ на сватовство их; но все еще не выбрала себе парня… Вот пришел же и ее час!..
Галочкин отец, когда девки и Галочка его играют на улице и все пришедшие смотрят на них, он, бывало, выйдет и сядет с кем‑либо из приятелей на колоде, тут же под плетнем лежащей, и разговаривают, о чем им на мысль придет.
В один день так он сидел задумавшись; как вот – офицер идет и прямо к нему, да и сел близ самого Алексея. Тот, как прилично, тотчас встал, поклонился учтиво и хотел отойти подальше, потому что не прилично было мужику ровняться с благородным человеком; но офицер удержал его за руку и сказал просто: «А куда ты, человек добрый, встаешь! сиди».
– О нет, – опять поклоняясь, сказал Алексей, – нам не прилично ровняться с вами; мы и постоим…
– Вот так еще! Так это я согнал тебя? Я этого вовсе не хочу. Садись же, сделай милость; а то и я встану и пойду отсюда. Чего тебе церемониться? Разве не все равно? И ты человек, и я человек, все мы Божие создания…
– Как это можно? Вы‑таки ваше благородие, а я…
– Я офицер перед солдатами на ученье, а ты здесь хозяин и летами старее меня. Садись же, садись.
Да говоря так, и притянул к себе Алексея, и, хотя насильно, но посадил его при всех, на той же колоде, и также близко себя; тут и начал с Алексеем приятельски разговаривать.
Сперва Алексей мешался: не смел с таким лицом свободно говорить; но далее‑далее, видя, что офицер очень снисходителен, и хотя молод, но разумные речи ведет, осмелился и стал, словно с равным себе, говорить свободно. Офицер расспрашивал его, где живет, чем промышляет, и потом много рассказывал ему своего.
Алексею так понравился офицер, что только бы и слушал его разумные слова. Когда же офицер встал, чтоб идти домой, потому что народ начал уже расходиться, то Алексей даже не вытерпел и сказал:
– Будьте ласковы, ваше благородие, приходите сюда и в то воскресенье. Я что‑то вас очень полюбил и все бы вас слушал. Пожалуйте приходите…
– Приду, человек добрый, непременно приду. Видишь, весь город сходится смотреть на вашу Галочку, так и я за людьми пришел, хотел увидеть ее, да как заговорился с тобою, а ее и не приметил.
Алексей усмехнулся и не сказал, что ему Галочка. А офицер, уходя, еще примолвил:
– Будь же, приятель, на этом месте и сиди на этой колоде, чтобы я тебя тотчас отыскал. Мне с тобою весело было. Прощай!
– Идите здоровы, ваше благородие! – поклонившись, сказал Алексей и долго еще, смотря вслед за офицером, думал:
«Что за разумное дитя! молод человек, но какой приятный. Я бы с ним век жил».
И с тем пошел домой.
Вскоре за ним пришла и Галочка; и разделась ли, прибрала ли все свое или и не успела, а тут же и спрашивает:
– Что это за пан такой сидел с вами, пан‑отче?
– Это такой пан, доня, что благодать Господня! Я никого не видел простее, как он. Не гордый; таки сам, своими руками, взял и посадил меня подле себя. И что то за преумные разговоры говорил! Повек того не забуду. Обещался и в будущее воскресенье выйти ко мне. Говорит, что ему со мною будто бы весело было.
Кажется, так, что Галочка, услышавши, что этот офицер в то воскресенье придет, как будто немного покраснела, так, на одну минуточку; а потом и сказала:
– Видно, что все разумное говорил, потому что на нас и не смотрел; и, хотя я два раза проводила «кривой танец» подле самих вас, да он и не взглянул ни разу.
– Ему не до вас было. Он мне в ту пору рассказывал, что не солнце ходит, а земля обходит вокруг его.
– Вот что! – удивляясь, сказала Галочка.
– Э! Такие ли он премудрости рассказывал? Вот кабы ты послушала его. Галочка – кто ее знает – устала ли она, играя с подругами, или что, а уже во весь вечер не такая веселенькая была, как всегда. Все больше молчала. А как легла спать, то вздохнула и подумала:
«Отчего это паны красивее, нежели простой народ?..» Как это было около «тёплого Алексея», т. е. 17 марта, так утро было прелестное: солнышко сияло и согревало весь мир; березки начинали распускаться, травка зеленела, и в саду Алексеевом пролески (подснежники) цвели… так было хорошо, так хорошо, что дух радовался. Галочка встала веселенькая, румяная и, казалось, была еще красивее. Управясь по хозяйству и садясь за работу, сосчитала, сколько дней остается к тому воскресенью… Это, конечно, с тем, что успеет ли окончить свою работу… однако, считая дни, как сказала: «Субботонька, а там и неде…» – так опять что‑то зарумянилась немножко и как будто улыбнулась, махнула ручкою и скорее села за работу.
– Таточка‑голубчик! – спросила Галочка отца, как он, управивши работников, вошел к ней. – Я все думаю и не могу надивиться. Как таки можно, что будто солнце стоит, а земля ходит? Это, я думаю, панские выдумки.
– Нет, доня, совсем не выдумки; оно так и есть. Вот как мне вчера офицер рассказывал…
Тута Галочке что‑то очень весело стало на сердце… верно, она обрадовалась тому, что услышит, как все идет в свете?.. Может.
Отец ей много рассказывал, что слышал от офицера, кончил тем, что разумнее человека он еще и не видел. Галочка же только и сказала ему в ответ: «Эге!» – а то все внимательно слушала и каждое слово заприметила… жалела только, что некому ей рассказать всего того, что офицер говорил отцу.
В среду Галочка вздохнула и подумала: «Как эта неделя долго идет! Сколько уже дней, а еще все только середа; до воскресенья еще…» И опять она закраснелась.
В субботу Алексей поспешно вошел в хату и говорит:
– Знаешь, Галочка, что я надумал? Офицер совсем не пышный и вовсе не гордый. Завтра зазову его к нам полдничать.
Галочка так и оторопела! Думает… и не знает, что… проговорить, и не помнит себя…
Опять отец спросил ее:
– Хорошо ли это будет? Как ты думаешь?
– Оно бы то, пожалуй, хорошо, – едва проговорила Галочка. – Так смотрите же того, пойдет ли он к нам, к простым мужикам?.
– О! я знаю, что пойдет, – сказал Алексей. – Когда даже посадил меня возле себя и говорил преласково, так такой не откажется от усердной хлеба‑соли. Да и что ж? Соберемся, приготовимся; а не придет, как хочет.
– А что же мы ему приготовим? У нас панского ничего нет, да и не знаем, что для них и надобно.
– Глупа ты, душка! Разве не одинаковы хлеб‑соль бог дает, что пану, что всякому человеку? Чего тут разбирать? Что есть, то и подадим. Мы не паны; и он знает, что у нас панского ничего нет. Да не беспокойся ни о чем, я поставлю все. Ты пойдешь себе на улицу играть, а я покличу Домаху, та была у попа работницею и знает кое‑что, как сготовить и сварить на панский вкус. Не беспокойся ни о чем.
Как же Галочке, бывши хозяйкою, да не беспокоиться? Работу свою прибрала, говоря: «Уже не к чему начинать вышивать цветки; уже субботонька. Я лучше наделаю цветов с шпалер, да уберу святые иконы. Вот и голуби уже стары, надо новеньких наделать… да и печь, видишь, как осыпалась».
Вот и покликала тотчас работницу и велела печь вновь оправить везде. Печь же была из зеленых водолажских кафелей да на спаях красною глиною смазана: «Так‑так было хорошо, что не то что».
Работница печь оправляет; работник землею пол, где выбито, ровняет; а Галочка вяжет из шпалер цветки; да каких умела, каких знала, самых лучших наделала и вновь сделанных голубков привесила… а сама все мыслями беспокоится:
«Когда бы же хорошей рыбки приготовили!.. Кто‑то у них будет покупать? Что‑то как бы мне воля: хоть и далеко в город, я сама пошла бы на базар и купила бы такой, какой бы знала… чтоб не стыдно было!..»
Вот в воскресенье пообедали ли на скорую руку или нет, тотчас Галочка вымела «великую хату», повесила на колышке чистый рушник – долгий, да предолгий, да искусно вышитый всякими узорами. Накурила ладаном крепко и заперла хату, чтобы не выдыхалось пока… в комнате стала наряжаться… и как‑то убралась! Хорошо, да прехорошо! Дорогого ничего не надевала, так, лучше только от простенького; да как же это все на ней было мило, прилично, красиво, словно как картинка… Пора ли не пора собираться, она уже и выбежала… бежит улицею и к земле не дотрагивается, словно пух ветерком двигается… На душе же ее что‑то ей невесело! Добежала… и девушек нет на месте ещё ни одной!.. Глядь!.. и на колоде не сидит… да, отец… он еще не вышел. Кроме только что с десяток кое‑каких приплелось и в стороне ожидают сбора девок.
Что делать Галочке? Куда ей деваться?
«Ах, какие ленивые эти девки! – думает себе сердясь Галочка, надувши губки и вертя в руках рушничок, который взяла, чтоб подпоясаться при играх. – Или они спят, или что? Вот и до сей поры не выходят, а там, смотри, и вечер, а там и пост пройдет. Когда же мы наиграемся? Побегу собирать их».
Бросилась в первую хату… там еще обедают. Сердится наша Галочка, выговаривает, торопит подруг, говоря, что уже не рано, солнце на закате, скоро вечер. Кидается в другие хаты, там еще и не думали собираться, только наряжаются… Командует наша Галочка над девками, выгоняет их, словно на барщину… а девки смеются и говорят:
– Что это сделалось с Галочкою? То, бывало, мы, собравшись, ожидаем‑ожидаем ее, пока‑то она выйдет; а теперь она прежде всех поспешает. Еще только полдень, а она говорит, что уже скоро вечер. О чтобы тебя!
Кое‑как собрались. Прежде было, что игры начинают «вороном», а потом уже с песнями пойдут; так Галочка теперь переиначила и говорит:
– Нет; начнем кострубонька…
Мы, однако ж, понимаем ее мысль: когда играть в «кострубонька», так надо песни громко петь, а потом, когда, по игре, умрет кострубонько, так при громкой песне надо плескать в ладони; вот эхо от песен и от плескания пойдет… услышит… и выйдет… отец ее… ей до других дела нет. Так расчисляла Галочка.
Вот и начали играть у «кострубонька», раздались песни, привалил парод отовсюду. Играя Галочка видит, что уже и отец ее вышел, сел на колоде, как глядь!.. даже рассердилась.
– Чего этот Тимоха сел подле моего пан‑отца?.. Умеет ли он занять его своими разговорами?
Как вот… и Галочка потупила глазки в землю, вышла из круга играющих, чтобы только поправить рушничок, коим подпоясана… не ловко завязан что ли… а сама в сторону все смотрит, куда офицер идет?.. а он все идет да к колоде… Вот видит она, что Алексей и Тимоха встали, кланяются… вот же Тимоха учтиво сделал, что отошел от них и не сел с ними. А офицер с Алексеем сели двое и разговаривают по‑прежнему. Галочке стало веселее от того… что отцу ее не будет скучно, есть с кем говорить… Тут она тотчас и закомандовала:
– А нуте в хрещика (то же – что и горелки).
– Подожди же, Галочка, – закричали ей девки, – еще не кончили одной игры, а она уже в хрещика хочет.
Атаман‑Галочка не слушает их: разорвала круг, спаровала всех, назначила гробов (кому гореть)… полетели девушки, словно птички… Эге! Да Галочку и тут знать: она не бежит, а, словно рыбка, быстро плывет и ручками не болтает, а только выгинается, как молоденькое деревцо, что ветерок колышет… Поймай же ее? Куда! Разве муха за нею слетит!..
– Да куда же ты, Галочка, все бежишь? – кричали на нее те девки, что ловили: всё к колоде бежит. – Разве не видишь, какая перед тем местом лужа? Хорошо тебе, что ты такая легонькая, что и перепрыгнешь через лужу, а мы не можем да так в нее и бухнем. Видишь, как мы забрехались?
– Это я, подружки, затем туда бегу, что туда как‑то легче бежать, под гору, что ли.
Так изворачивалась хитрая Галочка. Туда вовсе не под гору было, а еще немного на горку и впереди лужа. Но ей нужды мало: она через эту лужу, как мысль, перелетит, лишь бы ближе подбежать к колоде… там сидит… ее отец… а с отцом ну – и офицер… «да какой же красивый! молоденький, чернобровый, глаза, как жар, лицом румяный, лицом белый… уже видно, что панского рода… да как принарядился!» Так думала Галочка, всякий раз добегая к колоде… и что она ни делала, офицер не взглянул ни разу ни на нее, ни на прочих девок.
Не до песен и не до игр было ему. Он этими пустяками не очень занимался. Его и девки не занимали. Не затем он приходил, а лишь бы прогуляться и побеседовать с Алексеем, которого точно полюбил. Он был такой человек, что, взявшись за какое дело, не займется ничем другим, пока не окончит его. Теперь, сошедшись с приятелем своим, Алексеем, стал ему рассказывать про все, что делалось и происходило в нашем государстве: как татары владычествовали нами, владычествовали над всем и сдирали с народа последнее, кто что имел; как потом наши свергли это иго, и как какой царь после какого царствовал, и как император Петр по всем частям государства дал наилучший порядок… все‑все рассказывал с великою охотою и не смотря ни на что вокруг него происходящее, потому что видел человека, беседующего с ним, понимающего все, разумного, и чем больше слушающего, тем более желающего знать. Алексею так все нравилось, что он и не отошел бы от него; но, видя, что уже не так рано, стал убедительно просить офицера пожаловать к нему, откушать хлеба‑соли.
– Пойду, мой любезный! – сказал офицер, вставая, – с великим удовольствием пойду, потому что вижу, что и ты меня полюбил, как я тебя. Только с уговором: чтобы ни ты, ни жена твоя и никто из семьи твоей не величали меня паном и чтоб не убыточили ничем на угощение меня. Что вы кушаете, то и я буду; все божий дар.
– Чем богаты, тем и рады угостить вас, такого доброго и милого пана. Не положите только гнева за нашу простоту. Ка к же вас не величать, когда вы есть ваше благородие?
– На что это? Говорю тебе не нужно. Зовите меня просто: «Семен Иванович».
Так разговаривая дошли до двора, и Алексей ввел своего гостя в «великую хату»…
А Галочка бегала‑бегала в хрещика, как – глядь – на колоду… а нет ни пан‑отца, нет и офицера; верно, уже пошли к нам. Подумала и присмирела. И ноги у нее болят, и утомилась уже она, и не сможет более играть…
– Пойду, – говорит, – домой…
– Куда ты идешь? – крикнули на нее девки, – только лишь еще разыгрались, а ты уже и уходишь. Станем еще водить «кривой танец». Веди, Галя. Кроме тебя, никто так не выведет.
– Как себе хотите, мои подруженьки; а я правду вам говорю, что нужно мне домой идти. Так мне что‑то… сглаз… что ли…
И пошла Галочка домой, да прежде тихо, а как отошла подальше от девок, так пустилась, как стрела, и мигом добежала до дому.
Вошедши в противную хату, хотела принарядиться; так и руки, и ноги трясутся, и не знает, за что взяться. Сяк‑так, нечего делать, хочется пройти в комнату да послушать, как офицер станет разговаривать с отцом и что будет рассказывать… хочет идти, да что‑то и остановится, и не смеет, и боится… потом, схвативши, что под руки попало, будто нужное, понесла…
Как только вступила в великую хату, низко, как следует учтиво, поклонилась гостю и только что хотела пройти в комнату, как отец и остановил ее, спросив:
– Ты уже, Галочка, и воротилась? Отчего это так рано?
Галочка, хоть и в простом состоянии, но как была девушка, то, еще кланяясь, заметила, что офицер, рассказывая свое, замолчал, увидев ее, и поднятая кверху рука так и осталась, и сам так пристально и быстро смотрит на нее, словно съесть ее хочет; от этого она еще и более смешалась… убежала бы скорее в комнату и спряталась бы там; так отец спрашивает ее об чем‑то, а о чем, она в замешательстве и не расслушала. И так он в другой раз спросил ее. Она же, стоя перед ним, смущенная, покрасневшая, как настоящая калина, и насилу собравшись с духом, сказала:
– Да… там… дождь… побежал… так… они и поехали…
– Хорошо, когда при таком ясном солнце дождь побежал. Беги же и ты, куда хочешь.
Так сказал Алексей, усмехаясь, видя, что Галочка и слов не найдет к ответу.
Еще не успел отец и договорить, как Галочка уже, как стрела, влетела в комнату.
– Это моя дочь, Семен Иванович! – сказал Алексей. – Не положите на нее гнева, что она так оробела при вас и не сумела порядочно отвечать.
Тут Галочка приложила к двери свое ушко и удерживала свое дыхание, чтоб не проронить ни одного слова, что будет говорить о ней офицер. А Семен Иванович, удивившись, спросил:
– Так твоя дочь Галочка?
– Моя, Семен Иванович.
– Теперь вижу, что тебя Бог благословил. Я много о ней хорошего слышал. Везде ее хвалят очень. Видел ее раза два в играх, показалась мне красивою; а теперь, как увидел вблизи, так она, меры нет, как красива. А что у нее лучше всего – так это глаза. Знаешь ли, Алексей? По глазам можно узнать все, даже видеть, какова душа. Истинно ты счастливый отец, имея такую дочь добрую, как видно, умную, да еще и пригожую. Я отроду не видал такой красивой.
Каково же было Галочке, слушая все это?
– Это я вижу, Семен Иванович, что вы полюбили меня: так дочь хвалите.
– Нет, Алексей. Точно так. И опять‑таки скажу, что ты счастливый отец.
Алексей начал выкликать дочь… так куда же? Как ей выйти? Хотя она более ста раз слышала, как ей в глаза говорили, что она очень хороша, но это ее не занимало. А теперь где бы она скрылась? Офицер хвалит ее, а отец вызывает ее к себе… Надо его послушать, выйти… как выйти? Как взглянуть на офицера, когда он по глазам всю душу узнает?.. Сквозь землю лучше пошла бы!..
Как не выходит Галочка, а Алексей не любил, чтоб его не слушали, пошел сам за нею и стал уговаривать ее, чтоб не стыдилась и вышла, потому что пора и полдничать подавать.
– Хорошо же, таточка, выйду, выйду. Только пусть офицер ничего меня не спрашивает, пока я не осмотрюсь и не привыкну к нему…
Алексей вошел в комнату, мигнул ему, оба усмехнулись… и начали говорить свое.
Долго собиралась с духом Галочка; наконец вошла и от замешательства опять поклонилась. Семен Иванович будто и не примечал ее; но, когда она проходила через хату или что прибирала, так глаз с нее не спускал и рассказываемое забыл; когда же Алексей тогда что говорил, так он и не слышал ничего.
А вот, мотаясь сюда и туда перед ними, Галочка немного осмотрелась, и ей уже не так было неловко. То прибирает; то прислушивается к офицеровым словам… а далее уже и станет и слушает все. Потом уже до того, что скрытно от него она рассматривает его… Как же в то время он взглянет на нее… так куда б она скрылася!.. Это и не раз так случалось, а все ей хочется на него смотреть… а ему и подавно. Сердце сердцу начало весть подавать…
Подали кушанья. Галочка обо всем хлопочет, присядет, слушает, о чем они из книг говорят. Как‑то Семен Иванович решился и о чем‑то спросил Галочку… Господи! Чуть ложки не уронила!.. Не опомнилась, где она и сидит… Но делать нечего, отвечала. Так в другой‑третий раз… уже Галочка осмотрелась, уже говорит смело и, видя, что офицер добрый и скромный и что у него на уме нет ничего худого, стала смелее. По сле полдника, прибравши все, села подле отца и стала слушать офицерские рассказы. А тот про все то рассказывает, чего Алексей не знал: что делается в свете, где какие государства и что для чего происходит! Он был очень умный и знал все; а Алексею давно хотелось знать о многом: так он все просил его продолжать.
Уже Галочка осмелилась до того, что и сама расспрашивает, и уже перестала величать «ваше благородие», а называла, как он требовал: «Семен Иванович».
Так проводя время, просидели долгонько. Еще бы не отпустили Семена Ивановича, так было уже поздно, а притом ему было очень далеко возвращаться в город и через сады, плотники, пустыми местами. Тогда так было: Гончаровка от города очень далеко была.
Алексей, простившись с Семеном Ивановичем, проводил его еще подальше; а Галочка, как села у стола, облокотилась на свою белую ручку, как задумалась…
– Слышишь ли, Галочка? – уже крикнул ей отец.
– Ах! – Вскочила с лавки… и не знает, что и говорить…
– Что это с тобою сделалось, доня? Вошел я в хату, не слышишь; три раза кликнул, насилу очнулась. Задремала ты, что ли?
– Так‑таки… немного…
– Уморилась, сердечная! Одно то, что набегалась игравши, а тут хлопотала. Иди же, ложись спать, бог с тобой!
Перекрестил ее и пошел.
Сидела же наша Галочка, сидела! Думала же она… а что думала? Кто знает? Только и проговорила:
– А что же из этого будет? – всплакнула, перекрестилась и легла, когда уже к полночи доходило.
Смутная села за работу наша Галочка, смутная и обедала… или лучше, не обедала, а только сидела за обедом так. Алексей удивлялся и спрашивал ее, отчего она ничего не ест и отчего такая смутная?
– Так, таточка!.. что‑то голова… нет, мне все тошно и грустно… – сказала Галочка и вздохнула тяжело.
– Смотри, не набегала ли ты, сохрани бог, лихорадки?
«Набегала лихорадку, что и вовек не избавлюсь от нее», – подумала Галочка и отворотилась от отца, чтоб не заметил слез, собравшихся в глазках ее.
Алексей подумавши сказал:
– Обещайся‑ка, в следующее воскресенье, сходить в Куряжский монастырь.
– Ото ж, таточка! Когда бы скорее эта неделя прошла… Оттого‑то наша Галочка такая смутная была, что воскресенье не скоро настанет. «Шутка ли? через шесть дней!.. Когда дождешься его? а тут так тяжело, что насилу хожу…» – так думала Галочка, перемывая ложки от обеда… как вдруг дверь… рып!.. И кто же вошел? Семен Иванович!.. Галочка все из рук выпустила.
– Сердись не сердись на меня, Алексей Петрович, – сказал Семен Иванович, вошедши в хату и поклоняясь прежде отцу, а потом и Галочке, – а я пришел к тебе и сегодня. Как хочешь; мне скучно без тебя; я люблю беседовать с тобою. Лишь управился со службою, тотчас к тебе. Скажи мне по сущей правде, не мешаю ли я тебе в чем? Может, ты занят своим делом; я приду в другое время.
– Да что вы это говорите, Семен Иванович! – сказал Алексей. – Я бы вас не то что, я бы, перед вашим здоровьем, вот так бы все и стоял и все бы слушал, что вы нам доброго рассказываете. Когда так, так знаете что? Когда только вам есть время и когда только захотите, так прямо идите к нам. И дверь, и душа моя открыты для вас во всякое время, и вы мне ни в чем не помешаете. Я с утра порядок даю работникам на весь день, и потом пан себе до вечера. Мне все мое хозяйство не даст того, что я приобрету от ваших рассказов или когда вы, что прочитавши, растолкуете по ласке своей. Приходите хоть каждый день. Так ли, Галочка?
– Ей же так, – сказала Галочка в ответ на отцовы слова, которые были так приятны для слуха ее, как будто кто на гуслях играл. – Так пан‑отченько! И мне веселее будет на душе, когда вам весело будет с Семеном Ивановичем.
– Так, может, тебе, Галочка, скучно будет, что ты одна будешь сидеть? – спросил Семен Иванович, пристально глядя ей в глазки.
– И то вже! – сказала Галочка, опуская свои глазки‑звездочки в землю. – Будто я одна буду сидеть? Ведь же батенька меня не отгонит, когда я буду тут с своим делом? Буду работать свое и слушать, о чем станете говорить или будете читать. Я, когда и читают, то кое‑что понимаю…
На том и положили, чтобы Семен Иванович, когда только захочет и можно ему будет, приходил к ним.
Да и зачастил же! Каждый божий день, кончивши свое дело, исправит, что нужно, так и спешит на Гончаровку… видите, к Алексею… больше ничего ему – будто бы – только его и надо. Так они сидят, разговаривают, читают; когда что встретится в Четьи‑Минеи непонятное для Алексея, Семен Иванович объясняет, да так чисто, словно в рот все кладет. А Галочка, как заслушается… забудет и работу, воткнет иголку в шитье, да и не выводит ее, ручку опустила, головку подняла, а глазки – как у ясочки (ласточки, зверка), и не сходят с Семена Ивановича… Так прилежно слушает!..
Слушает!.. когда бы же кто после начал ее расспрашивать, что рассказывал Семен Иванович, и когда бы по справедливости – она бы сказала, что хотя и прислушивалась ко всякому слову, но не заметила ничего: потому что все присматривалась, какой он красивый, как хорошо говорит, да губками – что красные, как калина, – мило шевелит, а из‑за них беленькие зубки мелькают, да ровненькие как один; какие румяные щёки, какие узенькие чёрные брови, как на снурочке; а какие же глазки… Он говорил, что через глаза можно видеть, какова душа у человека. Так и есть; точная правда. «Как взглянет на меня, то я и вижу, какая у него добрая душа, какой он жалостливый ко всем; то мне, так станет его жаль… так вот через это я ничего и не расслушала, о чем он говорил».
Этого Галочка никому не говорила, а только думала себе. Проводивши Семена Ивановича поздно вечером, и ляжет в постель, чтобы спать, так ей и не спится; все то старается вспомнить, что читал или рассказывал Семен Иванович; не может же вспомнить ничего…
– Пусть же завтра не буду на него пристально смотреть, а все буду слушать.
Так скажет, бывало, Галочка с вечера; а днем пришел Семен Иванович, начал говорить… забыла наша Галочка слушать, вновь рассматривает его и находит новое, чего вчера не заметила… вон – ямки на щеках его, что так бы и глядела на них; вот руки, не велики и беленькие, словно у панночки; а когда заговорится, и обопрется рукою об голову, да пальцами начнет перебирать свои волоса чёрные и мягкие как шёлк…
Вот так‑то каждый божий день Галочка что‑нибудь найдет в Семене Ивановиче, чего прежде не рассмотрела: то голос приятный, то как задумается чего – а что‑то частенько начал задумываться! – так‑так его жаль, все бы на него и смотрела! А как ходит по хате, так какой стройный!
В стане, что двумя пальцами можно бы обнять, словно переломлен, так и гнется!..
Семен Иванович приносил и свои книжки, да какие‑то преразумные (это было очень давно, в старину)! Про все там было писано. Алексей – он один их только и слушал – не нарадуется, бывало, прочитывая их. Много рассказывал и о себе Семен Иванович: что он помещик, что у него есть отчина подле Прилуки вместе с братом, более ста душ; отца и матери нет, померли; брат хозяйничает, а он служит в полках.
– С братом живут, как закон велит, дружно и согласно; что только нужно, брат ему все высылает; что он вольный казак и что, – говорит, – хочу, то и делаю, так поступаю, и никто меня ни в чем не принуждает и не попрепятствует ни в чем, чего я захочу, потому что я пан над собою. Служу в армии, пока должно. Когда будет мир, выйду в отставку и…
Тут что‑то и замолчал, встал, долго ходил по хате, все что‑то думал долго… после схватил шапку и начал собираться домой; а еще же и не пора была: он всегда просиживал до позднего вечера, а только лишь солнышко начало спускаться к вечеру.
Алексей пристал к нему упрашивать, чтобы еще посидел, так нет; вовсе некогда, дело есть, надобно сегодня кончить, то сё то то… и не упросили, чтобы еще посидел; пошел он тихо домой, потупив голову…
Алексей жалел, думая, не рассердил ли он чем его? Так нет, всё по‑приятельски разговаривали…
– Не ты ли, Галочка, чем‑нибудь его рассердила?
– Чтобы я пан‑отченько? – едва проговорила сердечная Галочка, потому что слезы так стеснили ей сердце, что и дышать было тяжело.
– Так нет же! – стал Алексей опять размышлять. – Ты ему сегодня и слова не говорила. Не знаю, что это значит? Не придет ли завтра? Тогда расспрошу.
И с тем вышел из хаты. Галочка же как подумала:
«А как не придет?» – и с этим словом как зарыдает!.. Уж как‑то она горько плакала до самого вечера! Чего же? И сама не знает! Такие скорбные мысли одолели ею, что не придумает, чем и успокоить себя. То подумает, что, может, он занемог, некому его присмотреть, а ему сделается тяжело… может и умереть к свету… От таких мыслей она даже с ног свалилась: прилегла на постель, обливаясь слезами… Когда бы можно, побежала бы… мухою полетела бы к нему, только бы глянуть на него и узнать, что с ним делается?.. «Когда ничего, то я была бы покойна!.. Когда завтра не увижу его, то, наверное, к вечеру умру!.. Так мне тяжело!..»
Не умрешь, Галочка!.. Вот еще очень рано, как и не приходил так никогда, Семен Иванович уже и идет. Галочка, только что проснулась, то всё пристально смотрела на огород и как скоро увидела его идущего, то выбежала даже за ворота и, как птичка, щебечет от радости, попрыгивает и издали закричала:
– Вы не умерли, Семен Иванович? Были же больны? Или, может, рассердились на нас? Что мы вам сделали, что вы вчера так рано нас оставили?
– Ничего, Галочка, ничего; дело было – и больше ничего, – говорил Семен Иванович уже веселенький, приятно говорит и не хмурится. Вошедши с Галочкою в хату, тотчас и спрашивает:
– Где же Алексей? Я уже весь день у вас просижу. А Галочка уже и облетывает по всему двору, крича:
– Тата! Таточка! Идите же скорее. Пришел уже… пришел!.. Ей же‑то богу, пришел!..
– Кто там пришел? – отозвался Алексей от сарая, который загораживал с работниками.
– Да он же, пан‑отченько, он!.. Он и не умирал, он и болен не был; ему дело было. Сегодня целый день просидит у нас.
Так говорила Галочка, размахивая руками; а сама, договорила ли или нет, уже бежит скорее в хату.
– Да кто? – еще‑таки вслед за ней закричал отец.
– Семен Ива… – и больше не слышно было, что Галочка сказала: уже вбежала в хату, уже и там мечется, хлопочет, прибирает… и сама не понимает себя, что с нею… Небо поднялось над нею, солнце никогда так ясно не сияло… куда ни глянет, везде ей весело, везде хорошо, так хорошо, что даже у нее на глазах от радости… Вбежала в комнату, всплакнула немного, промыла глазки, прибралась и вскочила опять в хату к гостю, как птичка веселенькая.
Опять пошло дело, как и сначала!.. Эге! Да уже не так. Конечно; придет Семен Иванович и веселенький, говорливый и кое‑что зашутит с Галочкою; а потом, говоря ли что или читая, станет часто взглядывать на Галочку… и смешается во всем! Как устремит на нее свои глаза, смотрит‑смотрит, забудет, что говорил, или читать перестанет и все смотрит на нее… и чего‑то у него в глазах не заметил бы? В них вся мысль его была; все, что у него в душе и на сердце, все можно было видеть… что такое? мы узнаем после.
Алексей же не очень засматривался в глаза ему; он бы и не понял ничего в них; он, бывало, только удивляется: чего Семен Иванович так задумался? Да и сам замолчит, чтоб не мешать ему думать о своем.
Одна Галочка чуть ли не знала, что на уме у Семена Ивановича: потому что, как только заметит, что он смотрит на нее пристально, не так, как всегда, то она уже и не глянет тут на него, а склонит головку, и иголкой – не шьет – а только по работе ковыряет… а что думает при том?.. так хоть побожусь вам, что и у нее точнёхонько такая же мысль была, как и у Семена Ивановича… Да как углубится она в ту мысль, как даст ей волю, так ей так хорошо, так весело, что она и не понимает себя, на земле ли она, или в раю?.. Ей кажется, что она, словно птичка божия, летает под небесами и счастливейшая всех людей, и тут уже взглянет… на кого же ей больше и взглянуть?.. глянет на Семена Ивановича… Какими же глазками глянет?.. Семен Иванович после этого ударит себя рукою, закроет глаза, приклонится к столу и так пробудет долго… Поднялся… видно было, что слезинка‑другая блестит в глазах его… Утер их, встал… и ходит по хате задумавшись.
А Галочки уже давно тут нет; она уже давно в комнате… Тяжко ей станет, дух захватывает; всплакнет и пока‑то пока приведет в порядок мысли, что может опять прийти.
А Алексей? Тот на все смотрел по‑своему. Видевши, что Семен Иванович так страдает, станет его расспрашивать:
– Чего вы так себе, Семен Иванович?
– Так, что‑то не здорово, – отвечает было он, так, лишь бы что‑нибудь сказать.
– Не выкушали б ли вы полыньковой? Она крепко полезная вещь от всего.
О, чтобы тебя, пан Алексей, с твоею «полыньковою»! Уж так, что прислужился! Говорит, что «от всего полезна». Ты уже доходишь к старости, так и забыл, что то есть молодой человек. Не только твоя «полыньковая», да и ничто в свете не отведет тучи от сердца, кроме… Ах! тут и своя молодость вспоминается! Каких‑то чудес ни делали со мною и карие очи, и черные брови, и румяные щеки, и беленькие ручки… Полно, не хочу вспоминать. Неравно грусть‑тоска усилится, так и не договорю…
Так, все чаще, все чаще, происходило между Галочкою и Семеном Ивановичем. Уже и так случалось, что, хотя он и придет, так до того смутен, до того невесел, что и слова от него не услышишь! Сидит, молчит, иногда вздохнет… а на Галочку – не сводя глаз – смотрит и с тем и пойдет.
– Не сердится ли на нас чего Семен Иванович? Отчего он такой чудный стал с нами? Как ты думаешь, Галочка? – спрашивает, бывало, иногда отец у дочери.
– Может, – едва отвечает дочь, лишь бы что сказать; а сама очень понимала все да до того знала, что сама себе отгадывала, в каком состоянии он придет: весел или больше еще грустен? По расположению своей души судила о нем.
Далее и далее Семен Иванович все был задумчивее, все печальнее… Как вдруг вовсе не пришел! Галочка протосковала и на другой день не ожидала его… Нет и на третий день… и на пятый нет… Галочка грустит, Галочка плачет… То опять рассудит и скажет:
– Хорошо он делает, что оставил ходить к нам… Что из того? Пусть так. Он привыкнет без нас… забудет! Ему все равно… ведь я скоро же умру… не могу его забыть! Так или иначе, мне остается одно, умереть!.. Пускай он живет, пускай любуется в белом свете… пускай и им свет красуется, как наилучшим цветочком своим!.. Когда бы он только проведал, где я буду погребена, и хотя бы раз навестил мою могилу!.. Земля бы надо мною показалась лёгкою, как перо… тесный гроб показался бы мне веселою горенкой; запекшиеся уста мои улыбнулись бы к нему; померкшие глаза мои глянули бы и сквозь насыпанную землю увидели бы его; иссохшая рука моя еще бы протянулась к нему!.. Лучше смерть мне принять, лучше мое девованье, мою молодость, мою девичью красу похоронить, как оно есть теперь, чем ожидать, пока я иссохну, исчахну, что он, увидев меня, и не пожалеет!.. Смерть, смерть! Где ты? Пожалей детского отца, жену, любимую мужем, не бери их; им хорошо жить на свете, не разлучай их, возьми несчастную сироту!.. Мой отец еще не стар, он женится, даст бог ему детей, и он утешится, забудет меня, не будет грустить за мною… а мне к чему жить на этом свете?.. Когда он точно любит меня так сильно, как я люблю его, так еще лучше в это время мне умереть! Что с нашей любви может быть?.. Смерть, смерть! Возьми меня, не жалей моей красы, не щади девованья!.. Мать‑сырая земля! Прими меня к себе, приголубь меня и не пусти на свет, где нет для меня ни счастья, ни утехи и никакой отрады!..
Так, бывало, Галочка каждый день тужит и что бы делала от грусти! Алексей же, так тот совсем загрустил! Ни ест ничего с аппетитом, ни работою не занимается. В хате скучает, к работникам выйдет, все кажется ему, что не так делают: сердится, ворчит, иногда побранит кого вовсе безвинно, бросит все, воротится в хату, там опять грустит, развернет книгу… и, ничего не прочитавши, оставит.
Так протосковавши, в воскресенье отозвался к Галочке:
– Давай, дочь, скорее обедать; мне есть дело в город.
Не совсем пообедав, поблагодарив Богу, схватил шапку – и, ворча сам с собою: «Я не вытерплю так долго… пропаду от тоски!..» – вышел из хаты и пошел даже в город.
Как осталась Галочка одна, то прибрала ли что или нет, грусть взяла ее… села у стола, склонила свою головку, подперла ее ручкою и задумалась… О чем уже она тогда ни передумала?.. о чем ни размышляла?.. чего ни вспоминала!.. Только крупные слёзы с чёрных глазок ее капали на ее шелковую запаску (передник).
Не слышала… и сердце не подало ей вести, что Семен Иванович вошел в хату, стоит перед нею, глядит… она плачет! Он не вытерпел, схватил ее за руку и почти вскрикнул:
– О чем ты плачешь, Галочка?
Господи! Что сделалось с нею?.. Сама себя не помнит!.. Вскочила, смотрит, он ли это? И рада бы, и смеется… а слезки, словно дождик сквозь солнышко идет, так и каплют!.. Насилу опомнилась, насилу пришла в себя и начала рассматривать, кто это подле нее, схватил ее руку и приложил к своему сердцу, которое слышно, как бьется крепко…
– Это вы, Семен Иванович? – насилу проговорила слово и начала тихо освобождать свою руку, будто для того, чтоб платком стереть лавку. Стерла и начала его просить:
– Будьте ласковы, сядьте, пока пан‑отец воротится из города. Они пошли к человеку за делом.
– Жалко, что его нет! – сказал Семен Иванович. – Я к нему и к тебе пришел… Галочка! Зоречка моя!.. Не могу без тебя пробыть!.. Все тебе расскажу, как я страдаю без тебя. Увидев тебя в первый раз, мне показалось, что я нашел себе какое‑то счастье. Все бы я на тебя смотрел, все бы я слушал тебя, все бы желал слышать, как ты меня зовешь по имени, потому что ты меня называешь как‑то необыкновенно приятно!.. Душа у меня встрепенется, сердце забьется сильнее, и мне станет так весело, так весело! Взгляну в твои глазки, вот что напрасно ты их рукою закрыла… закрой их, да слушай только. Без тебя я не жил, а только томился; кончу ли хоть немного свое дело, бегу к тебе. Без тебя мне весь свет не мил.
Не умею рассказать, как мне весело близ тебя! Потом мне пришла мысль: Галочка тебя не любит!.. Слушай же и не закрывайся другою рукою. Когда я расскажу тебе всё, тогда делай со мною, что хочешь. От такой мысли я хотел отвыкнуть от тебя; не буду по ней скучать, не буду больше к ней привязываться, перестану вовсе ходить, не буду ее видеть, скорее умру от того; потому что, не видевши тебя и не слышавши твоего голосочка, знаю, что не проживу долго. Вот я и перестал к тебе ходить, и все звал смерть к себе…
– И я же… призывала… ее!.. – всхлипывая, едва проговорила Га лочка.
– Как это можно? Тебе должно жить! – даже вскрикнул Семен Иванович и схватил ее руку, начал опять говорить: – Ты утеха отцу твоему, ты краса миру! Тебе должно жить! Пусть я один страдаю! Как мне можно жить без тебя?.. На что мне и жизнь, когда ты меня не любишь?..
– Кто же это вам сказал, что я вас… – сказала Галочка прямо, но потом едва‑едва договорила, да так тихо, сладко и приятно, как малиновка оканчивает свою песенку, так она окончила: –…Вас не люблю?
– Так ты меня любишь, Галочка?.. – вскрикнул Семен Иванович, не помня себя от восторга; и, схватив другую руку ее, стал быстро смотреть в глазки ей, все допрашивая: – Скажи, так ты любишь меня?
Куда бы скрылась Галочка! Уйти не можно, он крепко держит ее за руку, а тут ещё в глаза смотрит и узнает в них, что есть у нее на душе. Что ей делать? Куда глаза спрятать? Больше некуда… приклонилась на плечо к нему, вот он и не видит ее…
А он все просит, руки целует, умоляет, чтоб сказала: любит ли она его хоть немного?..
Жалко ей стало его, а на сердце весело… так слёзы же льются, и сама не знает отчего… потом, всхлипывая, едва могла проговорить:
– Я не знаю, как любят… а только все то… что вы рассказывали… то так… и со мною было без вас… и я не хотела жить без вас… и хотела уме…
Остального Галочка и не договорила… Семен Иванович, в полном восторге, обнял ее, прижал к сердцу и поцеловал…
– Что со мною делается? – тихо сказала Галочка, лежа на руках Семена Ивановича, который держит ее почти без чувств, целует ее, потом взглянет ей в глаза и снова начнет целовать…
– Что со мною делается? Мне так хорошо, что я не умею и рассказать. Еще как начала знать вас и было когда задумаюсь очень, то мне тогда было так хорошо… но нет… теперь лучше. Теперь я не понимаю, кто я, где я и что я. Я точно птичка, выбившаяся из темных густых туч; летаю подле ясного, тёплого, живящего меня солнца… не страшно мне, хотя бы и на весь век меня постигло несчастье, беда и всякое горе; мне ничто теперь не важно! Я имела с вами теперь такую минуту, что и ввек не забуду той радости, какую она мне принесла! Вы меня любите, вы меня целуете… вы меня не оставите никогда?..
И с сим словом обняла его ручками, и прижала к себе крепко, и, заплакавши горько, стала жалобным голосом просить его:
– Не покиньте, не забудьте меня!.. Вы моя душа, и сердце, и утеха, жизнь, радость!.. Не умею всего высказать, что у меня на мысли!..
Много бы она ему еще сказала, так Семен Иванович не дает ей слова выговорить… целует ее в глаза, руки, шею ей целует и все благодарит, что и она его так же любит.
– Теперь, – говорит, – я не сирота!.. И для меня солнце светит… в радости век доживу. Вот идет пан‑отец; скажу ему, буду просить…
– Погодите, Семен Иванович! Еще не пора пан‑отцу ничего говорить. Еще мы не посоветовались ни о чем… я еще и теперь не соберу в мысль всего, что мне должно… Пускай после… я еще не привыкла к моему счастью.
– Как знаешь, так и делай, – сказал Семен Иванович, – как скажешь, так и я буду поступать, потому что ничего не знаю и не хочу ничего знать, кроме того, что ты меня любишь… что ты моя… вовек моя!
– Повек! – сказала Галочка и сама от всего сердца поцеловала его… потом и разошлись оттого, что Алексей доходил уже до ворот.
– Где вы это были, мой милый панночку? – от радости вскрикнул Алексей, войдя в хату и увидев Семена Ивановича, и даже подбежал к нему, бросился было ему руки целовать, так он не дал, а обнял его и поцеловал.
– Я за вами крепко скучал, – говорил Алексей, – и, потеряв терпение, ходил даже к вам. Денщик ваш сказал мне, что вы пошли на Гончаровку; так я – давай бог ноги! – скорее сюда. Где вы это были?
– Разные дела случились, – сказал Семен Иванович, – некогда было приходить к вам. Я и сам так было загрустился, что совсем пришлось умирать.
Говоря это, глянул на Галочку… а она тотчас поняла, к чему он это говорит, так скорее и перехватила:
– А нуте, не вспоминайте уже про смерть! На этом свете так хорошо, весело!.. а там, что еще будет, не знаем. Станем тут жить в счастье, в любви, пока совсем состаримся.
– Так, Галочка, так! – сказал Семен Иванович, не помня сам себя от восторга, – не отгоняйте только меня от себя… будем жить в любви…
Галочка тотчас поняла, к чему он склоняет речь и поспешила прервать его: то угощала его, то обед приготовляла… так что же? Семен Иванович, узнавши радость, постигнув счастье от чистой, искренней любви, ничего и не желает и ни о чем более не думает: так весел, как еще и не видали его никогда; говорлив за всех… Галочка также, земли под собою не чувствует, бегает, мечется, в глаза ему засматривает, к отцу подбегает, шутит, смеется… И Алексей радуется, видя, что они такие веселые. Когда спросил он у Семена Ивановича, будет ли по‑прежнему часто приходить, так тот и намекнул сходно с своим намерением:
– Я, – говорит, – не только буду к вам приходить, но думаю, с вами и век жить, когда только примете…
Алексей взглянул на него… и только что думал спросить, к чему он это говорит, как Галочка, внимательно за ним наблюдавшая, опять его прервала и через целый день вовсе не допустила Семена Ивановича ни словом изъяснить о своем намерении.
Приятно, хорошо, весело прошел весь день, как один час, и не заметили, как вечер настал; надобно расходиться.
Прощаясь, Семен Иванович сказал:
– Когда бы совершилось мое счастье, чтобы я с вами целый век был?..
– Что это он сказал, доня? – спрашивал Алексей у Галочки, проводивши Семена Ивановича. – Что это он все заговаривает, что как бы ему век жить с нами?
– Не знаю, таточка! – сказала Галочка равнодушно, а сама прибирала миски, ложки и все от ужина. – Не к тому да он говорил… что никак квартиры им будут на Гончаровке… что ли, не знаю вовсе.
– Не знаю и я, – сказал Алексей и, смотря долго на Галочку, как она прибирала все покойно и не обращала на его слова внимания, потом перекрестил ее, вздохнул и, сказавши: «Ты моя дочечка!» – пошел в свою светлицу спать.
И Галочка легла в постель, но сон далеко от нее. Только и слышно, как она тяжело вздохнет… поплачет тихо… проговорит:
– Что же с этого будет? – и пустится размышлять. После довольно громко начала говорить сама с собою:
– Чего же я горюю? Уж, конечно, и он так же располагает? Так и поступим, так и будем жить… Ах, как это будет хорошо!.. Как я счастлива буду!.. Душа во мне радуется!.. Он меня будет любить, пока я умру… а я, через то, долго‑долго буду жить; потому… что в счастье… и верной… любви…
Тут она и не почувствовала, как заснула, думая о своем счастье…
Спи, Галочка, не просыпайся! Мы счастливы в мечте, а мечта – сон… не просыпайся, бедная!..
Надобно же было так случиться, что утром пришел к Алексею человек, с которым они вместе купили лес, и нужно было им распорядиться, что назначить в продажу, а что, подчистив, оставить расти. Алексей знал в этом толк, и ему необходимо должно было ехать. Алексей подумал, перекрестил Галочку, посмотрел ей пристально в глаза и, ничего не сказавши, поехал. Дочь постигла мысль его и в мыслях сказала:
– Нет, таточка! Ты же сам вчера сказал, что я твоя дочь!
Не долго – Семен Иванович уже и явился. Как свиделись, так будто целый год не были вместе. Намиловавшись, как случается между молодыми людьми, любящимися, Семен Иванович посадил Галочку подле себя и начал говорить:
– Не стану я тебе, милая моя Галочка, рассказывать, как ты меня осчастливила любовью своею!.. Когда меня точно искренно любишь, так душа твоя знает такое счастье…
– Знает, мой соколик! И нет таких слов, коими бы можно было изъяснить… – так сказала Галочка, приголубливая к нему.
– Так, моя зоречка! И я не умею его изъяснить. Знавши свое сердце, так знаю и твое: как я буду любить тебя по весь мой век, так и ты не оставишь меня и не забудешь меня никогда!..
– Захочу ли я своей смерти? Знаю, что если бы я только подумала, не что более, а только любить тебя меньше, как теперь люблю, то тут же с тоски бы и умерла! Через то и живу, что люблю и тобой любима!.. Проживет ли рыбка без водицы? расцветёт ли цветочек без росочки небесной? Так и я не проживу без твоей любви!.. Перестанешь меня любить, я тут же умру, но, и умирая, так же буду любить, как и теперь!..
– Когда меня так любишь… Галочка! Сделаешь ли все для моего счастья?
– Что хочешь, прикажи: пошли меня на край света… да нет на свете той силы, которая бы удержала меня от любви к тебе; а потому и нет того на свете, чего бы я, от истинной любви моей, не сделала для тебя…
– Какое блаженство! – сказал Семен Иванович, и поцеловав ее страстно, промолвил:
– Галочка!.. я не могу жить без тебя!.. Я женюсь на тебе… выйди за меня!.. Куда же ты встаешь?
Услышавши такое предложение, Галочка подняла с его плеча свою головку, где все лежала, и, освободив тихонько от него свою руку, встала… и стала подле него… Господи! Бледная, как полотно, ручки сложила на груди, дышит тяжело и не может выговорить слова.
Семен Иванович, удивляясь, спрашивает ее:
– Галочка! Чего же ты? Скажи мне, надеяться ли мне на такое счастье? Скажи… – и хотел было взять ее за руку… Но она отступила еще подальше от него и едва могла проговорить:
– Что… это вы… ваше благородие! – и с этим словом поспешила ухватиться за стол, чтобы не упасть… Тяжкая година для нее пришла!
– Галочка! – вскричал Семен Иванович вне себя. – Или мне так послышалось?.. Кому ты это говоришь?.. кого величаешь?..
– Вас, – сказала Галочка уже твердым голосом.
– Так ли тебе со мною должно говорить?..
– Так! Когда вы сами забыли себя, так простая девка, мужичка, напоминает вам о вашем звании.
– С чего ты так начала?
– Вам не прилично того и думать, что вы мне теперь сказали! – говорила Галочка с некоторою суровостью.
– Что с тобою сделалось?.. Галочка! Ты ли это так говоришь? – продолжал Семен Иванович, все более и более приходя в недоумение.
– Я, Галочка, дочь обывателя Алексея Таранца, простая девка, напоминаю Семену Ивановичу, что он дворянин, пан, поручик… ему не прилично и думать так.
– Так‑то ты меня любишь? Так ли ты вот теперь уверяла?..
– И умирая буду то же говорить… Ах! Видит Бог, как крепко я люблю вас и буду любить навек!
– Когда же так любишь, почему не хочешь идти за меня?
– Потому не иду, что люблю вас крепко; меры нет, как люблю, пламенно люблю!
– Почему же не хочешь своего и моего счастья?
– Мое счастье в моем сердце… Желая сильно, чтоб вы были счастливы, я не хочу и слышать слов ваших.
– Когда ты желаешь мне счастья, почему не хочешь выйти за меня?
– Чтоб не погубить вас навек; чтоб не завязать вам света (не отнять у вас радостей света)… Семен Иванович! Я вам неровня!..
– Не говори мне того. Любовь равняет всех.
– Может, и так, если мы будем жить один для другого… но этого не можно сделать!.. О моей участи, о моем счастье вы не вспоминайте; я их похоронила; все умрет для меня!.. будем говорить о вас. Я не знаю, как в свете, между панами, все прочее идет; но знаю наверное то, что везде, все будут спрашивать про вашу жену: откуда и кто она такая?.. Пускай вы, любя меня, и не постыдитесь сказать прямо: «Она мужичка!» Но каково будет вам тогда? Все будут над вами смеяться, все осуждать, винить, будут удаляться от вас, что у вас от жены вся родня мужики.
– Что мне за дело? Я не посмотрю ни на кого!
– Так они будут смотреть на вас. Попрекам и насмешкам конца не будет. Не перенесете, спохватитесь… рады бы поправить, но уже невозможно будет. Вот и возненавидите меня и…
– Галочка! Этого никогда не может быть! Пускай меня засмеют, распнут, растерзают: я никогда не перестану любить тебя!
– Но я же не каменная! Неужели мне легко будет видеть, что от меня и за меня вы будете страдать; и я, все видевши, могу ли жить? Так же умру, как и тогда, как вы перестанете любить меня. Да я о себе и не занимаюсь. Как хотите, меня перерядите, научите всему приличному для пани, но натуры, привычек не переделаете, все будет видно, что я коренная мужичка. Куда явитесь со мною, везде меня засмеют; каково вам тогда?..
– Я всех брошу, отстану от людей; ты мне только…
– Не так, Семен Иванович! Вы умнее меня во сто раз, и вы знаете, что этого не можно и не должно делать. Вы знаете Бога и закон его; вы знаете, что грех жить на свете, не делая ничего. Каждый, кто может, служит в армии, кто в суде, кто торгует, кто хлеб работает, и каждый должен жить для всех, для дела, для общей пользы. Вам и скучно будет без дела, и, увидевши, что грех жить праздно, желали бы возвратиться в свет, между людей, но я вам камень на шее!
– Так этак‑то, Галочка, ты меня любишь? – не имея, что более сказать, Семен Иванович упрекал ее.
– Боже праведный! Чем мне еще больше вас уверить, как я вас люблю? Неужели вы не видите силы моей любви, что я, дабы отвратить от вас всякое горе, иду на видимую смерть? Разлучиться с вами смерть для меня! И это вам ничего?
– Так не разлучимся, будем жить вместе.
– Если бы я вас, Семен Иванович, любила так, легко; так чего б мне и желать собственно для себя? Я из мужички делаюсь барыней, муж у меня молодой, красив – как нарисованный; хотя на месяц, я потщеславилась бы, а потом, что бы с ним ни случилось, хотя бы пострадал через меня, хотя бы и оставил меня, мне все равно было бы. Он от меня, я от него; собственного имущества и у меня много; не говори мне никто ничего, я благородная!.. Так я же вас не так люблю! Волос ли с вас падет, а у меня сердце разорвется; вам беда только приходить будет, а я буду страдать! И потому‑то лучше хочу целый век мучиться, горе терпеть, всякие муки перенести, лишь бы маленькую беду отвести от вас!.. Нет у меня другого желания, как ваше спокойствие, счастье; нет у меня мысли, жизни, всё вы. Через вас, для вас и вами только живу!..
– Ты наибольшую беду мне делаешь, ты губишь меня… ты нож мне в сердце вонзаешь!..
– Неужели мне легче? Несчастная моя участь, что я родилась в простом состоянии! Конечно, если бы я была барышнею, я бы и тогда вас так горячо любила бы…
– Все равно. Я говорю тебе, все равно; все мы Божие создания!..
– Так, конечно, Божие создания; но что‑то мне кажется, что вы не так понимаете, как оно есть. Не одинаковы звездочки на небесах; не одинаковы и деревья в садах. Вишенка не будет цвести яблоневым цветом: ей свой лист и свой цвет. Береза не примет липовых листочков. Соловей не изберет самочки, как только своего рода. Всему свой закон, а человеку еще и больше того.
– Для чего же ты прежде о том не подумала? Зачем меня полюбила?
– И не жалею, что так сильно полюбила такого отличного, разумного и с доброю душою человека. Счастье мое, что я вас узнала, а никого другого… но нет! Я другого и не полюбила бы. Велико и мое счастье, что вы полюбили меня. Вы мне как будто свет открыли. Без вашей любви я погибла бы. Неужели же нам не можно любить друг друга без всяких горестных последствий? Будем любить один другого, как брат и сестра. Будем всегда вместе и будем счастливы; когда же вам надобно будет куда отлучиться, я буду знать, что вы и за морем будете обо мне так же скучать, как и я о вас. Возвратитесь?.. как мы тогда обрадуемся!.. Ах, Семен Иванович! Какая это жизнь будет! Бедности не будем знать, пан‑отца моего будем покоить; люди будут почитать вас так же, как и теперь; никто вас ни в чем не обвинит, ничем не укорит; если вы будете счастливы, я от радости буду без души, что такой человек так крепко и благородно любит меня, девку простую, необразованную, только тем немного стоящую такой любви, что любит вас выше всего на свете!.. Семен Иванович! Нашему счастью люди позавидуют, ангелы Божии порадуются, потому что наша любовь будет чиста, свята, без всяких дурных помыслов… Любите меня так, то я и вы будем весь век счастливы!
И с сим словом бросилась к нему и обняла его крепко, обливая горькими слезами…
– Не можно, Галочка… не можно, моя рыбочка, звёздочка моя!.. Не умею всего изъяснить тебе, что у меня на мысли!.. Вот же кстати пан‑отец приехал; буду его просить. Он меня послушает. Тогда что, Галочка?
– И я скажу ему свое, пусть рассудит…
И разошлись порознь, отирая слезы, наплакавшись порядочно.
Старик вошел в хату, помолился, взглянул на них – и заметил, что тут что‑то произошло. Разделся, сел и не требует ничего, обедать ли или что другое. Галочка стоит подле печи, и ни с места! Наклонила головку и смотрит… на свои красные сафьянные башмачки… и не бросается, чтобы чем услужить отцу. Боится уйти из хаты, чтобы без нее Семен Иванович не рассказал всего пан‑отцу, а тот, чтоб не решил ее участи на вечную горесть…
Молча поглядывал на них Алексей довольно долго, наконец решился сказать:
– Вы что‑то себе такие чудные? Как будто чего плакали. Один считает стекла в окне, а другая песчинки на полу. А? А я, как отец, чтобы не помешал вам в чем, я не должен знать ничего, и потому мне никто ничего не говорит. А? Может и так; но смотрите, чтобы после на себя не жаловались!..
Выслушавши такой упрек, Семен Иванович бросился к Алексею, обнял его и стал рассказывать, как впервые увидел Галочку и заметил ее; как далее‑далее полюбил и как теперь любит ее… И как сладко говорил! Всю свою душу, сердце свое, мысли и намерения, все рассказал подробно, как и Галочке не мог рассказать. Галочка, слушая его, горько плакала. Потом Семен Иванович сказал:
– Вот так ее люблю, так буду любить вовек! Не могу жить без нее! Алексей Петрович! Отдай мне ее для радости, утехи, вечного счастья моего! Хочешь, я выйду в отставку, буду жить у тебя; хочешь, ко мне переедем, будем также жить вместе, буду тебя уважать, покоить…
И много подобного говорил и просил о согласии.
Алексей все слушал молча и ни разу не взглянул на Галочку. А она, сердечная! Бледная‑бледная! Руки сцепила, сердце бьется сильно, душа боится, и все тело трепещет, думая:
«Вот пан‑отец велит согласиться… пропала я тогда!..»
Помолчавши, Алексей сказал:
– Знаю, что вы имеете честную душу и что ни говорите, все это справедливо. Вы не решитесь погубить девку, и еще любящую вас. Верю вам, что вы так точно полюбили мою дочь. Как бы я был другой отец, то, может, и обрадовался бы, что мое дитя, мое рождение, будет благородная и род мой будет пановать. Но я так положил: кого Галочка сама изберет, за кого пожелает выйти, тот и будет мой зять. И теперь я против ее воли не пойду. Уверяю вас, Семен Иванович, что она мне про вас еще ничего не говорила. Я сам только со вчерашнего дня приметил, что между вами произошло что‑то, но и не спрашивал ее, зная ее откровенность, что в важном случае она мне все скажет. Пускай же, – примолвил Алексей, усмехнувшись, – так и будет, как Галочка верно вам уже сказала.
– Беда же моя, когда ты, пан‑отче, сдаешься на Галочку! – сказал Семен Иванович, ударивши рукою по голове себя…
– А что? Видно, рассудила по‑своему?
– Она мне много наговорила, но все не резонно. Чего человек не хочет, так найдет, чем отклонить от себя…
– Э, нет же, Семен Иванович, не гневите Бога! – отозвалась Галочка, рыдая у печи. – Вот тут посреди нас Бог милосердый, тут мой таточка родненький, кого я, после Бога, первого обожаю, так тут я скажу, а в такой час неправды не могу сказать; пускай в первый раз от меня услышит мой пан‑отец, что я никого не любила; вас, Семен Иванович, полюбила, и люблю точно так же, как и вы рассказываете, что любите меня. И если бы я была вам ровня, я бы сразу, не думавши, кинулась к своему счастью; а то…
– А что же это то? – спросил Алексей, – говори, доня, все, что знаешь; я послушаю и рассужу, к делу ли твои речи?
Тут уже Галочка принялась говорить, а Семен Иванович стал поодаль – и нечего скрывать – частенько утирал слёзы.
Пересказала Галочка отцу все то, что и Семену Ивановичу говорила, зачем и почему ей не можно идти за него; и, если так любит ее, так и сам не захочет, чтоб она через него страдала.
Выслушавши все, Алексей поцеловал ее в голову и сказал:
– Доня! Милое мое дитя! Я знал тебя и не боялся ничего. Теперь иди к себе в светлицу; мне нужно с Семеном Ивановичем переговорить по‑своему, как есть я отец своему дитяти. Ты знаешь меня, Галочка, то и не тревожься ни о чем.
В полной уверенности на отца Галочка вышла из хаты.
– Семен Иванович! – сказал старик. – Как Галочка, любя вас, души в себе не слышит, так она о вас только и заботится, а о себе и не помышляет. Но я, будучи ей отец, должен об ней и о себе подумать. Положим, что она выйдет за вас, но не пройдет месяц‑другой, как мы увидим ее на столе!..
– Отчего же так? – спросил Семен Иванович. – Буду оберегать ее; пылинке не дам пасть на нее, ото всего защищу ее…
– Вы? Так. Вы будете ее любить и уважать. Но люди съедят ее своими языками! Она у них из мужичек не будет выходить. И так, и сяк, и через то и потому он женился на ней; навязалась на него… должно было покрыть грех!.. А вы, Семен Иванович, грамотные, знаете все, знаете, как человеку тяжко терпеть и переносить худую славу безвинно! Знаете и то, что, когда хоть крошечка дурной славы пройдет про человека, так он и через целый век не избавится от нее. В женском же поле еще и горше. Каково же будет моему дитяти, которая так чиста и непорочна, как голубица, а ее сегодня ножом в сердце, завтра в ту же язву!.. Надолго ли станет ее?.. – и всплакнул горький старец.
– Мы сами отречемся от людей: будем жить один для другого, не будем знать никого! Такая жизнь самая благочестивая, святая, счастливая!..
– Правда ваша. Будете жить в любви и в счастье… Бог благословит вас деточками такими, как я был награжден дочерью, на новую вам радость и на утешение… Но тут, вместо того, чтоб матери – я ничего не говорю о вас, а только про мое рождение – матери бы веселиться и утешаться деточками, им нигде от языков людских покою не будет. Все будут на них указывать пальцами, все зашикают: «их мать мужичьего рода (нищая, и вся родня такая и сякая; таковы же и дети будут…)». Все будут от них удаляться, пренебрегать, упрекать в том, в чем они и не виновны… А каково это будет для матери? Ими, славою их, она живет; она готова на всякую муку, всё перенесет, душу свою отдаст, лишь бы им было хорошо!.. О Семен Иванович! Вы не знаете, что́ дети для родителей!.. А в хозяйстве вашем, подданные ваши, вместо того чтоб уважать ее, повиноваться, они будут упрекать ее, что и она такая же мужичка, как и они…
– О нет! Я этого не потерплю… строго прикажу, чтобы…
– И что пользы по приказу? Когда человек сам собою не приобретет уважения, так хоть и не приказывай! В глаза будут уважать, а за глаза проклинать. Достанется и мне на старости: я буду им как бельмо в глазе. Как хотите, а подчас и вы постыдитесь уважить меня, как тестя, при людях! Галочка за этим будет пристальнее наблюдать, нежели я, и все заметит. Она моя кровь. Через мое унижение, через людские упреки, через непорядки в хозяйстве, через детский за нее стыд и не очувствуемся, как она, моя голубочка, ляжет в сырую землю!.. Не будет, сердечная, знать счастья и спокойства в замужестве, не будет утешаться деточками; в горе, в слезах, в тоске угаснет, как свечка!.. И если бы без вины: а если же, в таком деле, каково есть неравный брак, да, быть может, заключается грех?
– Эх, Алексей Петрович! Перед Богом все равны!
– Так; равны по делам своим, как явимся туда. Тут же нам должно знать, что то есть начальство. Каково бы было без него?
– Без начальства же и не можно; и благо нам за ним. А что люди так все братья и, следовательно, равны.
– Ох, что вы это говорите? Я просто читать умею, а таки начитываю и понимаю, что еще с начала века, от самого Адама, уже были благородные и простые.
– Где это ты, Петрович, начитал? – усмехнувшись, спросил Семен Иванович.
– Нигде же, как в св. Библии. Ведь помните, что потомки Сифа, сына Адамова, звались сынами Божими, а Каинов род сынами человеческими.
Хотя оно и не то, что благородные и простые, как мы теперь разделяем, но все одни лучшие, а другие пониже. С тех‑то времен так и пошло. Когда же начали мешаться сыны Сифовы с родом Каиновым, вот и умножились на земле грехи до несть конца и до того, что Бог истребил всех водою. Читаем же и далее, что святым мужам повелевалось всегда брать жен из своего рода, а отнюдь не из чужого. И у иудеев одно колено было лучшее перед прочими; и часто, в Библии же, поминается «люди и народ». Так вот видите, есть различие. И если бы это было не от Бога, а от гордости сильных, то давно бы Бог, противящийся гордым, истребил и искоренил панство. Все это видевши, как мне пойти против закона и порядка, от Бога данного, и в ваш род, благородный, отдать свое дитя, рожденное в простоте и мужичестве? Не будет благословения Божьего! А я не хочу этого ни Галочке, ни всему потомству моему, если Бог благословит меня им.
Много такого они говорили и долго спорили между собою, то из Писания, то и своими словами, и все‑таки Семен Иванович не убедил Алексея – на чем в тот день так и осталось. Все были вместе, говорили между собою свободно и приятно… Когда же Алексей выходил куда, то Семен Иванович, лаская Галочку, просил, чтоб переменила свои мысли и вышла бы за него; но она все держалась своего и, плача, умоляла его не вспоминать больше о том.
– Хорошо! – сказал Семен Иванович, уже перед светом, проходивши всю ночь по своей комнате и все думая да придумывая, как бы поставить на своем?
– Хорошо, – говорит, – сделаю так. Увижу, чем будет тогда отговариваться?
И спал ли, не спал в ту ночь, а утром рано он уже и у Галочки. Лаская ее, сказал, что, получив дозволение от начальства, едет завтра к себе, в Прилуки.
– Надолго же? – встревожась, спросила Галочка.
– Так что недели две или три проезжу. Не близко отсюда.
– Зачем же вы поедете?
– Дело есть.
– Галочка! – сказал Семен Иванович, поцеловав ее крепко. – Неужели ты думаешь, что я только так, безо всего, поговорил с тобою и с твоим отцом о счастье моем и, выслушавши, что вы мне говорили, согласился с вами и оставил свое намерение? Это бы мне лучше живому лечь в землю! Нет, я так не оставлю. Поеду домой, возьму от брата и от всех родных такую бумагу, что они не только позволяют, но еще и просят меня, чтоб я женился на… обывательской дочери.
– Говорите, Семен Иванович, прямо: «На мужичке». Эге! Видите, уже вы и безо всего стыдитесь сказать, что женитесь на мужичке!
– Нет, душка… это не то… – продолжал Семен Иванович, но ясно видно было, что его смешало Галочкино замечание. – Вот, взявши такие бумаги, возьму и от духовных лист, что нет греха жениться «на неравной», как твой отец говорит. Возвращаясь, буду просить своих начальников, чтоб уговорили твоего пан‑отца, и попрошу здешнего протопопа, чтобы поговорил с ним из Писания.
Выслушавши это, Галочка как будто помертвела! Подняла свои глазки, полные слез, к Богу, тяжело вздохнула и сказала:
– Вы‑таки все свое!
– И умру с тем, и таки доведу конец по своему желанию!
– Не знаю! – тихо и грустно проговорила Галочка… Во весь тот день она крепко тосковала и не мешала Семену Ивановичу пересказывать Алексею, зачем он едет в свой край.
Алексей же, выслушавши все, сказал:
– Увижу, что ваш брат и родные скажут. Послушаю, как рассудит и духовный чин. Тогда скажу свое последнее слово – и делайте, как знаете!
Услышавши это, Галочка поспешила в свою комнату ломая руки.
Во весь тот день Галочка крепко горевала: все сидит против Семена Ивановича, быстро смотрит на него, а того, о чем говорят, она и не слышит. Долго смотря на него, когда – видно – станет ей на сердце очень тяжело, то она выбежит в комнату – и ужас как плачет…
Настало время прощаться… Галочка – и меры нет, как плакала! – целовала его, прижимала к себе, хочет что‑то сказать, но за слезами не может выговорить слова.
Алексей, сложа руки, смотрит на это, а слезы с глаз так и льются…
Семен Иванович, надеясь скоро возвратиться и все устроить по желанию, хотя вовсе не с грустью расставался, но не мог удержаться от слез. Целует ее и все просит, чтобы она не грустила, что и он скоро возвратится и привезет общее их счастье.
Уже совсем распрощались. Уже Семен Иванович вышел из хаты, и Алексей пошел провожать его… как вот Галочка крикнула:
– Воротитесь еще, Семен Ива…
И уже он в хате, и бросился к Галочке… она обняла его, целует и силится говорить: в последнее… но слезы залили слова!..
– В последнее целую вас! – так говорила Галочка. – В последнее прощаюсь с своим счастьем!.. Мне уже не можно будет и этого слова сказать!.. Не забывайте меня!.. Не забывайте, как я сильно любила вас и от такой любви что для вашего счастья сделала… Благодарю вас, что и вы меня любили!.. что вы дали знать счастье на сем свете!.. Прощайте навек!..
Тут она отпустила его; тихо, едва переступая, пошла в комнату и упала пред образом… Как же услышала, что в последний раз затворили за ним дверь, в последний раз слышала его голос, то и зарыдала!.. Душу свою готова была выплакать.
– Встань, доченька, встань!.. не плачь, не горюй, не убивайся так!.. Когда точно так крепко любишь его, так что же? Иди уже за него… Я, хотя уже и к ночи, я сам пойду и приведу его, не разрывайте своих сердец!.. Может… найдете свое счастье.
– Пускай завтра, таточка, обо всем поговорю с вами.
Назавтра Галочка вошла к отцу… Господи, бледна как смерть!.. Кровинки нет в тех щечках, что до сего времени, как розы алели; глазки ее покраснели, распухли… видно было, что всю ночь плакала; а сама… так от ветра и валится!..
Увидевши ее, Алексей испугался…
– Доня моя милая! – начал говорить, целуя ее. – Утеха моя, Галочка несчастная! Ты, страдая так, раздираешь мое сердце!.. Каково мне видеть, что ты сама себя живую в гроб кладешь… И я не спал всю ночь, и плакал о тебе и о нашем Семене Ивановиче… жалко мне его! Раздумавши все, потом помолясь Богу, решился, что будет – то будет; не буду вас разлучать. Всякий грех возьму на свою душу… сам пострадаю, а не отниму вашего счастья… И с сею мыслью послал работника за ним, чтобы скорее ехал сюда…
Галочка так и задрожала и быстро спросила:
– И что же?
– Лиха година! Работник уже не застал его; чуть свет он уже выехал; так сказал денщик его.
– Мне легче стало! – сказала Галочка отдохнувши. – Нет, таточка‑голубчик! Не делайте этого, не губите меня вовсе и не берите греха на душу свою. Не беспокойтесь обо мне; мне тяжело только в это время; пройдет все. Теперь, пан‑отченко, отпустите меня в Хорошевский монастырь; я там проживу до воскресения и потом уже буду просить исполнить последнюю мою волю…
– Что хочешь, то и делай, доня; поезжай, куда хочешь: ни в чем тебе не запрещаю, лишь бы ты перестала так терзаться.
– Перестану, таточка, и когда станет у меня силы, когда совладею с моим сердцем и исполню мое намерение, тогда не увидите вы моей скорби…
Собрал Алексей ее и отправил в монастырь к знакомым монахиням. Она там молилась, отговела, советовалась с монахинями, могущими наставить ее. Тотчас с воскресения она и возвратилась домой. Видит Алексей, что она как будто сделалась бодрее… Смутна, очень смутна! Иногда как задумается, так будто и не помнит ничего; сидит, молчит и все руки ломает; но по лицу ее заметно было, что она имеет какое‑то намерение, но не решится сказать отцу… А иногда, но редко, будто и рассеется, заглянет по хозяйству и кое за чем присмотрит, но все это ненадолго…
Утром, во вторник, вошел Алексей в хату и сел читать Четь‑Минею. Галочка, прилежно помолясь Богу, вышла из комнаты к отцу, идет… и насилу ноги передвигает… и пала к ногам отцовским.
– Спаси меня, таточка‑голубчик! – даже закричала Галочка, заливаясь слезами. – Не дай мне совсем погибнуть!
– Что такое? Что, моя донечка? – бросился Алексей, поднимает ее и удивляясь, что это с нею, – встань, – говорит, – моя крошечка, моя лебедушка!
– Не встану, пан‑отченко, пока ты меня не утешишь, не обрадуешь меня, уверив, что сделаешь то, о чем я в последний раз тебя буду просить.
– Все, все сделаю, моя звездочка! Неужели ты меня не знаешь, что я душу свою готов за тебя положить?
– Спасибо тебе, мой таточка родненький! Не откажи и теперь… – И привстала на колена и начала целовать его руки: – Пан‑отченко, голубчик!.. Отдай… меня замуж!
– Хорошо, моя донечка! Насилу же ты надумалась! Я и сам хотел просить тебя о том. Вот он уже скоро и возвратится; или лучше, наймем кого и пошлем к нему, чтоб поспешал…
– Нет, пан‑отченко! Скрой меня от этой беды!.. Отдай меня, только не за него!
– За кого же тебя, доня, отдать?
– За кого хочешь, за кого вздумаешь, таточка! Лишь бы не за него. Поспеши, родненький, пока он не приехал!
– Что это ты, Галочка, надумала? Встань и сядь подле меня, приляг к моему сердцу и раскрой мне свою душу: что это за мысль у тебя?
– А вот, таточка, какую мысль мне некто, как Бог послал. Вот‑вот он возвратится, пристанет не ко мне, а к вам; пригласит начальников своих; а они, что им за дело до чужой участи? лишь бы услужить ему, станут вас уговаривать, упрашивать; переменять ваши мысли о счастье моем. Вы прикажете мне идти, а тут еще и мое сердце сговорится с вами, и я выйду за него!.. И тем погублю навсегда того, за кого бы я отдала последнюю каплю крови, и чтобы доставить ему спокойную и счастливую жизнь, готова перенести все мучения! Мысль, что я, вышедши за него, буду причиною всех бед его, убивает меня!.. Так, чтоб положить один конец, отдайте меня, таточка, замуж. Он увидит тогда, что все кончено, сам одумается и… найдет свое счастие!..
– Будешь ли ты, доня моя, счастлива с кем другим? Не погубишь ли ты себя, отдавшись нелюбу – и еще целый век жить с ним!
– И уже мое счастье! Все равно мне бедствовать! За кого бы я ни вышла; кроме него, всяк мне нелюб!.. Он будет свободен, счастлив… через то облегчится мое горе! Для него все перенесу!
– Но ты тем сократишь свой век?
– Теперь мне очень‑очень тяжело!.. Но когда все исполнится, я надеюсь, что… Таточка! Я говела, я молилась; сдается мне, что я делаю хорошо, исполняю свой долг… Меня Бог не оставит; я еще утешу тебя собою в старости твоей!
Долго они об этом говорили… и что то, как люди с рассудком! Подумали, посоветовались, обсудили дело со всех сторон и положили, что точно Галочке, чтоб не отяготить чужой судьбы, должно выйти за ровню – «А то в самом деле, – сказал Алексей, – я не вытерплю, перемелю свои мысли и буду приставать к тебе… потому что крепко хороший человек!.. Ох, как мне жаль его!»
– Потому‑то и должно поспешать окончанием моего измерения; а то, как он вдруг приедет… тогда пропала я!..
– За кого же тебя, душка, отдать? Выбирай сама: ты знаешь всех женихов, которые вот и недавно засылали сватов; скажи, кого? тотчас пошлю и такую свадьбу отгуляю, что ну! Так попразднуем, чтоб никакая туга не отозвалась ни у меня, ни у тебя!
– Не хочу я, пан‑отченко, ни за кого из тех женихов. Они пышные, богатые, будут умничать. В первые годы, пока я осмотрюсь, тяжко будет моему сердцу, а они не дадут мне воли и наплакаться о моей доле!.. Не знаешь ли, таточка, какого сироты, бедного? Прими его вместо сына, отдай ему наше имущество и меня несчастную!.. За то добро, что мы ему доставим, он будет нас уважать и все уже не так будет властвовать надо мною… Найди такого, приведи и скажи мне: а вот твой муж! И я поклонюсь тебе в ноги!..
Долго думал Алексей, где найти человека, приличного их положению; потом сказал:
– Доня, Галочка! Когда так… иди за Николу!
– Хорошо, пан‑отченко! – скоро, решительно отвечала Галочка… и словно льда кусок упал на ее сердце!.. Она сказала роковое слово… решила навсегда участь свою!.. прервала все связи с счастьем, радостями, спокойствием, с самою жизнью!.. – Кто же это Никола? – спросила она потом рассеянно, без особого внимания.
– Никола – круглый сирота, честного, хорошего рода, только бедность такая, что и не было и нет ничего. Я, видевши, что он парень сметливый, работящий, всему расчет знает, переговорил его от купцов к себе, когда ему был только пятнадцатый год и обещал наградить его. И какой же парень удался! За всех все сработает, никогда не заленится; хозяйское добро, как глаза, бережет; и спасибо ему, много приберег и сохранил моего! Куда надо, я его посылаю с товаром своим; все кончит наилучше и во всем даст отчет. Как у купцов бывает приказчик, так он у меня: моя правая рука. И товарищи уважают его: иногда, знаешь, бывает между ними спор, несогласие; он все разберет и рассудит по всей справедливости. Притом же он и собою видный, статный, ловкий и красив…
– Ах, таточка!.. Мне этого и не говори!..
– Так, когда так, доня, так и так! Когда уже твердо решилась идти за кого‑нибудь, так выходи за Николу.
– Пойду, таточка… с великою радостью!.. Сделай же милость, пан‑отченко, поспешай и кончи все скорее! Если бы можно, чтоб сегодня же нас и обвенчали…
– Как это можно? Хотя бы успеть в воскресенье…
– Приедет, таточка, приедет! – вскричала Галочка ломая руки. – И все мое пропало тогда!..
– Что же делать! надо приготовиться…
– Чего тут приготовляться? До танцев ли и плясок тут? Лишь бы в закон войти. Мое дело сиротское… а то, чтоб за сборами вы мне не наделали горшего лиха.
Долго советовались; и дочь выплакала‑таки у отца, чтоб завтра венчаться и чтоб не было никаких церемоний, по обычаю. Галочка говорила: он сирота, и я также; чего же разбирать? Попросим самых старых родичей, вы нас поблагословите, обвенчаемся; что бог даст, пообедают; гостей попотчиваете, чем пожелаете, отпустите их. Это веселие (свадьба) – те же похороны!
Как дочь напросила, так отец и решился.
– Надо же, – сказал Алексей, – покликать жениха.
– Покличьте, таточка! Когда начали, то и оканчивайте.
Старик сам пошел за Николою и выходя сказал: ожидал ли он себе такого счастья?.. И я… ожидал ли такой доли своему дитяти?.. Оставшись одна в хате, Галочка вздрогнула… и сказала:
– Теперь, Семен Иванович, прощай на вечные веки!.. Вот как сильно я любила тебя, что топлю свою молодость, девованье, иду на вечные слезы, на тугу, на все мучения души, лишь бы от тебя отвести малейшую беду!.. Не говорю тебе: люби меня! Не можно… Это против закона; но вспоминай обо мне, оцени, что я сделала для тебя… и как умеешь, будь мне благодарен!.. Уже настает година, что и вспомнить мне тебя будет грех!.. Прощай, мой миленький!..
Платочек, что держала в руках, весь смочила своими горькими, кровавыми слезами!
– Теперь, – опять сказала, – все кончено!.. Закрылся для меня белый свет. – И начала молиться Богу, кладя земные поклоны, чтобы Бог послал ей силы перенести эту годину, перемочь свое сердце, исполнить закон… а там!..
То плача, то клавши поклоны, раскраснелась Галочка… и как она была хороша!.. Вот как румяная заря догорает, а тут застилают ее черные тучи, и она как будто спешит красоваться и веселить мир божий, что отодвинул бы те мрачные тучи, и все бы смотрел на эту зарю. Так была и Галочка тогда!.. Чего бы ни сделал, чего бы ни отдал, чтобы только она была счастлива!..
Вошел Алексей с Николою. Галочка стоит при конце стола… и не глянула на своего суженого… она отцовых работников вовсе никого не знала. Чего же ей было теперь смотреть на него и рассматривать, каков собою тот, с кем тяжкая, горькая доля привела жить весь век!
Алексей, севши на лавке, подумал, вздохнул и говорит:
– Еще в молодости твоей приговорил я тебя служить у меня и обещался, когда будешь мне верно и честно служить, не оставить тебя и наградить. Ты служил мне так, что дай бог, и товарищ так бы наблюдал за моими пользами. Спасибо тебе!
Никола низко поклонился.
– Пришла и моя очередь, – продолжал Алексей, – слово сдержать и отблагодарить тебя, Никола! Единственная моя радость на свете, утеха моя, счастье все… единственное мое дитя, моя Галочка… Вот она!.. Возьми ее!.. Возьми – и меня… не покинь! – зарыдал громко и не мог продолжать.
– Как это… дядюшка? – Никола спрашивает, сам бледный, трясется и боится, думая, так ли он слышит.
– Так, Никола!.. будь мне зятем!.. Береги, уважай мою Галочку, что Бог тебе посылает в жену. Сделай ее счастливою, и тебя Бог не оставит!
– Не смеетесь ли вы надо мною? – едва мог проговорить Никола.
– Это не смех и не шутка; это важный, святой час. Я, отец, имея на свете одно дитя, вручаю тебе его навеки, надеясь, что никто, кроме тебя, не сделает ее счастливою!..
Никола так и бросился к ногам Алексея и начал говорить:
– Достоин ли я такой чести?.. Я круглый сирота… ни роду ни плоду; вы меня поставили на ноги, вы меня к разуму довели… я вас знал и почитал как отца родного!.. Об Алексеевне, вот об Галочке, и думать никогда не смел!.. Кто она и кто я, мизерный?.. Смею ли?..
– Когда я вручаю тебе ее, – сказал Алексей, поднявши его от ног своих, – когда я прошу тебя: будь моим сыном; сбереги мою Галочку!
Тут подошла Галочка и, как никто не ожидал, упала к ногам Николиным… тот силится поднять ее, а она противится и просит его:
– Ни о чем тебя не прошу: только будь ко мне добр, снисходителен!.. Не уважай, когда буду иногда грустна… это пройдет. Я буду тебе покорна, буду уважать тебя; доведу до того, что ты, видя доброту мою, полюбишь меня!.. Не упрекай мне, когда… иногда… я и сама не знаю, какова буду! Не уважай тем, а доведи меня обращением своим и снисхождением, чтоб я тебя… через тебя имела хоть маленькую отраду, меньше бы чувствовала свое горе! Прежде всего помолимся Богу святому, чтобы помог нам жить, как я говорю; а после поклонимся нашему пан‑отцу: пускай благословит нас и молится за нас, детей своих!
Алексей снял со стены образ; молодые начали молиться; Никола пал пред образом на колена и сказал:
– Петрович! или как вы мне повелеваете: пан‑отец! и вы, Алексеевна! Вот вам Бог милосердый; пред его образом присягаю вам: вас, Алексеевна, любить, уважать, почитать не как мою жену, но как мою господыню, повелительницу… никогда и ни в каком случае не услышите от меня никакого противоречия, а тем более досадного слова. Буду для вас такой же работник, как был до сего часа. Вы имеете надо мною волю; вы умнее меня, вы научайте меня во всем. Петрович! Я отца и матери не помню. Вы мне их заменили. Будьте же мне, как и были, хозяином, благодетелем, повелевайте мною точно так же, как и во все время. Как радел о вашем имуществе, так и буду продолжать всегда. Вы будете покойны от меня во весь ваш век. Теперь, пан‑отче, благословите меня на начало, и я уверен, что вы благословите меня и на исполнение всего этого!
Тут он и Галочка пали к ногам отца… Как плакала Галочка!
Алексей благословил их на новую жизнь, и все прилично и хорошо приговаривал; просил Бога послать на них милость свою.
Потом посадил их в паре, наставлял их, как жить согласно, как уважать, как снисходить друг другу… долгонько обо всем им говорил.
Посидевши, сказал, что надобно приготовляться; завтра свадьба.
Никола уже помогал тестю своему, в чем нужно было. Припросили родных, соседей, для приготовлений. Галочка, в чем душа, туда же с ними хлопочет и все поспешает, всех торопит, чтоб скорее все делали, как будто спешила к счастью своему и боялась, чтобы кто не помешал.
У богатого и есть из чего, и есть кому все устроить; так и не мудрено, что к завтраму все поспело.
Самые ближние родные были прошены. Удивлялись, толковали, как это Алексей, такой богатый, одним‑одну дочь и отдает за своего работника и еще за бедного! Лучше бы отдал – кто скажет – за купца; кто за поповича; а иной говорил:
– Может быть, иной и пан не погордился бы взять такую кралю да с таким богатством!
И много такого было говорено. Как же одарили их и все хорошими платками и вышитыми рушниками, так они и замолкли, и затихли, надеясь после погулять знатно, как обычай велит.
Принарядилась Галочка к венцу… все просто; не надела из дорогого ничего: ни плахты, ни намиста, а так, как прилично сироте… Но как была хороша! Вот уже справедливо, что хоть на картине написать!.. Очень хороша была!.. Но только тем чудно было видеть ее, что как будто она была не она. Глазки быстрые как будто горят; краска в щёчках так и переливается; то вдруг станет очень бледна… то опять румянец вспыхнет. Пойдет проворно, дает порядок, всех торопит… и вдруг руки опустит, головку потупит и, где стоит, не знает; что делала, куда шла, все забудет!.. Говоришь к ней, она отвечает не то; то вдруг смотрит быстро на всех и как будто удивляется, чего это люди сошлись и перевязанные платками и рушниками расхаживают?.. Оглядывается кругом, глянет на себя… и помертвеет!.. Вот такая она была!
Вошел и Никола принять благословение… и что же? Не надел ни той свиты, ни того жупана, что Алексей подарил его к венцу; а надел, хотя и хорошего сукна, но простую, серого сукна свиту, и прочее все было на нем просто.
– Зачем ты, Никола, не нарядился в ту свиту, что тесть подарил тебе? – так спрашивали его женщины, – и жупан было надеть.
– Не идет дело, – отвечал Никола, – меня берет пан‑отец из работников, и я батраком, в своем виде, должен явиться перед Господом Богом и, принявши от него Галочку с моим счастьем, тогда, через нее, стать чем‑нибудь лучшим. Теперь же я, сам по себе, еще ничто!
И благословил же Алексей Галочку к венцу и проводил ее, точно как на кладбище!.. А плакал, точно как ребенок!.. Тяжко было ему на душе, хотя, исполняя дочернину волю; но какая эта воля ее была!.. Это все равно, как бы она, выбрав нож, просила бы именно этим ножом зарезать ее!
Шла бедная Галочка в церковь скоро, быстро и все спешила; ни на кого не смотрела; никуда не оглядывалась… Сама подошла к венцу; но как стала на подосланный рушник, окинула глазками венец… встрепенулась, как рыбка, подняла глазки вверх… и слезы в них заблистали!..
Священнику ответ, что идет по своей воле и что никому прежде не обещалась, сказала твердо, громко… Можно было справедливо заключить: что она ни делала, приступая к замужеству, подходя к венцу, все делала словно не в своем уме; а как будто особая сила какая управляла ею против ее воли. Душа, рассудок повелевали ей хоть погибнуть, а не довести милого человека до несчастной жизни, женясь на неровне… так сердце не того желало! Оно крепко в ней бушевало и хотело поставить на своем: хоть на годочек, хоть на месяц, хоть на денечек узнать счастье, пожить с милым, чего и он крепко желал!.. и кто знает? Может, и не было бы ничего такого, чего боится душа!.. Вот с такими‑то мыслями все боролась Галочка… и вот они… чуть‑чуть не победят!.. и победили бы, если бы у нее был рассудок слабее и твердости меньше; как ни настойчиво требовало, как ни жалостно молило сердце, но не успело… И Галочка оттого, точно как свеча, горела, пока достаточно было воску: а как он догорал, так и свеча гасла все более и более; так и она крепилась, чтобы стало сил окончить все; а тут за каждым словом, как отчитывали молитвы, то и она словно угасала; не нужно было ей уже твердости, все исполнила; и при последнем действии, при обхождении около налоя, так она не смогла уже сама по себе идти, а шепнула подружке, державшей венец над нею:
– Веди меня… я упаду!
И точно, если бы не подружка и еще один из родных, то она бы не могла идти!
Когда кончился венец и должно было класть поклоны, она уже и не поднялась сама!.. Бросились к ней, брызнули водою и кое‑как привели ее в чувство!.. Уже не могла сама идти домой; Никола с боярином едва довели ее.
Какое же гулянье на такой свадьбе? Угостили ли, попотчивали ли чем родичей, а скорее их и отпустили…
И что же? Как ни странно, выходила замуж Галочка за своего батрака, имея множество женихов наилучших и богатых; и еще так поспешно, без сборов, без приборов, без всякого веселья… знали и то, что еще от самого поста часто прихаживал к ним какой‑то офицер, просиживал у них целые дни, и часто поздно вечером возвращался – все это знали… и какая пища для злословия!.. Но никакая худая слава не проходила про Галочку: во‑первых, потому, что очень хорошо знали ее, что она не приступила бы ни к чему худому ни за все золотые горы; а во‑вторых, что тогда не умели поносить и порицать людей, язвить языками, а наиболее не касаться к девичей чести; никто не смел ни про одну девушку выпустить и полсловечка. Попробовал бы кто сбрехнуть на которую‑либо, так бы все и восстали на такого! Из брехунов вовек бы не вышел. И старики, бывало, приказывают молодым: знаешь не знаешь, молчи; когда же наверное что знаешь, что сам именно видел, то и тогда не смей разглашать, а скажи старшему в своей семье тихонько, когда что нужно предупредить; а нет? так и молчи себе; девичья слава, как белое полотно: пылинка падет, и то видно. Через такой порядок, бывало, и девки берегутся – боже упаси! Смело можно сказать: не только в сотне, но между тысячью девок, не было ни одной, которая бы забыла себя, не как теперь: проходя улицею, десятками насчитаешь! Святое дело, старина!.. Неужели она никогда не воротится?..
Прошло уже по более двух недель, как Галочка вышла за Николу. Как вот, в один день старый Алексей сидит в хате и читает Четь‑Минею; Николы не было дома, пошел к человеку за делом. Галочка сидит у окна, собиралась шить рубашку мужу, покроила, а теперь и не разберет, что и куда следует… да, видно, оттого и задумалась; сложила ручки на работу, головку склонила и думает… Да какая гарная молодичка! Уже точно нельзя было решить: красивее ли она была девкою, убирая голову длинными своими косами да дорогими, золотыми сетками; или как теперь в парчовом золотом очипке, что очень ей к лицу: все так и глядел бы на нее! Хотя в лице и крепко похудела, и румянец на щечках пропал; но все казалось, что ей так лучше, красивее было.
Как так сидят себе, вот… колокольчик… и ближе, все ближе… и как раз замолчал подле хаты…
Галочка глянула в окошко…
– Ох! – только и могла вскрикнуть; руки и ноги затряслись, едва встала… хочет спешить в комнату… и с места не может двинуться…
– Что там такое? – спросил Алексей, худо слышав, что кто‑то подъехал.
– Он, таточка!.. Это он!.. – задыхаясь, вскрикнула Галочка и бросилась в комнату…
Тут, как раз, опрометью в дверь… и кто же? Семен Иванович!..
– Здравствуй, мой любезный приятель, Алексей Петрович! – крикнул Семен Иванович, вбежав в хату, и бросился обнимать его. – Каково поживаешь?
– Спасибо Богу! – отвечал Алексей, что и обрадовался, увидевши его, а как вспомнил, что тут без него совершилось, так у него душа так и покатилась, и не знает, как ему и быть, и думает:
«Будет тут много шуму!»
– Где Галочка моя? Здорова ли она? Уже теперь она совершенно моя! Вот, Петрович, привез тебе письма и от брата, и от дяди моего, старшего брата отца моего. Тут тебе все доброе пишут.
Так говорил Семен Иванович… сердечный, весел, говорлив и не ожидает над собою беды; сел на лавку и стал доставать те письма.
– Не беспокойтесь, Семен Иванович! – сказал старик. – Письма прочтете после… может, вы желали бы видеть Галочку?
– На́, пан‑отче, читай эти письма, а я побегу, отыщу Галочку, что, может, и не знает о моем приезде. Отыщу и приведу к тебе, а ты нас благослови, как детей своих. Теперь ни в чем нет препятствия, – и хотел было бежать из хаты отыскивать Галочку… но Алексей остановил его, сказавши:
– Да не беспокойтесь; вы уже ее не найдете… она сама к вам выйдет… Галочка! выйди сюда, душка, на часок!
Галочка вошла… Семен Иванович бросился было, как стрела, к ней… но… увидел… она в очипке… его Галочка уже замужняя!!! Он так и затрепетал! Побледнел как мертвец… и упал на стол… вдруг вскочил… и к ней…
– Галочка! Что ты это сделала?..
– Семен Иванович! – сказала она, поклонившись и глотая слезы, что от сердца рекой текли и удушали ее. – Прежде всего говорите со мною, как с замужнею. Пан‑отец меня благословил, и я, по моей, самой твердой воле, вышла за человека честного, доброго; он меня любит крепко, уважает и печется обо мне. После этого мне неприлично ни слушать что от вас, ни вспоминать что‑либо; и самые мысли нам должно удалять от себя. Еще раз пришлось мне в жизни сказать вам, и то уже точно в последний раз: Прощайте! Все, забудьте и самую мою любовь, заставившую меня решиться на такой подвиг для вашего спокойствия… Счастье вы еще найдете… а я…!!!
Слезы совершенно залили ее слова… Она скорее вбежала в комнату, затворила дверь, и слышно было, как горько рыдала…
Долго Семен Иванович, упавши на стол, плакал, от сердца плакал… потом вскочил, обнял Алексея, поцеловал его и сказал:
– Я благодарю тебя, Алексей Петрович, за дружбу твою… за все… здесь только я видел свое счастье!.. теперь… прощай на вечные веки!.. – ударил себя рукою в голову и выбежал из хаты…
И точно: с тех пор они уже никогда его не видали и не слыхали о нем вовсе ничего.

* * *

Выездил я в свой век, мало ли по свету! Был и в Змиеве, и в Чугуеве; а в другую сторону еще и того дальше. Проезжал Ахтырку, доезжал до Лубен, и в Прилуке жил. Там‑то знал я этого Семена Ивановича. Он уже вышел из военной службы. Злодеи турки прострелили ему ногу и левую руку отрубили.
Раз лежали мы у него в саду под липою и курили трубки. Тут я спросил его:
– Отчего он так покалечен? Иной возвращается с войны цел, здоров и даже порохом не окурен, хотя и рассказывает, что такие и такие города брал.
– Оттого, друг мой, что я сам искал смерти! – сказал Семен Иванович, вздохнувши тяжело. – Не успела поджить нога, я опять на коня. Отрубили руку. Пока вылечился, заключили мир… и замыслы мои все уничтожились.
– Зачем же вы искали себе смерти? – спросил я.
– Любовь! – отвечал он, вздохнув еще тяжелее и погрузился в мысли. Потом начал говорить:
– Я так любил одну девушку, далеко, в Харькове, что чуть не сошел по ней с ума! И было от чего! Любил ее неизъяснимо! Она была из простых, дочь обывателя. Вижу, что я без нее не могу жить. Подумал – подумал… что же? Она меня любит… А как была хороша, какой ум имела, как здраво судила обо всем… Я надеялся скоро образовать ее, и она точно была бы редкою женщиною… Что же? Не захотела выйти за меня. А чтобы не увлечься любовью и моими убеждениями, так она в отсутствие мое, с большим усилием, принудила себя обвенчаться с отцовским работником, чтобы удалить себя от меня, чтобы я, женясь на ней, не подвергся стыду, нареканиям и всему прочему.
Правду сказать: когда я увидел ее молодицею,  женою другого, а не моею, то не знаю, как я на том же месте не умер! И страдал же я долго! Одна телес ная болезнь продолжалась у меня более полгода. Потом я бросился под турецкие сабли и пули – не убили. Возвратился домой, истерзался от тоски – и все за Галочкою! Так звали любимую мною. Открылось наместничество; меня выбрали в капитан‑исправники. Вот, по неволе, стал я быть с людьми. Далее, далее, не перестав любить Галочки нисколько, женился я для домашней семейной жизни, надеясь найти где‑нибудь спокойствие, которого нигде не находил… Я любил Галочку как‑то необыкновенно! Другую не мог так любить… Ну, да нужды нет! – вскрикнул он, вышедши из задумчивости и утерши слезу… – Жену мою ты знаешь: она хорошей фамилии; душа у ней добрая; но бедная и потому не получила образования, требуемого здешним обществом, которое далее не хочет ничего видеть… Я был счастлив женою, но увидел, что Галочка правду говорила, что люди, если узнают, что моя жена из простых, так съедят нас. Когда вот моя хорошего рода; но наши все не принимают ее, удаляются, презирают за то, что от бедности не так образованна, как они. Родные мои туда же.
Конечно, мы смеемся с людской неправды, но иногда бывает прискорбно. Жена моя, по характеру своему, переносит все равнодушно. Но что было бы с Галочкою, если бы на ней я женился? Она с своим умом, с чувствительностью, с любовью ко мне, не перенесла бы унижения к себе для меня и точно умерла бы!
Сяк‑так, я нахожу спокойствие в семье своей. Жена, далее меня, ничего не желает; лишь бы я был подле нее, а прочее для нее ничто. Наградил нас Бог детьми, которые, кажется, усладят мою старость. Всегда вспоминаю Галочку и благодарен ей от полноты души, что она предусмотрела все и отвратила от нас обоих вечные бедствия. Видно, она больше людей знала, нежели я… А как любила меня!.. – Тут он задумался и долго все думал, наконец сказал: – И вспоминания горьки! Не облегчу ли я скорби своей, рассказав тебе все подробно?
И он рассказал мне все, что у них было с Галочкою, в Харькове, на Гончаровке. Потом заключил:
– Какой же геройский подвиг ее! Каково самоотвержение! Вот любовь!
Скоро после того я возвратился в Харьков. По старой привычке отправился ходить по улицам на Гончаровке; хожу – и, ах, я тогда был еще молод! поглядываю на красивых девок, сидевших, по слу чаю воскресного дня, у ворот кучами. Далее проходя, вижу, сидят на призьбе девка и молодица… кроме того, что молоденькие, но притом еще как были красивы! Одним словом, прелестные!..
Трудно было решить, которая из них, молодица или девушка, была прекраснее!..
Я, по молодым летам и по старой привычке, как заметил их, так и остановился как вкопанный!.. Стою, любуясь ими… и только! Поверьте слову. Как вот и отозвалась… женщина, не совсем старая, но уже подходящая к пятидесятому году, потому‑то я и не заметил ее, хотя она и сидела подле них и держала на руках дитя. Вот она и спросила меня:
– А чего вам, панночку, треба?
Такой вопрос меня смешал. Мне ничего не было нужно, и я хотел только вдоволь наглядеться на прелестные, попавшиеся мне на глаза, личики; но надо же было что‑нибудь отвечать? Как‑то мне пришло на мысль, что я на Гончаровке; а тут вспомнился и Семен Иванович, и Галочка; то я, чтоб изворотиться, сказал:
– Мне нужно бы узнать… не знает ли… кто..?
– Кого? – спросила так же женщина.
– Не знает ли кто, где тут жила, а может, и теперь живет Галочка, что была Таранцивна смолоду, а теперь…
– А на что вам она? – усмехаясь, спросила она меня и притом так быстро смотрела на меня…
Черные глаза ее… ну, правду сказать: в молодости эти глаза были… ну, были!
– Да так… ничего. Передать ей нужно бы поклон от одного человека.
– От кого же это? – и смутилась немного; потом сказала: – Просимо, панночку, до господы; пожалуйте в хату; может, и я что‑нибудь про нее вам скажу. Сидите же, доченьки, за воротами и выглядывайте отца. А ты, Наталка, – сказала она молодице, отдавая ребенка, – возьми свое дитя да не уходи домой, пусть муж придет за тобою. Пожалуйте.
Нечего делать, надо мне идти за нею. Вошли. Вот она, усмехаясь, спрашивает меня:
– Кто же это пересылает поклон к Галочке?
– Может быть, ты, пан‑матка, и знаешь ее? – спросил я.
– Может, и знаю, когда скажете, от кого поклон.
– От Семена Ивановича, из‑под Прилук.
– Я так и думала… – сказала и невольно призадумалась, наклонивши голову; потом, вздохнувши, спросила: – А как он поживает себе?
– Э! Так верно ты‑то и есть Галочка? – спросил я поспешно.
– Может быть, и я… Так он вам рассказывал про меня? – спрашивала Галочка, немного изменяясь в лице.
– Про все рассказывал.
Тут я говорил – как Семен Иванович помнит ее, благодарен ей… И как разговорились, так она уже со всею откровенностью пересказывала мне, что чувствовала и что перетерпела от самого начала знакомства с ним…
– Я его любила крепко, – продолжала Галочка, – так любила, что для доставления ему чего‑либо полезного я пошла бы на всякую муку!.. Правду сказать, – промолвила она, тяжело вздохнув и взглянув на образ, – не малое мучение и выходить замуж, как я для его счастья выходила!.. Что я перенесла! Один Бог укрепил! Иду замуж, и сама не знаю, за кого и для чего иду! Точнехонько, как во сне была. Не понимаю ничего, что и для чего делается; я сама тороплю всех. Одна мысль, когда я несколько приходила в себя, владела мною: спешить поставить преграду между мною и им… Я не приходила в рассудок, и вышедши замуж… и вот явился Семен Иванович… Я обдумала, что ему сказать при встрече нашей, но не помню, что ему говорила и как оставила его… Ко мне пришла жестокая горячка; шесть недель я не вставала с постели… Полагали, что я умру!
И выздоровевши, я не была покойна. Мне было очень тяжело, нестерпимо несносно все!.. Тоска мучила меня… Иногда я забывалась до того, что, глядя на мужа моего, не могла сообразить, что он за человек и отчего принимает во мне такое участие? Только было пан‑отец – пускай царствует! Разговорит меня, и я наплачусь вволю, отчего мне хотя и становилось легче, но ненадолго… Готова была умереть, сквозь землю провалиться, свет за очами пойти! Тяжко, тяжко мне было!.
Как вот Господь послал мне сына. Пришлось же так, что моего новорожденного назвали Семеном. Это мне принесло какую‑то радость. Я пожелала, чтобы Семен Иванович был моему сыну восприемным отцом. Батенько послушал меня; а Никола, муж мой, тот и подавно! Он еще и теперь смотрит мне в глаза, чтобы угадать, чего я желаю…
Вот Семен Иванович, хоть и за глаза, хоть и не знал того, но был мне кум, стал родным мне. Это меня даже веселило, я начала свободнее дышать, грусть находила на меня в меньшей степени и не так уже часто. Маленький Семен меня много утешал… я начала понимать, что мне надобно сберегать себя для него, а там и еще родились дети… год от году я делалась покойнее.
Не хочу скрывать пред вами: часто думала о Семене Ивановиче, вспоминала все наше знакомство, и казалось мне, что в то время, как я была с ним, так я ходила не на этой земле, а на какой‑то другой, на золотой, между прелестнейшими цветочками; казалось, что тогда и солнце яснее светило, и только на нас двух, и, сияя на нас, подавало нам радость и счастье! И что будто, после такой блаженной жизни, я упала в какую‑то яму, где темно все, словно в гробе! Что делалось со мною до времени, пока скорбь меня оставила, я не могла ничего порядочно привести на память.
Далее и далее, я более образумливалась. Могла уже понять и рассудить, что у меня муж, добрый, честный; и как любит меня! Уважает, бережет во всем, пылинке не даст упасть на меня!.. У меня сыночек, утеха моя… Все это меня уже занимало, далее и далее – уже точно веселило. У меня уже и дочери: вы видели Наталку? Другой год замужем, на Подоле; у нее и сыночек есть. Другая дочечка подрастает и тоже будет красива. Говорят, что мои дочки по мне пошли; в большой славе, как и я… когда‑то была! – примолвила Галочка, немного покраснев…
Старший сын, Семен, парень‑друзяка. Дождемся будущего года, женим его; другие мальчики подрастают: кто ремеслу, кто грамоте учится.
Батеньку похоронили, но уже тогда, как я стала на истинном пути. Он утешался внуками; веселился, глядя, что я перемогла свое горе и живу в счастье, не боясь потерять его. Благословил нас, что я не вышла из своей доли и тем доставила ему покойную жизнь… с тем он и скончался.
С Николою мы живем, как дай бог и всякому! У нас одна мысль, одна воля, одна душа! Не только брани, ссоры между нами, мы один от другого не слышали противоречащего слова. Он и теперь почитает меня не иначе, как прежнюю Галочку, дочь хозяина своего. Мы живем, трудимся, богатеем, имеем добрых детей, и за все хвалим Бога!
– А часто ли вспоминаешь Семена Ивановича? – спросил я.
– А как же? – отвечала она с некоторым удивлением, означавшим вопрос. – А отчего бы нет? Всякий день молюсь за него, чтоб Бог послал ему счастье за то, что он хотел меня, как думал тогда, сделать счастливою. Теперь же, как услышала, что и он во всем счастлив, то мне стало на сердце весело. Утешает меня и то, что он оценил поступок мой, к чему привела меня любовь!
– Кто научил тебя, Галочка, девушка простая, без образования, без сведений о свете, кто научил тебя так любить? – «Вот любовь!»

* * *

Все это, до последнего, истинная правда. Еще и теперь в Харькове, на Гончаровке, есть люди которые слышали от отцов своих, а другие и сами помнят Галочку и что с нею это все происходило. Отца ее, Таранца, по‑уличному звали Литвином. Двор его был на улице Долгалевке, что на Гончаровке; большая часть двора отошла на площадь, где стоят конюшни жандармов: а другая часть занята двором мещанина Головина, против двора Серикова.

Основьяненко 

Вот любовь
Измененное окончание

В XVI томе Современника помещена повесть Г. Основьяненка под названием: «Вот Любовь!». Говоря несколько раз о сочинениях этого автора, мы уже имели случаи передать о них читателям своим наше мнение вообще. Оно, кажется, нигде не встретило противоречия. В таланте Г. Основьяненка все признали самобытность, многосторонность, присутствие истины, художническую полноту и удивительное чувство красоты – от комизма до самого трогательного. Нет сомнения, что в повестях его еще более совершенства, когда он излагает их на малороссийском языке; потому что лица, характеры, общество, быт и натура – все прямо требует того языка, на котором до изложения обрабатывают свои предметы ум и воображение автора. Русские обороты, выражения и слова часто неравносильно отвечают движениям души его. Но мы поэтому делу чистосердечно, вместо автора, себя отдаем на суд взыскательной критики. Он до сих пор остается в убеждении, что ему надобно писать только по‑малороссийски. Неотступные просьбы наши склонили его войти в ряды писателей русских. Уважение господствующей нашей литературы и патриотическое желание пополнить её произведения созданиями столь редкого таланта – вот что осмеливаемся представить в свою защиту.
Мы, впрочем, сознавая необыкновенные достоинства в сочинениях Г. Основьяненка, не увлекаемся ими до ослепления. В подробностях некоторых сцен у него встречаются излишества. В его воображении такой избыток жизни, что он, увлекаемый богатством идей и образов, уступает таланту своему победу над искусством.
Не считая себя вправе вооружаться против того, что автор еще не подверг окончательному своему рассмотрению (потому что не приступил еще к изданию сочинений своих в отдельном собрании), мы сообщили ему одно замечание о повести «Вот Любовь!».  Наше замечание не касалось тех частностей, которые, в том или другом виде, нисколько не действуют на существенное достоинство повести.
Мы говорили с ним о самом создании, которое как‑то странно разрешалось в уме нашем. Предметы изящных искусств, исполняемые художниками в надлежащем совершенстве, никогда не выходят из‑под законов естественности. Главное лицо, выведенное в этой повести (Галочка), соединяет в своем характере, в своей жизни и всей индивидуальности изумительные черты грации, простосердечия и возвышенных чувствований. Природа и искусство должны здесь обняться в восторге перед общим своим творением. С этой стороны рассматривая Галочку, кто не почувствует, что её появление украсило или, по крайней мере, увеличило круг тех восхитительных идеалов, которые увековечены художниками для эстетического созерцания? Жертва, приносимая ею из любви истинной и глубокой, есть торжество бессмертной души. Но здесь, по нашему мнению, уже и предел всего, что может вынести слабая природа человека.
Известно, что великие писатели ничего на природу не выдумывают. Мы не умели изъяснить, как случилось, что Г. Основьяненко повел свой рассказ еще на несколько десятков лет. К счастью, люди с истинным талантом не возмущаются, когда надобно решить вопрос и об их ошибке. Мы получили от автора самое удовлетворительное изъяснение того, что казалось нам непонятным. Вот в чем дело. Читатели наши узнали уже из повести Г. Основьяненка, что он рассказал истинное происшествие. Но автор, не желая впасть в повторение окончания прежней своей превосходной повести (Маруси), в противность судьбе Галочки придумал для неё конец собственного своего сочинения. Он теперь разделяет наше мнение и представляет здесь в новом (т. е. истинном) виде окончание повести «Вот Любовь!».

* * *

Долго не мог прийти в себя Алексей, оставшись один в хате; так поразила его эта сцена, которой он не ожидал и которую предполагал предупредить. Успокоясь несколько, он прежде всего обратился к Богу, молил его просветить, не погрешил ли он, разлучив так любившихся? Совесть ему сказала, что согласиться на брак их никак невозможно было; а замужество ее с другим было необходимо; сама Галочка желала того. Избранный им – человек честнейший, Галочку не только любить, но будет чтить, уважать и беречь ее во всех случаях жизни. Галочка видит все внимание его к себе, благодарна ему… По времени отсутствующий Семен Иванович забудется, а он столько честен и благороден и до того любит Галочку, что, конечно, будет избегать случаев видеться с нею. Самое тяжелое, последнее прощание миновалось; теперь наше дело молиться Богу и со временем ожидать от милостей его общего нашего спокойствия…
– Галочка! взойди ко мне; я уже один.
Так говорил Алексей, тихо стуча к ней в дверь.
Галочка, или правильнее, тень ее (так она мгновенно изменилась!) вышла, едва переступая, бросилась на шею к отцу, плакала горько вместе с ним и, не могши стоять, присела на лавке.
– Это последнее! – сказала она, утирая слёзы. – Боже! прости мне эти слёзы!.. я человек!.. Таточка! Вы и Никола не увидите более их; а со временем не заметите во мне и никакой скорби…
Алексей, заметив в ней большую перемену, ласкал ее, просил, убеждал, чтобы она выплакала все свое горе, уверял, что ей легче будет; не душила бы разом своей скорби, но исподволь одолела бы ее.
Галочка молчала; казалось, внимала ему и не плакала.
Возвратился Никола. С изумлением глядел он на отца и с ужасом заметил быструю перемену в Галочке…
Алексей хотел было говорить, но Галочка остановила его и поспешила сказать:
– Никола!.. сейчас был здесь Семен Иванович… Тебе известно всё… он не знал, что я уже твоя. Добрый… поплакал немного… и я, знав, что никогда не увижу его… не вытерпела. Прости мне эти слезы… они святые…
И Никола уже обнимал ее, утешал и говорил:
– Я знаю чистоту этих слёз!.. и ты просишь у меня прошения? Есть ли кто…
– Полно же, полно, – прервала она его, стараясь улыбнуться. – Это тучка набежала и уже никогда… не возвратится. Я сказала и сдержу слово: ты увидишь любовь мою к себе. Иди же, помоги мне приготовить к обеду. Таточка хочет обедать.
Все пошло прежним порядком; одна Галочка с каждым днем изменялась. Очень заметно было, что она принуждала себя заняться хозяйством по дому, работою, рассеяться в своем кругу; призывала к себе подруг, иногда сама ходила к ним; но все это делала с большим усилием: посреди занятий и сидя с подругами, она погружалась в какие‑то мысли, не слышала ничего, не внимала ничему. Видно было, что слёзы готовы у нее хлынуть из глаз; она их удерживает, глотает, пересиливает скорбь свою. И такая борьба не проходила даром… Не только с каждым днем делалась она слабее, но вечером заметно в ней было изменение против утра.
Никола не оставлял ее, старался рассеять, развлечь грусть ее, отгадывал и предупреждал желания ее. Отец также старался разговорить ее, обратить внимание на какой‑нибудь предмет; все тщетно! Слушая Николу, вдруг она взглядывала на него с удивлением, рассматривала его, как будто узнавала, старалась припомнить что… и тут сильный вздох, вздох от сердца показывал, что она вспомнила себя. Она бросалась к нему и, раздирающим душу, голосом, но без слез (она сдержала слово: никогда уже не плакала!) говорила ему:
– Вижу все, знаю, что ты для меня делаешь, ценю твою добрую душу… но что мне делать?.. Не могу беречь себя!..
И не могла преодолеть горя своего! Скоро до того ослабела, что уже не могла встать с постели.
– Никола!.. сын мой!.. кажется, мы лишимся ее? – говорил Алексей, рыдая горько.
– Достойны ли мы, чтобы ангел небесный жил с нами! – отвечал Никола и спешил к страждущей.
Она не болела, она не страдала, но истаевала час за часом. Чем более ослабевало тело, тем дух ее был бодрее, она имела более твердости и с неустрашимостью ожидала грозного часа…
– Теперь я примирилась с Богом! – так говорила она, укрепив себя принятием всех таинств в напу тствие к жизни вечной. – Я готова!.. Судья справедливый, но и Отец милосердый, не отринет меня… Он будет судить только намерения мои… я исполнила святейший закон его: положила душу свою за друга… чтобы избавить его от горестей… я хотела… я силилась сохранить жизнь свою… но это выше сил… я человек!.. Отец примет послушную дочь!..
Так говорила она, сидя на постели, держа за руку Николу и склонив голову на грудь отца… Вдруг видит себя окруженную неизъяснимым светом, слышит невыразимо приятный голос, призывающий ее; чувствует, что она парит в высоту… взглянула вниз… там отец и муж рыдают над телом ее…

Редакция Современника 

Перекатиполе

Посвящается Евгению Павловичу Гребенке 

Грешные мы люди! Да и разумные‑то не крепко! Мы стыдимся, боимся только суда человеческого, а суд Божий – нипочем! Чего каждый из нас ни делывал тайком? И если только люди не прознали, то и горюшка мало: ходим себе бодро, глядим прямо – что твои праведники! Хоть под суд отдавай: доказчиков нет, свидетелей не было, сошло с рук – и концы в воду! Так мы думаем, да не так бывает. Один‑то конец нашего греха в руке Божией, а другой крепко привязан к нашей совести, точно к языку колокола, – как ударит, так сами же все и выскажем, и обличим себя кругом.
Есть над нами Создатель наш! Он, пресвятейший, самое истинное добро, самая чистая правда, он не потерпит, чтобы какое зло осталось неявленным. Хотя человек, учинивший зло, и запутает последствия до того, что никто не доищется правды, так он, премудрость вечная, он, знающий наши тайны, видящий мысли наши, он не допустит торжествовать злу. Он сделанное тобою обнаружит таким путем, каким ты и не предполагал. Он объявит тебя как перстом укажет: «Вот он!» – и так объявит, при таком случае, когда ты не ожидаешь, и чрез такую безделицу, ничтожный случай, что ты вовсе и не думал. Открытие одного обнаружит и такие дела, коих люди, за неимением улик, перестали и разыскивать. Тут все явится, все откроется, по пословице: «по ниточке дойдут и до клубочка». Бог, как отец над детьми, все ждал, все долго терпел, не очувствуется ли, не покается ли он, не оставит ли делать зло, не вознаградит ли кому причинил его, и тогда, умолив Бога о прощении греха, получит полное прощение, очистит душу покаянием – и все забыто пред неизъяснимым милосердием!.. Когда же он не только не унимается от злых дел, не только не кается в прежних грехах, но далее и далее, идет на горшее, от худшего к худшему, от злейшего еще к злейшему, тогда полно; мера долготерпения Божия исполнена!.. повелит, и самая малая козявка станет свидетелем, камень заговорит и откроются ужасные дела!..
Вот истинное происшествие, многим в рассказе известное.
Герой мой был не мудрый – деревенский герой; не в золотых палатах жил, а делал точь‑в‑точь такие же человеческие проказы, что и в золотых палатах делают, только разумеется попригляднее, так что подчас там золоченый грешок и за добродетель сходит. Но разумный читатель не побрезгует своим братом человеком и поди смурою свиткой. Мне уж и самому, по правде сказать, письменные «герои» надоели: эти крадут чужое доброе имя, добрую жену, дочь, счастье, а у меня крали кур, баранов – одно другого стоит: и конец обоим тот же – сперва шалость, там проступки, там преступления, злодеяния, человек падает из бездны в бездну, долготерпение Божие истощается, и суд Божий постигает грешника в ту самую минуту, когда он всего менее о нем думает.
В одном селе начали пропадать куры. В ночь в одном дворе пропадет курица, в другом три, где и более. Хозяйки тужат, жалуются мужьям своим, те пока так себе.
– Велико дело курица! Может сама забежала, может и задавило что. Далее и далее, все больше и больше пропадает их; не вытерпели и хозяева, пошли к голове.
– Кого подозреваете? Скажите, я брата родного не пощажу, лишь бы справедливо доказано было.
Так сказал голова. Ст али примечать, наблюдать, не будет ли каких следов. Что же? Курица взята, понесена, дорогою ощипана и перья следом пали к двору Евтушиному. Там два парня и шаловливые немного: так нет их дома, больше недели вышли с отцом в дальнюю дорогу, с фурою.
– Поклёп! – сказал голова, – один крадет, на другого вину сводит. Немного спустя пал след к Кахибеде. Что же? Там и хлопцев нет; один только старичишка, старый и немощной, ему уже не о чужих курах думать; в семье же одни женщины да девчонка. И на что им куры? Своих множество!
И все пропажа есть, и след отведен. Кто до правды доберется?
Потом, года через два, уже не только куры, стали пропадать и поросята. А там и целые свиньи, барашки, овцы… а потом еще со временем так только и слышно, что у такого‑то лошадь, у другого вол сведен, а подчас и парами волы пропадают. И что же? Только лишь со двора, то как в воду! Ни следов, ни концов! Где ни ездят хозяева, где ни отыскивают, расспрашивают – нет и нет, и слыхом не слыхать!
Тужит народ и не надивится!
– Что за пропасть! – говорят промежду собою. – Сказать бы, что у нас постой, то так и быть; от «москаля» не убережешься; так и за пятьдесят же верст не слыхать ни одного москалика! Никто же и не приезжает к нам в село, все свои люди, а есть между нами вор! «Дий ёго чести!»  на кого бы и подумать? Все парубки как один. Всех знаем, все честные, добрые, смирные; не гуляет из них никто, и каждый жалеет, что нам такая обида; каждый из них похваляется, что лишь бы поймался кто, так уж не помиловать такого недоброго сына! Кажется, и заседают по ночам; так никогда же, ничего в ту ночь и не пропадет и никакой приметы нет. Мы уже и ворожеек  спрашивали, говорят, что наездом бывает рыжий москаль: сперва нашлет на хозяев крепкий сон, а потом и на все село, а потом и управляется как у себя в хате. Что же мы можем сделать против лихого слова? Жалей только такой беды – и молчи!
И молчат да только и слышат, что уже Мирон совсем опешил, последнюю пару волов вывели; а там и Макар лишился своей последней лошадёнки; у Потапа из сарая лучшие три барана выведены… Кругом беда! Что твой пожар.
Как вот услышали, что у Демьяна Редкозуба все из амбара выбрано. Подкопался, вражий сын! И что же? Все‑все забрал: и женское и девичье имущество, и что было хозяйством приобретено, все взято, а следов нет; словно исчезло все!
Дивятся люди и, ходя около волостного правления, «бьют о полы руками», и каждый, в будущую ночь, ждет и себе такой беды. Пришел голова, и тот решительно объявил, что он вовсе не знает, что делать!..
– Поймайте мне, – говорит, – вора, кто это у вас крадет? Я его!.. Я ему!.. Он сгниет у меня в «холодной»!..
– Пожалуй бы поймали, если бы знали, кто он такой! – говорила печалящаяся громада.
Как вот и отозвался один парубок, Денис Лискотун, и говорит:
– Когда б дозволили по дворам обыскать. Это уже не волы или лошади; вдруг всего не вывезет, что‑нибудь и дома оставит; а видимое дело, что из чужих никто не приезжает, так, наверное, вор из своих. Хорошо бы обыскать.
– А что? Он правду говорит, – рассудили старики.
– Прикажите, пан голова, проворнейшим парубкам, пускай в хатах везде обыщут.
– Некого же и послать! – сказал голова. – Пускай же Денис заберет хлопцев и обыскивает.
– Может, мне не поверите? – спросил Денис, поклоняясь учтиво.
– Как тебе не поверить? Кому же и поверить? – отозвались старики. И точно. Как Денису не поверить? Какой это парень бравый! Даром что сирота без отца, но славный малый. Еще только на ноги поднялся, до подпарубочаго дошел (из мальчиков вышел), а уже видно было, что из него будет человек. Он и не жил дома; не очень бросался к мужицкой работе, как прочие. Как пойдет‑пойдет по разным селам, и где‑то он не побывает?! И все зарабатывает, да так усердно, что, хотя и скоро воротится, но чего он только не принесет? Сам одет нарядно, точный мещанин; а денег полны карманы. Матери своей, уже и старенькой, принесет или платок, когда плахту, пояс, сапоги, а иногда и серпянок, голову повязывать; и уважал ее во всем. Был собою красив, живой, проворный, ко всякому вежлив; на выдумки, на приговорки его подавай. На вечерницах только его и слышно. Не боялся ночью ничего: скажи ему идти на кладбище в самую глухую полночь, он пойдет и все исполнит, как днём. Только и боялся собак и вовсе не мог их терпеть. Какую знает злейшую собаку в селе, так что ни даст, а купит ее, да и попесит; когда же не продадут которой, так он ее отравит.
– Что же? – говорит, – не люблю собак и не люблю. Мне гадко на нее смотреть. Дрожу, чтобы убить какую собаку. Видно, такая моя натура!
А что разумный был, так не взяло его лихо. Хотя и не очень приставал к громаде и редко было приходит к волостному правлению, зато когда придет, послушает, о чем толкуют, тут и выкинет слово, да такое, что и десять стариков седых в три года того не выдумают. Все в селе в один голос говорили:
– Вот нам голова растёт.
Как же такому не поверить осмотреть двор, не найдутся ли где воровские вещи? Вот начали его даже просить, чтобы сделал милость, собравши парней, кого знает, пошел и осмотрел бы все дворы.
Денису нечего делать, отобрал парубков и пошел с ними.
– Начинайте с моего двора, – приказывал Денис.
– Как это можно, чтобы на тебя кто и подумал? – сказали парубки. – Это уже бог знает на что будет похоже, если и тебя подозревать!
– Что же, братцы, нечего делать, – говорил Денис, избоченясь и надев шапку набекрень. – Когда нам велено всех обыскивать, так что я за цаца, чтобы меня не трогать? ищите, ищите; может, что и найдете, – и повел их к своему двору.
– Ну, уж много найдем у тебя! – сказали парубки, но за Денисом вошли в хату, в амбар, полезли на чердак и, где был какой уголочек, везде обыскивали по указанию Дениса, который им и сундуки открыл все до последнего, и везде все перерыли.
– Смотрите, – говорит им, – смотрите хорошенько.
Что же? перероют, переберут все; но как ни что не положено, то и не найдут ничего; с тем пойдут к другому двору.
Тут уже не так; тут смелее начнут обыскивать парубки, ищут в хате и по двору; а Денис один, не взяв с собою никого, полезет на чердак и там все перероет, лень, пеньку, коренья, травы какие сложены для сушенья, все переберет, в крыше осмотрит, ниточки не оставить, чтоб не рассмотреть, не из краденых ли вещей она?
В одном дворе, на чердаке, Денис нашел пояс хороший, каламенковый; показал его хозяину пропавших вещей, который был при обыске с парубками.
– Так и есть, брат! это мой, еще отцовский пояс! я его отдал носить сыну, а он положил в сундук; так и есть! с сундука все взято; ищите, сделайте милость, не найдёте ли еще чего?
Денис пошлет уже парубков на чердак искать, а сам забирает хозяев дома; связав руки старому и малому, отправляет их к волостному правлению. Не найдя тут более ничего, идут в другой двор. И опять, чрез несколько дворов, найдут где платок, а где очипок или что такое же, все из уворованных вещей, и все находит один Денис на чердаке: конечно, пристальнее всех искал; где найдут что из уворованных вещей, то и забирают всю семью и тащат к волостному правлению и запирают в «холодную»; полнехонькую насажали и мужчин, и баб, и девок, и малых детей.
Начали их расспрашивать, допрашивать – и что же? все в одно говорят:
– Знать не знаем! все видели, что я и дома не был.
– Батька их не дождет, чтоб я когда на такое скверное дело пошел! – подобно тому все говорят; никто не признается, нечем и доказать.
– Что из того, что нашли на чердаке пояс чей, или где плахту; может, какой бездельник выкрал, да вещи и подбросил по другим дворам, чтоб от себя подозрение отвести.
Так сказал Денис Лискотун, вынимая из‑за голенища трубку… да какая же чудесная была! коренковая, оловом оправленная, с крышечкою и с медною цепочкою.
– Смотрите, – прибавил он, – чтоб напрасно кого не обвинить!
– Правда его, правда! – сказал голова, что, собравши в горсть свою длинную седую бороду, сидел молча и придумывал, что ему в таком разе делать?
– Правда, – говорит, – выпустите людей из «холодной», они не виноваты, может, и в самом деле им подброшено! какой с чёрта разумный вот этот Денис! тотчас догадался. Вот я же и сам додумывался и с стариками советовался, так никому такая мысль не пришла в голову. Уже точно, что растёт голова, лишь бы здоров был!
Погулял Денис денька два в селе, поверковазил на улице, не одной девке от любви дал тасуна, не одной рукав порвал, удерживая, чтобы не уходила от него; не один десяток научил парубков московские песни петь, которые сам, ходя для заработков по разным местам, знал множество; не одну пару ссорившихся не допустил до драки, развел и потом помирил; не один совет дал голове, что делать с не платящими общественного или атаману, при наряде рабочих на починку дорог; не одному хозяину помог плетень городить, сколько копен хлеба смолотил – на все руки был наш Денис! поработавши и погулявши так, опять пустился на заработок, на несколько недель из села. И как тужили по нем и хозяева и все; а дивчата так и меры нет!
– Или тебе, Трофим, талану нет, или кто тебя знает? – так говорила старая Ветчерика, вдова, своему сыну, что часто ходит на заработки и недавно был даже в городе своем и, пробывши там недели две, едва находил столько работы, чтобы прокормиться, домой ничего и не принес. Так вот мать, печалясь, так говорила ему:
– Все зарабатывают, и все приобретают к хозяйству, и все богатеют; а ты вот никак не разживешься ничем, чтоб завести хозяйство, как люди. Что было кое‑что, не многое, после отца, то издержали, женивши тебя; я думала, после заработаем, невестка поможет. Невестка ночь и день работает, а я, на беду себе, захворала. Вместо помощи от меня, надо вам и на меня работать! тут пошли дети, мальчику уже шестой годик, попал в ревизию, нужно и за него платить; девчонок двое, им еще не работать, а кормить их должно и все же то дай да дай! А у тебя, сыночек, одни руки, не надаешь. Я же говорю, видно, и талану нет. Люди ходят на заработок или и здесь, так все зарабатывают, собирают; а ты, хоть и здесь поработаешь или пойдешь в другое место, все получишь только на прокормление наше, а чтобы для хозяйства что приобрести, так и не говори? Когда бы ты вспомогал, какую‑нибудь лошаденку приобрел, все бы лучше было! другая работа, другой и заработок был бы.
– Что ж, мама, делать? – говорит Трофим. – Я и сам вижу, нет счастья ни в чем! Работаю до кровавого пота, да уже и сил не стает. Хозяева, глядя на меня, что я такой себе худой, неохотно принимают работу. Где тебе, говорят, против здорового сработать? – и дают цену, меньшую против других работников, работаешь усердно, не ленишься и таки – нечего таить – иногда сработаешь и больше, и лучше против здорового, а от хозяина все одна честь: «не сможешь, – говорит, – работать»; как же плата мала, так и недостаточно ни на что; только пропитываешься, а в дом – и не говори – принесть что! кабы не жена работала, так бы уже были бы и без обуви, и без хлеба, а зимою померзли бы.
– Надобно же, сыночек, что‑нибудь думать, – сказала мать, – посмотри на людей, посоветуйся с ними, куда бы пойти тебе для лучшего заработка?.. Спросился бы еще у Лискотуна, тот уже чего не знает, все знает. И нагляделся‑таки в свет. А сколько зарабатывает! уже что мать его: беднее меня была; теперь же поди с нею! одета, как мещанка. Или он, как нарядится в праздник и выйдет на улицу, так куда против него и писарь наш! а денег, и всякого добра, мало ли он приносит? спроси, сыночек, его; пускай бы посоветовал, куда пойти тебе, или вместе бы с ним пошел.
– Спрашивал его, мама! Просил, чтоб взял меня с собою, чтобы вместе зарабатывать. Посмотрел на меня быстро и, долго так смотревши, отошел и слова не сказал. А потом все уже от меня удалялся. Пускай он себе остается! он богат, так и гордится против меня, бедного. Не хочу его затрагивать, буду сам по себе. А что, мама, думаю еще идти в губернию, не будет ли там счастья?
Как ни хотела мать, чтобы он разбогател, но при мысли отпустить его в такую даль, в губернский город, испугалась разлуки с ним.
– Ох, сыночек, мой голубчик! Близко ли же это? ведь полтораста верст!.. На кого же ты нас оставишь? да как и сам такую даль пройдешь? ведь это на конце света!.
– Что же делать, мама? в последний раз пойду. Коли не будет и там счастья, никуда больше не пойду. Как будет, так и будет. Под лежачий камень и вода не бежит.
Тужила, горевала мать, плакала крепко жена, а нечего делать! проводили своего Трофима в губернию, где, слышно, собирается многочисленная ярмарка об Успеньевом дне; со всех мест съезжается много купцов, привозят множество разных товаров, и слышно, что, при счастье, можно хорошо заработать.
Трофим наш пришел в губернский город, доспросился, где становится ярмарка. Народу ужасное множество, и протолпиться не можно. Пробирается он между людьми, и не знает сам, куда и для чего. Думает, не отыщет ли места, где ищущие работы сидят… как вот, кто‑то схватил его за руку и спрашивает:
– Земляк! не ищешь ли работы?
Трофим глянул на него, видит – купец, но такой уже купец, что бороду бреет и ходит во фраке. Он поспешил снять шапку, поклонился и говорит: ищем, господа купец!  не пошлет ли бог доброго хозяина?
– Честный ли ты человек, не бездельник ли, не ленив ли?
– Отроду не сделал никому никакого худа. У меня этого и в помысле нет. Работать же будем, как сами увидите.
– Ступай же за мною.
Вот и привел его к своей квартире. На дворе много повозок, накладенных ящиками, коробами с товаром. Хозяин приказал:
– Смотри, как придут извозчики с лошадьми, так пусть запрягают и везут весь товар к моей лавке. Они знают, где она. Ты будь при них и с ними снесешь все ящики в лавку, и не отходи от лавки, пока я приду. Вот и товарищ твой.
Взглянул Трофим на подошедшего товарища, а это Денис Лискотун, только уже не так жив и весел, как был в своем селе; платье на нем старенькое, подпоясан веревочкою, и шапка негодная.
– Здравствуй, брат Денис! – тотчас приветствовал его Трофим, – откуда ты взялся тут?
– Да, откуда! Ведь же ты, и от роду не бывши здесь, да примчался же; а я и часто бываю.
Пустился в расспросы. Трофим узнавал от него, как лучше и чем прибыльнее зарабатывать, какие цены в день и как что водится. Денис же и говорить с ним не хочет: скажет слово, точно, как не евши, и отвернется от него.
«Как я гляжу на него, – думает себе Трофим, – так он здесь еще более гордится, чем в нашем селе! И притворяется бедным, чтоб больше цену взять за работу. Чёрт знает, как хитер!»
Хозяин обрадовался, что оба работника его с одной деревни и приятели между собою. Приказавши им что делать, пошел, а про цену, почем будет платить Трофиму в день или понедельно, не сказал.
Затужил Трофим и спрашивает Дениса, что делать?
– А враг его возьми? – сказал сердито Денис, – когда не по нашему желанию заплатит, так мы и сами себя наградим. Только держись и слушай меня, так будем на век с хлебом.
Трофим удивился немного, слыша так рассуждающего Дениса, а потом и оставил без внимания, подумав: «Что он это говорит?» – и начал обходить телеги с товаром.
Явились извозчики, запрягли телеги и перевезли товар к лавке; снесли, сложили, как вот пришел и хозяин. Рассчитавшись с извозчиками, отпустил их, притворил лавку, отбили ящики и начали вынимать товар. Господи милостивый! Все же то серебро да золото! ничего нет деревянного, и костяного, все серебряное, все серебренное и золотое! И ложки, и тарелки, и ножи, и вилки; есть и чаши господские и всякого товару множество! Много было и церковного; а табакерок, серег, перстней, так точно можно было мешки наполнить!
Работники вынимают и подают хозяину, а тот разворачивает и расставляет… Трофим, впервые отроду видя такие дорогие вещи, боится и взглянуть на них, а Денис и нужды нет! Еще когда, что, то на руке и взвешивает, будто знает толк. Как же Денис, бывав прежде при таких делах, понятливее и проворнее Трофима, то хозяин первому и поручает больше, чем Трофиму, который в первый раз видит такую ярмарку и такие вещи, и во сне им невиданные, так оттого он и неловок и кажется непонятливым.
Хозяин показал Денису, как замыкаются «немецкие» замки при лавке: а какие мудреные были! И назад отмыкаются, и на три части разнимаются, и понять не можно, как они хитро сделаны! Не умея, их ни замкнешь, ни отомкнешь. Замкнувши хозяин лавку, дал каждому работнику по полтиннику и сказал им, чтобы шли гулять себе, куда кто хочет, а вечером чтоб приходили к квартире.
Пошли наши земляки рассматривать ярмарку… Так что же? К Денису тотчас и явились приятели и все москали, русские. Здороваются с ним, расспрашивают, где был; потом начали шептать и поглядывать на Трофима и что‑то про него говорят. Ему стало страшно, он отчалил от них. Пошел на рынок, купил хлеба, огурцов, пшенички (кукурузы), дыню; пришел на квартиру, пополдничал хорошо и прилег, ожидая хозяина. Не скоро потом пришел и Денис. Заметно было, что есть у него в голове, скоро улегся, не захотел ужинать, отговариваясь что голова болит.
Пришедши домой, хозяин дал Трофиму чарку водки перед ужином; после того осознанно сказал ему: вот такая тебе плата и харч будет ежедневно через всю ярмарку, только служи честно и будь проворен, как Денис. Завтра, чуть свет, иди с ним к лавке; приказчики мои, что прикажут тебе, исполняй и слушай их, как меня. Сидя подле лавки с Денисом, присматривайтесь, чтобы кто чего не утащил; а ночью, по очереди, будете около лавки ходить и оберегать. Примечай, как Денис служит, и ты так служи. Заметишь что недоброе, тотчас мне скажи, хотя бы в полночь, разбуди. Кроме ежедневной платы, я тебя награжу за твою правду и когда будешь такой расторопный и честный.
Ложась спать, Трофим от искреннего сердца поблагодарил Бога, что послал ему такую работу, не тяжелую, харч отличный, какой дома и на Великдень не бывает, и полтинник каждый день. Десять дней ярмарки, десять полтинников, ан это выходит, что он принесет домой пять целковых. Это не шутка! Чего только не можно за такую сумму накупить? – Так рассуждал себе Трофим и веселился заранее.
Началась ярмарка. Трофим с любопытством смотрел на панов, стекавшихся во множестве; он никогда их столько вместе не видал… Но пристальнее наблюдал за простыми людьми, проходящими мимо лавки и с любопытством заглядывающими в нее. Это уже примета недоброго человека. Когда замечал такого, праздно стоящего и зевающего будто по сторонам, то Трофим – без дальней церемонии – прогонит такого. Денис же никогда не наблюдал за этим, ему некогда было. Как заметит, что много панов подойдут к их лавке, то тут – где возьмутся? – и москали, и цыгане, и жиды, и все к Денису, и отведут его подальше, и все с ним долгонько шепчутся и иногда на Трофима поглядывают.
Спрашивал его иногда Трофим, что это за люди и зачем они к нему? Так он всегда нахмурится и даже с сердцем скажет: «Чего ты за другими присматриваешь? Знай себя: я за тобою не смотрю, не примечай и ты за мною… то мои старинные знакомые, я с ними служил по городам».
Куда им было где служить? Все были такие оборванные, ошарпанные , что и смотреть на них было гадко!
Один раз подошла цыганка, да премерзкая и неопрятная, словно нищая. Идучи мимо лавки, мигнула на Дениса; тот за нею, да в уголок и начали что‑то шептать. Трофим присматривал за ними долго – и что‑то у него на сердце ёкнуло, как будто сказало ему, что тут есть недоброе. Поговоривши себе, цыганка пошла. Денис, посидев особо и подумав, пришел к Трофиму, смотрел ему в глаза долгонько, а потом и говорит:
– Бедность твоя велика, да не умеешь, как совладать с нею. Усердно служишь себе же на беду. А вряд ли доставит тебе хозяин то, что ты сам приобрел бы!
– Как и заработать больше? – сказал Трофим. – Вот и тут плата хороша, и работа не тяжела, а все больше не можно получить.
– Можно.
– А как? Скажи.
– Скажи мне, Трофим, так, по всей справедливости: ты расположен верно и честно служить хозяину?
– А как же и служить, когда не совсем усердием? Сказано: нанялся, продался. Я хозяйской крошки не хочу, и если бы видел, что мой родной брат тратит хозяйское добро, то я и на брата объявил бы.
– Исполать тебе, Трофим! – сказал ему Денис и ударил его слегка по плечу. – Так и вовек служи, разбогатеешь! – и отвернулся от него; но Трофим заметил, что он усмехнулся при этом.
«Что это сделалось с нашим Денисом? – думает себе Трофим. – Как я посмотрю, так он тут другой человек, чем был в нашем селе».
Так он думает себе, сидя в стороне, как вот опять та же цыганка: Денис подошел к ней, что‑то много говорил, а Трофим только и слышал: «дурак… ему и сказать нельзя… мы и сами сделаем…»
Цыганка пошла.
Стало смеркаться. Приказчики от лавки начали расходиться: кто в театр, кто в баню, кто куда. Последний прибрал все, вышел и говорит Денису, как и каждый вечер бывало:
– Замкни лавку и подай мне ключи.
Денис запирает, закручивает замки, и, хотя крехтит с иным, но Трофиму показалось подозрительно, что он скоро управился с мудреными замками. Приказчик, приняв ключи, пошел своею дорогою. Денис куда‑то отворотился, а Трофим тихонько подошел, осмотрел замки… что за недобрая мать! Хотя бы один замок замкнут! Все три висят даром… такой‑то Денис!
Тут подошел Денис и говорит:
– Иди себе, товарищ, на квартиру и ложись спать. Мне ужина не приноси; и как в хате жарко, так я здесь пробуду всю ночь и за тебя. Ты уже не приходи от полночи, а спи себе.
«Так вот что это значит? Хорошо же!» – подумал себе Трофим и пошел к квартире сперва тихо; но как зашел с глаз Дениса, так тут уже почти побежал скорее к хозяину. Как на то хозяин дома и, зазвавши гостей, потчивает их чаем. Трофим, войдя, прямо рассказал все, что заметил прежде за Денисом, как что происходило и как через него лавка теперь не заперта.
Услышавши все, хозяин испугался крепко и даже побледнел. После, поблагодаривши Трофима за усердие, поднёс ему две чашки чаю сладкого и пресладкого! Послал скорее отыскать приказчика с ключами. Насилу где‑то его отыскали. Хозяин схватил ключи, сел на дрожки и с фонарём скорее поехал к лавке.
Прибежавши, осмотрел… так и есть! Ни один замок не замкнут! Начал кликать Дениса, а Дениса и не слыхать!.. Может, он и сидел все время подле лавки, да как увидел хозяина, прискакавшего с фонарём, таки и догадался, что умысел его открыт; оттого и притаился тут же, и не отозвался хозяину.
Вошел хозяин в лавку: слава богу! Все цело, все благополучно. Замкнувши уже сам все, как следовало, тут же приговорил соседней лавки сторожей, чтоб надсматривали и за его.
Как благодарен был Трофиму! Даже поцеловал его, что отвел от него такую беду и заблаговременно объявил. Тут же дал ему целковый, сказавши:
– Уже не по полтиннику буду давать тебе в день, а от сегодня по целковому. Отпуская, награжу тебя, как сам знаю и как не ожидаешь, за то, что ты честный человек. Старайся и вперёд: что заметишь, услышишь, тотчас мне скажи. Теперь не ходи к лавке. Чтобы тот бездельник не сделал тебе каково худа. Караульные при лавке есть.
Как же утром услышали, что три лавки в ту ночь обокрадены, так тогда хозяин еще больше благодарил Трофима, что остерег его.
– Было бы и мне то же, – говорил он. – Денис, верно, и там участвовал, и ко мне в лавку привел бы.
«Господи милостивый! – думал себе Трофим. – Как это скоро человек переменился! Какой был бравый парень, лучшего и отыскать не можно было; а теперь вдруг разбездельничался!»
Раз сидит Трофим подле лавки, смотрит, ведут арестантов. Напереди и назади их солдаты с ружьями. Присматривается Трофим… между ними идет и Денис…
«Дожился чести!» – подумал Трофим и стало ему земляка жаль. Подбежал к нему и подал, что случилось у него, в подаяние ему. Что же Денис? глянул быстро и, увидев, что это Трофим, как заскрипит зубами, глаза побагровели – и бросил ту милостыню далеко и сказал:
– Лучше бы я пропал, чем тебе видеть меня в таком поругании! – и пошел не оглядываясь.
Рассказал это Трофим хозяину, а он сказал:
– Переловили всех, что лавки обокрали, схватили и Дениса. На него доказывают, что он их приводчик, и с ними вместе воровал уже по другим местам несколько лет, так ни в чем не признается.
Кончилась ярмарка. Пошли расчеты. Хозяин рассчитал Трофима и кроме того, что давал ему за каждый день по целковому, при прощанье дал сто рублей, говоря:
– Возьми, Трофимушка! Ты мне десятки тысяч спас; благодарю тебя! И как обрадовался Трофим! Как же иначе? Сколько он денег принесет домой! Никогда еще он не зарабатывал столько.
«Спасибо, что хозяин дал золотыми, так их можно так запрятать, что и не потеряю и не приметит никто; целковые же запрячу особо». Так рассуждал Трофим и полуимпериалы зашил в онучи, а какие были серебряные, с мелочью, вшил в полы свиты своей. Не можно было заметить, что при нем есть деньги!
Собравшись совсем, пошел из города и никуда более, как прямо домой.
– Зачем ходить по другим местам? – так рассуждал он дорогою, – благодарение Богу, заработал столько, что будет для всех нас. Тотчас куплю лошадь, исправлю телегу и пошел зарабатывать лучше, чем одними руками. Жене накуплю льну, пускай прядет; найму работницу; вдвоем больше наработают. Матери все доставлять буду, чего только пожелает. Когда доселе бедствовала, пусть на старости в роскоши поживет. Деточек приодену; на зиму дров промышлю и всем запасусь. Будем жить и горя не знать.
Сердечный!
Иногда приходил ему на мысль несчастный Денис. Он жалел о нем, что так скоро развратился и вдался в недобрые дела. Рассуждал, как удивится все село, когда услышит от него про развратную жизнь человека, лучше которого в поведении и умнее не было между ними. Но, рассудив, что Денис после первых уроков может исправиться и возвратиться совсем переменившимся, а он пронесет про него дурную славу, – не хорошо! – и тут же положил не говорить ничего о Денисе, будто он его и не видал вовсе.
С такими мыслями – увы! слишком редкими в золоченых гостиных – идет он домой и поспешает обрадовать семью свою счастьем… уже верст пятьдесят осталось ему и до села… как, оглянувшись, видит, догоняет его – и кто же? Денис!..
Руки и ноги опустились у Трофима, душа смутилась, сердце затрепетало, предчувствуя недоброе. Нельзя уже не сойтись с ним; по одной дороге оба идут; пойти скорее, чтобы успеть, дойдя до первой деревни, укрыться там, пока Денис перейдет ее; так Трофим, столько уже прошедши, выбился из сил, устал крепко и как бы уже ни поспешал, Денис здоровее его и привычнее к ходьбе, догонит…
Когда видит Трофим, что нечего делать, подумал: «Что же? Божья воля! – буду стараться не идти с ним, буду идти особо, буду приставать, не спешить за ним, то он и отвяжется от меня».
Вот как идет, Денис, догнавши его, ударил по плечу и говорит:
– Здравствуй, товарищ! Не ушел от меня?
– Здорова, Денис! откуда ты взялся?
– А ты думал, что Денис, став бездельником, пойдет на каторгу, так вот ты скорее спешишь домой, рассказать про меня, что я попался?
– Господь с тобою! Какая мне нужда до тебя? Я жалел о тебе, увидевши в такой беде!..
– Жалел обо мне? Ты?
– Истинно жалел. Ты мне ничего не сделал, отчего же мне желать тебе зла? Скажи мне, пожалуйста, как ты освободился?.
Тут Денис так взглянул на Трофима, что у того все жилки задрожали и на душе похолодело. Потом сказал:
– Освободился! Когда же на меня напрасно сказали! разве не бывает на человека напраслина?
– Как без того! Ты же меня повеселил, что не был с ними.
– Разве я разбойник? га? – грозно крикнул на него Денис.
– Кто думает так про тебя? Взгляни на Бога! И замолкли оба, и молча идут вместе.
Пройдя довольно, Денис опять начал говорить Трофиму, да таким страшным голосом, как будто совсем не он.
– Ты думаешь, что я через твои замки совсем погибну?
– Через какие замки?
– Через такие! Ты думаешь, я ничего не знаю?
– Бог с тобою! Я только слышал про те замки и тотчас все забыл.
– Забыл? Забудешь и навсегда! – словно промычал Денис и опять замолчали.
Шли они так долго, и случилось переходить им небольшую деревню. Трофим имел тут знакомого и хотел зайти отдохнуть и пообедать.
– Не нужно! – уже крикнул на него Денис. Смирный, робкий и имевший причину бояться товарища своего, Трофим во всем сделался ему послушен, думая:
«Не буду его сердить, буду повиноваться ему; пускай умничает, пока до своих мест дойду; тогда отделаюсь от него».
Прошедши деревню, Денис своротил с дороги, под лесок, и Трофима позвал с собою.
– Вот тут отдохнём, – сказал Денис, садясь под грушу. – Давай! есть ли что у тебя? Пообедаем или пополдничаем.
– А что у меня есть? – сказал Трофим и достал из сумки хлеба, рыбы и несколько огурцов.
Денис вынул из‑за голенища престрашный нож. Как увидел его Трофим, то и обдало его морозом! Денис распоряжается чужим добром, как будто собственным: отрезал хлеба прежде себе, а потом швырнул кусок и Трофиму. Так же и рыбы взял себе лучшей, а кое‑какой бросил Трофиму, как собаке. Этот все терпит и молчит, думая про себя:
«Донеси меня, Господь, домой!.. чур тебе и со всем, знать тебя не хочу!»
– Знаешь, что, брат? – наевшись, сказал Денис. – Скверно днем идти. Будем отдыхать днем, потому что крепко жарко! Ночью больше пройдем и далее будем. Теперь отдохнувши, а вечером, по заре, да прохладою в ночь как не поленимся, так мы послезавтра и дома будем. Ложись, отдыхай пока до вечера.
Легли наши молодцы и заснули. Перед захождением солнца проснулись, поели – все‑таки Трофимовых харчей – и пошли.
– У тебя, как я гляжу, так и нет ничего для дороги? – спросил Трофим.
– А где у чёрта я что возьму? Хоть и заработал было кое‑что, так издержал в этом анафемском остроге, а заработать иначе ты не допустил. А было бы и на твою долю! Никогда бы уже не нуждался.
– Ты мне, Денис, на удивление! Такой ли ты был в нашем селе? Это ты, таскаясь по всем местам, набрался такого злого духу.
– Цыц! молчи! Не твое дело!
Что вы думаете: ведь настоящий «герой нашего времени», только кафтан не тот. Замолчали и продолжают идти.
Через сколько времени Денис отозвался к товарищу:
– А что? прежде всего жене расскажешь, а там и к голове пойдешь проповедовать, как Денис Лискотун хотел лавку обокрасть, и как ты остерег хозяина, и как Дениса из острога под караулом водили к допросу, и как ты ему милостыню подавал? Га – а‑а!.
– Нет, Денис! Не знаешь ты меня. Это страшное дело, чтобы про кого об этом рассказывать. Бог да простит тебя за это преступление! Ты покаешься и оставишь такие мерзкие дела. Что же? Споткнулся, да и спохватился. Рассказывать же не мое дело. Не токмо жене, я и о себе молю Бога, чтобы забыть об этом вовсе, потому что надеюсь, ты покаешься.
– Как же? Вестимо, что покаюсь: так и начну молебны нанимать, денег только нет, не разжился, ты мне помешал добыть их, так ты мне дай их. А что, Трофим? Скажи по правде: много тебе хозяин дал за то, что ты о замках его предварил?
– Не я же ему о том объявил, он сам дознался.
– Как ты там знаешь, а уже верно дал‑таки что‑нибудь?
– В награждение, отпуская дал целковых два.
– Да заработных; так сколько несешь домой? – и при этом начал Денис шарить что‑то около сапога, где, знал Трофим, что у него страшный нож запрятан.
– Кто его знает? – сказал Трофим, а сам весь дрожит от страху, потому что ночь, их двое и тот сильнее его.
– Я не пересчитал их порядочно; сложил да и пошел.
– Видно, много, что некогда было и пересчитать. Поделишься же со мною?
– Как это?
– Так как делятся, пополам. Или, может, ты и все отдашь? Вот бы исполать, как бы все отдал. – И при этом больше возился около сапога своего.
– Что ты это, Денис, говоришь? – едва мог проговорить Трофим, видя, к чему дело клонится.
Мрачно смотрел Денис, потом не скоро вскрикнул:
– Ну, чур тебя, с твоими деньгами, что, может, их у тебя пропасть, когда так испугался. Я думаю, и это расскажешь, что я, дорогою, хотел тебя ограбить?
– Сделай милость, не думай так про меня, Денис! я тебе говорил, что никому не скажу, и побожусь в этом, и готов присягнуть.
И Трофим начал божиться так, что страшно было слушать.
– А присягни, – сказал Денис и подал ему горсть земли. – Съешь‑ка эту всю.
Трофим, как говорил ему со всем чистосердечием, не боялся ничего и не быв намерен рассказывать никому, съел всю горсть земли, глотая ее, понемногу.
– Ну, так, товарищ, теперь я покоен, – и сделался веселее.
Так, во всю дорогу, приставал Денис к Трофиму. От пустого слова и привяжется. Трофим же, как смирный и скромный, все поддавался ему, боясь, чтоб не сделал над ним чего худого.
Так шли ночь, и утром несколько прошли. Солнце, еще и не поднявшись высоко, начало крепко печь, так они и своротили в лесок и легли там отдыхать.
Как же взошло солнце повыше, так палило нестерпимо! Ни ветер не дохнет, и ничто не колыхнется, до того, что едва дышать можно. Пешеходы наши и заснули было, но не можно было никак улежать. Места не найдут от зноя. На опушке леса солнце жарит невыносимо; в лес войдут, там еще жесточе: ниоткуда прохлады, сверху палит, и ни малейший ветерок не проходит! Нашли воду, не отопьются; уже и дышать им становится тяжело! Выкопает каждый себе ямку, приляжет в нее, так ему немного и легче, можно холодом дыхнуть; но и тут воздух скоро согреется, переходят на другое место – и оттого, при такой жаре, так изморились, до того изнемоглись, что не могут и приподняться. Чрез целый день ни малейшего облачка не было.
Как вот, гораздо к вечеру, жар стал легче, товарищи освежились, вздохнули свободнее, поели и пошли.
– Когда не поленимся, – начал говорить Трофим, – так светом дома будем. От этого лесу до нашего села всего двадцать верст.
– И велия милость, что будем, – сказал Денис, – только не отставай от меня. Я скорее тебя иду и все поджидаю. Поспешай.
Вот как идут и верст семь прошли, начала с полудня выходить туча, словно стена, черная, непроницаемая. Приподнявшись немного, начали от нее точно как откачиваться, клубы серные, густые; заходящее солнце отбрасывало на них лучи свои и, золотя светом края, делало их на вид еще страшнее. Клубы вьются, свиваются вместе, пристают к чёрной стене, умножают ее и с нею всходят все выше. Солнце скрылось, мрачно стало без него, птицы начали сзывать подруг, молодых птенцов своих, чтобы укрыть от предстоящей тревоги. Одинокие из них также спешили приискать уютное для себя местечко. Более и более все затихало: листья на деревьях перестали шевелиться от изумления при виде приближающегося чего‑то необыкновенного; цветочки и травки, приподнявшись, остались недвижимы, ожидая с боязнью, уцелеют ли они при всеобщем потрясении?.. Все умолкло, втайне трепещет, ожидая великого, страшного… вдруг послышался очень вдалеке гул, подобно клокочущему морю или переливу ветра. Не земля ли это вдалеке стонет от тяжести быстро скачущей конной силы?.. усиливающаяся молния одна освещает предметы, скрытые мраком от приближающейся тучи страшной, грозной!..
– Что будем делать? – сказал робко Денис. – Как мы пойдем? Скоро совсем будет темно. Страшно без дороги идти.
– Вон маячит лесок, – сказал Трофим, – поспешим туда.
– Где лесок? Я и его, и ничего не вижу.
– Примечай, как осветит молния, так от дороги на правую руку. Пойдем скорее, все темнее становится.
Поспешают. Туча огромная, густая надвинула и протянулась от востока до запада. Совсем страшно темно. Пока не осветит молния, странники наши не видят ничего. Молния поминутно загорается на всех концах, гром грохочет с перекатом, точно будто по горам катят огромные каменья и иное, словно как упадет с вершины в пропасть… и эхо разносит гуд и грохот по всем местам. И гром стихнет, так слышен свист, вой, шум, клокотанье, страшнее самого грома!.. а молния не угасает!.. После ее красного, яркого света, еще более не можно ничего и вблизи видеть!
– Где ты, Трофим? – дрожа всем телом спрашивает Денис. – Возьми меня, сделай милость, за руку и веди; я ничего не вижу и сил не имею; скоро упаду!..
– Держись за меня, – говорит Трофим, – уже близехонько, как примечаю при молнии.
– Я этой молнии боюсь!.. Ах, как бы скорее к лесу!.. Видишь, какая страсть исходит?.. Вот и дождик… скорее, скорее, поспешай!..
И повис он совсем на руки товарищу. Трофим сам выбился из сил, но тащит и его. С большим усилием, почти доволок его под ветвистое дерево, положил и сам упал.
Тут и вся туча надвинула прямо на тот лес, где они укрылись, и небо все покрылось словно черным сукном; вблизи себя ничего не можно было видеть. Заревела престрашная буря: шумит под небесами, с воем носится по полю, с ревом упирается в лес, силится с места его сдвинуть, изломать, измять, истереть в щепки!.. Ветви трещат, ломаются, падают… вдруг загуло страшно!.. Пронзительный визг раздается по всему лесу, заглушает гром… и разразилось все страшным ударом о землю!.. Земля вздрогнула! Эта буря повалила столетний ветвистый дуб. Одолев его, сама смолкла, как будто изумляясь силе и могуществу своему… Но вдруг разразившийся ужасный гром как будто пробудил ее и извлек из недеятельности… с новою яростью, с умножившеюся дерзостью после успеха, вторя грому ревом, свистом, шумом, вломилась она в середину леса… нет пощады ничему встречающемуся… вековые дубы валятся от приближения, как трости, прочие разбиты в мелкие щепы, ничто не устоит против нее!.. Неумолкаемые, сильные, потрясающие небо и землю удары грома следуют за опустошением бури, как бы союзники, торжествуя успех! Молния, ослепляя глаза сине‑красным светом своим, зажигает деревья, пощаженные бурею! Дождь уже не каплями идет, но проливаясь целыми реками, стремится с своим ревом и клокотанием, наводняет лес, ищет места пощаженных бурею и громом, быстро затопляет их!.. Ужас невыразимый! – точно преставление света!..
Денис не улежит, не усидит и не постоит на одном месте. Ходит, перебегает из‑под одного дерева под другое, руки ломает, не помнит сам себя.
– Трофим, Трофим!.. Ты спишь, ты не боишься ничего! – так от страху вскричал он.
– Нет, я не сплю, но и не боюсь.
– Гром убьет.
– Воля Божья! Я это знаю, лежу, но молюсь Богу.
– Неужели он помилует, если молиться?.. Ух! как снова затрещало в лесу!
– Помилует, только покайся.
– Как покаяться такому грешнику? Меня Бог не простит!
– Почему же? Кайся от чистого сердца; твои грехи не так еще велики. Ты так грешен, как и каждый из…
Оба они упали на колени!..
Огненная стрела, в один миг прорезав все небо, ударила в то самое дерево, из‑под которого только что отошел Денис и пришел к Трофиму. Дерево было высокое; до половины разбило его в мелкие щепы, и все ветви истерло в прах, что и следов их не осталось!..
Насилу мог встать Денис! Это было от них не далее как саженей десять.
Опомнившись немного, схватил Трофима за руку и начал просить:
– Пойдем, пойдем отсюда! Тут нас Бог убьет!
– Куда же мы спрячемся? Видишь, какая беда везде! В поле не можно быть, нас дождь зальет: в лесу же… вот еще зажгло дерево… видишь, горит! Нигде нет спасения, везде одинаково!
– Ой страшно, страш… страшно! – дрожа ужасно, Денис уже почти кричал. Потом вдруг остановившись, начал всматриваться в одно место и диким голосом спрашивает: – Кто… кто это сидит и смотрит на меня?..
– Бог с тобою! Нет никого. Молись Богу, это лучше.
– Меня и Бог не помилует! – ты думаешь, я ничего не… Ах вот еще зажгло!
– Помилует, говорю, покайся! станем вместе молиться.
– Как мне покаяться! – грехи мои ужасны! – я… я вас всех в селе обкрадывал… других воров не было… все мое дело!.. меня подводили другие… а я воровал и… скрывался, притворялся честным… передавал цыганам… москалям… брал деньги… богател… лавки обокрал… отвертелся… хотел и тебя так вот, как и того, что вон сидит и смотрит грозно на меня! – так говорил, не помня сам себя, Денис, бьючи себя в грудь.
Тут вдруг как осветила их молния!.. Как разразится гром, как будто небо упало на них!.. Оба они упали без чувств!.. Проливной дождь освежил Трофима. Не скоро он пришел в себя, осмотрелся… видит, Денис бегает, бледный как смерть; ломает руки, не помня ничего, кричит страшным голосом:
– Я не только вор, я душегубец… убийца!.. зарезал нищего… думал у него деньги найти… платье свое окровавил только… а он грозит мне… вон он, вон он!.. Господи, ты меня не помилуешь?..
И начал бегать как безумный. Оправяся немного, Трофим встал, начал его уговаривать, чтобы пришел в чувство.
– Нет, – кричит Денис. – Мне Бог смерть даст… меня гром убьет! Я вор! Я притворялся добрым, на других свои вины сводил, тебя хотел зарезать, чтоб ты про лавку никому не рассказал. Теперь говори. Вот меня Бог убьет, а ты расскажи всем, каков я!
– Бог с тобою, Денис, что ты это все думаешь! Поверь не мне, Богу святому, что как побожился я, так и не солгу, сдержу слово, помня свою присягу; не попрекну тебя ни в чем.
Трофим его так уговаривает, а гром так и рокочет, и молния даже глаза палит!
Гремел, трещал гром, потом начал затихать, туча перешла. Перестал и дождь, только молния мешала хорошо видеть около; потом и она, понемногу все слабее и слабее, блистала уже далеко.
Разглядел Трофим, так уже начинало рассветать.
– Пойдем, Денис! – сказал он, – уже мы недалеко от своего села; пойдем скорее…

Возвратился Денис в свое село. Как принаряжен! Еще щеголеватее, чем прежде. Весел, говорлив, шутит со всеми встречающимися. Рассказам, где побывал, что видел, нет конца.
Прибежавшие от стада два пастуха объявили голове, что в таком‑то месте недалеко от села, лежит мертвый человек; кто такой? как? и отчего умер? они от испугу не рассмотрели. Голова немедленно послал надежных людей для караула к телу, а в земский суд, сочинив с писарем, рапорт, что «сего течения объявлен человек, по имени и прозванию неизвестный, скоропостижно умершим от неизвестности случая смерти, и оный, поименованный скоропостижно умерший, лежит в сказанном месте благополучно, во ожидании предписаний того суда».
Молва об этом разнеслась по селению скоро. Из хозяев многие были в отлучке, но из их семейств никто не потревожился. Трофимова же мать и жена лишь услышали об этом, тотчас вскрикнули:
– Ах беда! Это Трофим, наверно, Трофим! – сердце весть подало! – сколько они ни просили голову, чтобы дозволил удостовериться, он ли или не он? и когда он, так взять домой или хотя и на месте прибрать его как следует; но голова запретил и думать о том, пока не приедет суд и не развяжет всем рук.
Жители селения, узнав о случившемся, спешили собираться к волостному правлению, туда же пришел и Денис. Расслушавши все толки, тут происходившие, и видя, что назначаются понятые, он сказал голове:
– Дядюшка голова! назначьте и меня, когда я вам угоден, в понятые, для осмотра тела.
– Я хотел тебя просить, чтобы ты согласился. Ты по своему рассудку будешь нам полезен советами. – Так сказал голова, и старики, кланяясь, просили его о том же.
– Хорошо, – сказал он, и прибавил, смеясь: – Мы его осмотрим, рассмотрим, как и чем он убит или зарезан; тут же и свидетелей расспросим, как у них дело было.
Бывшие тут молодые парни даже захохотали и говорят:
– Ах, что это за Денис! У него ко всему шутка готова. Какие в поле свидетели? Сказать бы, деревья скажут, так и нет там ни одного.
– Так есть трава, бурьян, перекатиполе.
Никто не заметил, что он едва мог выговорит последнее слово; и как ни хохотали товарищи шутке его, но Денис, против воли и привычки, смеясь, поспешил отойти от них.
Как вот и колокольчик… сам исправник прискакал, а за ним и лекарь. После расспросов приступили к делу. Исправник, заметив между понятыми присягающего Дениса, сказал голове:
– Зачем в понятых такой молодой парень? Тут нужны старики и добросовестные к тому.
– Это, ваше благородие, – сказал голова, – хотя молодой человек, но у нас и между стариками нет такого разумного, рассудительного, понятного и честного, как он.
– Хорошо же; пусть он при мне будет, неотлучно для приказания и посылок, – сказал исправник; а Денис, видя себе такое отличие, еще более начал франтить и гордиться. На равных себе и не глядит.
Еще и не подошли совсем к телу, как жена и мать Трофимовы, шедшие туда же с другими женщинами, с шестилетним сыном его, закричали:
– Это Трофим, мой Трофим! – и, зарыдав, упали на него. Подошедшие понятые подтвердили то же.
Исправник хотел было немедленно приступить к освидетельствованию тела, но когда жена и мать начали просить его, чтобы позволил прежде всего оплакать покойника, «как закон (обычай) велит», то исправник, подумав, сказал:
– Пускай оплачут его. Кровь не вода; мы свое дело успеем кончить, – и стал подле них с лекарем. И Денис, в шапке набекрень, избоченясь, туда же к чиновникам равняется и, слушая приговоры женщины и материнские над Трофимом, с насмешкою поглядывает на всех.
Горько плакала жена и мать над покойником, единственною их отрадою и надеждою в пропитании. По обычаю, каждая исчисляла в подробности, чего она в нем лишилась и какая горестная, ужасная будущность их ожидает… как вдруг мальчишка, сын убитого, лазя с плачем около тела его, вскрикнул:
– А что это тата так крепко в руке держит?!
Исправник, услышав это, приказал Денису посмотреть и подать к себе. Денис бросился проворно, вынул из руки, посмотрел, вздрогнул всем телом, стер в руке, бросил далеко от себя и стал как вкопанный.
– Зачем ты бросил? – вскрикнул на него исправник. – Что там такое? Покажи сюда!.
– Это… это ничего, ваше благородие!.. это… так – бурьян!.. – говорил Денис, дрожа и бледнея.
– Какой бурьян? Покажи сюда.
– Бурьян, трава… как его зарезали, так он… схватил рукою перекатипо… – и смешался Денис совсем.
– Почему ты знаешь, что он именно зарезан, когда еще никто не свидетельствовал и не осматривал, где у него рана? И почему ты знаешь, что он, умирая, хватался именно за перекатиполе? И почему ты один узнал, что это перекатиполе, когда измятое трудно распознать, что оно есть? Голова! Взять его!
И Дениса, вначале чванившегося своею черкесскою смушковою шапкой, гордящегося, что стал приближенным к исправнику, взяли под наблюдение.
Исправник приказал понятым приступить к телу и свидетельствовать. Действительно найдено, что Трофим был зарезан и более того, никаких боевых знаков не оказалось. Когда же, осматривая, сняли сапоги и в онучах нашли зашитыми пять полуимпериалов, то при этом Денис, забывшись совсем, даже вскрикнул:
– Видишь и не признался! Исправник слышал это.
В то же самое время мальчишка, не понимая ничего, бегая за катящимся перекатиполем, которого – как на то – ветер сносил к ногам, особо стоящего с одним караульным Дениса, схватил один комок и, показывая Денису, спрашивает:
– Что это, дядя? Ты знаешь?
Денис, видя беспрестанно около себя почему‑то беспокоящее его перекатиполе и тут же идущего к нему с грозным лицом исправника, слышавшего его сожаление о утайке Трофимом полуимпериалов, до того потерялся, что, крепко отпихнув от себя мальчика, вздумал было бежать, но по приказу исправника тотчас был схвачен.
– Довольно! – крикнул исправник. – Это твое дело! Ты, не видевши еще, знал, что Трофим именно зарезан. Ты пожалел, что не знал о полуимпериалах; боишься перекатиполя. Отчего это? Говори всю правду, как было дело?
Еще было Денис принимался отлыгаться, но чуть только он начнет запираться, то исправник прикажет подносить к лицу его перекатиполе… Денис побледнеет, задрожит, собьется в словах, наконец, запутавшись и сбившись во всем, был изобличен решительно и понуждаем от исправника, вздохнув, перекрестился и начал говорить:
– Грешен Богу, государю и вам, добрые люди! Не одно это мое дело, – и он со всею искренностью пересказал то, что мы уже знаем.
– Когда гроза утихла, – продолжал Денис, – мы пошли. Утро, после грома, было веселое, солнце всходило чисто, ясно; травка ожила, птички перелетывали, щебетали… но все это меня мучило! к тому же, и Трофим был необыкновенно весел. Видя меня унылого, мрачного, он старался развеселить меня, рассказывал, что уже мы очень близко от своего села, и понуждал меня скорее идти. Говорил мне, какую он радость несет домой, как устроит свое семейство, как заживет, выйдя из бедности!.. Всякое слово его было для меня острым ножом в сердце!.. Я понял, что у него денег, конечно, много; я же, не неся их домой, какую скажу тому причину, почему не заработал ничего? Тут невольно Трофим разболтается, скажет обо мне, что знает, – и я пропал! Мысль эта тяжко насела мне на душу, стеснила сердце; а тут веселость Трофимова, которую приписывал я торжеству его приближающейся моей погибели, так взволновала мою кровь и привела в такое бешенство, что я, не помня ничего, кинулся на него, повалил его на землю, одной рукою и коленом держал его, а другою рукой спешил вынуть из сапога нож свой, которым я во всю дорогу резал Трофимов хлеб и только им прокармливался…
Господи! Как умолял меня Трофим пощадить его! Заклинал Богом, спасением души моей, умолял матерью, женою, детьми своими пощадить его! Давал страшные клятвы, что он никому ничего не скажет… Я не внимал ничему и торопился достать нож, далеко в сапог запавший.
– Дай же мне хоть помолиться Богу! – стоная, просил он.
– Помолишься и на том свете, – лютуя, как кровожадный зверь, говорил я. Он же, подняв глаза к небу – так и вижу этот взгляд его – сказал: «Не несет Бог никого, кто бы был свидетелем моей невинной смерти!» Тут прикатилось к нему это проклятое перекатиполе… он взглянул на него и сказал: «Господи Боже! Поставь перекатиполе свидетелем моей смерти!..» Признаюсь, мне стало так смешно, что он такой пустой, дрянной траве предоставляет свидетельствовать на меня… и я расхохотался и сказал: «Пускай свидетельствует, сколько хочет. Знал, на кого и сослаться». Трофим, видя уже в руках моих готовый нож, вспоминал Бога, жену, мать, детей, я ничего не слушал, мне смешна была мысль его о перекатиполе, я хохотал… и сам не очувствовался, как от удара моего ножом по горлу его кровь хлынула мне прямо в горло и заглушило хохот и проклятия мои, готовые излиться на него!
Мне не казалось, но я именно видел купы проклятого перекатиполя, ветром принесённого к Трофиму. Умирая, он схватил один комок и сжал его… я еще промолвил: «Держи крепче свидетеля, чтоб не ушел». Поспешно обыскал его и, найдя в полах свиты зашитых несколько целковых, отрезал и спешил убежать оттуда. Что же? Признаюсь вам, люди добрые, в этот страшный для меня час перекатиполе преследовало меня, куда бы я ни бежал; во весь тот день ветер гнал его за мною, гнал также и на другой день, до самого села. Но я все смеялся и полагал, что ни по чему не будет открыто мое преступление. Бог привел иначе! Вот все мои деяния. Пусть судит меня Бог и государь!
И Дениса осудили по заслугам.

Г. Основьяненко. 

Повести, не включенные в авторские сборники

Козырь‑девка

Посвящается Ольге Яковлевне Кашинцевой 

Ничем мы так не согрешаем, как осуждением ближнего. Увидим человека, идущего по улице, – уже мы и знаем, куда и зачем он идет; задумался – мы поняли, что у него на мысли, и тотчас осуждаем: чего бы ему за таким делом идти? Можно ли иметь такие мысли? Прилично ли такому человеку то и то предпринимать? И так осудим, так оценим его, то припишем, что ему подобное и на мысль не приходило!
Наше ли это дело? Поручено ли нам присматривать за другими? Эх, будем знать сами себя; про других же, хоть что наверное узнаем или сами увидим, оставим без внимания, потому что случается иногда, все говорят и нам кажется, что вот тот‑то сделал то и то; он слышал от другого, а третий видел сам… Когда же придет к делу, так и откроется, что это сделано было не ко вреду, а на пользу общую; или если сделан кому убыток, то часто открывается, что не тот виновен, кого подозревали, а вовсе другой, на кого и не думали.
Вот так‑то было пришлось одному человеку вместо виновного, и, если бы не девка выхлопотала, он бы погиб навсегда. Да и девка, точно, «козырь» была! Отец ее, Трофим Макуха, очень уважал ее, и что было Ивга (так звали ее) скажет, то уже – по по словице – и к ста бабам не ходи, потому что будет, как сказала Ивга.
Хорошо было старому Макухе положиться во всем на дочь и еще разумную, потому‑то он и выигрывал много: она была сметлива, расчетлива, изворотлива; еще ты ей намекни только, а она уже и рассчитала, что, куда и для чего. А выдумать или придумать, как устроить что – Макуха только спросит дочери, она ему даст совет и во всем полезный. Оттого‑то и все хозяйство шло лучше, нежели у кого другого. Еще только он женился, то, послушав жены, оставил хлебопашество, а принялся за промысел: торговал дегтем, солью, иногда хлебом и всем, чем только случалось. Не оставлял шинкарства, но не открыто, для каждого, а только для проезжающих. Он держал постоялый двор – так тут уже, известно, все нужно было иметь, затем что извозчики и фурщики требуют всего, и только умей лишь распорядиться, так и будет доход.
Если бы сам Трофим Макуха в своем хозяйстве вел порядок, то скоро бы у него «в великой хате» и «в комнате», что для проезжающих устроил, от пустоты завелись бы воробьи, а в амбарах, что на дворе его стояли наполнены овсом и всякою мукою, так там бы одна паутина только была. Я же говорю, все перевелось бы у него и не собрал бы ничего, если бы управлял сам, потому что он был себе… так… бог с ним! Не очень разумел, как, что и когда приготовить; и – как говорят – когда выходит из топленной хаты, то дверей не запирает, к чему тепло? А того не рассудит, что и в натопленной хате без присмотра выстынет скоро. Когда стоит в огороде стог сена, а в амбаре есть овса четвертей десять, так он и не думает больше, и полагает, что этой одной провизии ему на десять лет станет, а потому и сидит руки сложа. Так тут Ивга и бросится: туда пошлет, сюда сама сбегает, там купит, там наймет, тут подрядит – и все у нее запасено, все есть. Вот и говорю – хорошо было Макухе жить так беспечно, при такой дочери!
Не знаю также, свел ли бы он концы, если бы хозяйничал с сыном своим, Тимохою? Вот был молодец! За его распоряжением едва ли не спустили бы и всего имущества. Тимоха был лихой малый: высоко подбривал чуб, усы закручивал, не знал свиты, а всегда жупан, и то суконный, то и китайчатый; пояса один другого краше; шапка одна будничная, другая праздничная и одна другой выше; сапоги одни на ногах, а другие уже и мокнут в дегте, чтобы, как вздумал, так и щеголять можно; одни с высокими подковами, а другие на гвоздочках. Кто идет по улице и песни поет, кто верховодит в шинке, кто шинкарю посуду разбивает, кто за десятерых выпьет и не пьян? Никто, как Тимоха Макушенко! От кого девки уходят и шинкарь прячется? Ни от кого же больше, как от Тимохи Макушенко! О, да и удалой был на все злое! Пьет смертную чашу, дерется с кем попало, девок обманывает; когда сядет играть в карты, у всех берет деньги и растаскает их по шинкам да по вечерницам. С волостным писарем были задушевные друзья, и что‑то между собою затевали… К тому же был ужасный вор. Ивга, бывало, бережется от него, как от татарина: что ни увидит у нее, все потянет. А у отца, что только захочет, все выпросит, потому что отец очень любил его, и нежил, и тешил всем, чего захочет, все оттого, что он у него один сын, так пускай, думает, дитя нагуляется, пока молод, и потом вспоминает, как ему было хорошо жить при отце. Бывало, Ивга иногда и поспорит, и не даст, и на отца начнет нападать: зачем дал такую волю сыну? – то он, хотя будто и раздумает дать, но после, тихонько, все‑таки даст ему денег, сколько сын желал.
Хорошо было и Тимохе гулять и своевольничать при таком отце, и хотя всяк видел, что Тимоха – большой бездельник, и каждый знал, что в селе все беды от него, но никто ему не смеет сказать ни полслова, никто не удерживает его, никто не жаловался на него начальству, потому что он был сын богатого отца… Ведь и в селах такая же правда, как и в городах: кто богат, тот может делать, что хочет – хоть посреди дня вверх ногами по улице иди, никто не посмеет его удержать; но еще, глядя на него, и сами будут подражать ему.
Хотя и был на Тимоху гонитель, знавший про все его бездельничества, так не было ему воли. Это был Левко, приемыш старого Макухи. Еще покойная жена Трофимова, Горпина, прослышавши, что от умерших отца и матери осталось семь сироток, и как их начали люди разбирать, то и она, как сына, взяла к себе годового ребенка, вот этого Левка.
Хоть и сирота был Левко, но ему было хорошо: был обмыт, прибран, каждое воскресенье давалась ему и беленькая рубашка, и мягкая булочка; на зиму были сапожки и, хотя старенький, но был и тулупчик. Горпина была женщина сострадательная и богобоязливая, не жалела ничего для бедных. Нищие не только своего села, но из других мест, бывало, идут к ней, как к матери: кому грошик подаст, кому «паляничку» (булочку), кому платочек, а никого без подаяния не отпустит. Так, уже взявши на руки этого сироту, крепко любила его, и наиболее потому, что Тимоха, сын ее, не любил его, и как на года два был старше Левка, то и тормошил его часто и бивал порядочно. Мальчик жаловался Горпине, та побьет Тимоху, Тимоха жалуется отцу – и старик, в свою очередь, бьет того же Левка; за Левка вступится старуха и ворчит на мужа. Как же муж был плоховат и против жены не смел слова сказать, так хотя и смолчит жене, а таки, где попадет Левка и есть ли за что или нет, тут его и потаскает, и запретит жаловаться Горпине. А тем так напугал бедного сироту, что только еще Трофим взглянет на него грозно, так он уже и дрожит. И не только боялся старика, но не меньше боялся и Тимохи, чтоб сам не побил или не наговорил отцу. Видевши же, что старики часто ссорятся за него, так он и не смел часто жаловаться Горпине, а облегчал свое горе, рассказывая Ивге о всех бедствиях, им претерпеваемых. Ивга была лет на пять моложе его, а потому и она не могла доставить ему никакой отрады и только было плачет с ним.
Горпина была полная в доме хозяйка, и все шло по ее распоряжению. И, знавши мужний нрав, ничего ему не поручала. Пока могла, приучила ко всему Левка, а когда подросла Ивга и видно было, что она имела способности к хозяйству, то и ее приучила к своим занятиям: наставляла ее, что, где и когда заготовлять, как обращаться с заезжающими к ним на постоялый двор, чтоб они и впредь останавливались у них же. Отдала им ключи от всех кладовых; у них на руках был и хлеб, и сено, и все по хозяйству; у них деньги и весь расчет, а она только распоряжала. Хотела было и сына приучить, но как заметила, что он, Бога не боясь, проезжих обмеривает, и обвешивает, и обсчитывает, а сам, упившися, заводит с ними ссоры, а иногда и обокрадет, так было такую славу навел на свой постоялый двор, что люди оставили было его совсем. Тут спохватилася Горпина, перестала давать ему волю, а, умирая, все хозяйство препоручила дочери и во всем порядочно наставила ее, Левка же препоручала всем им, чтобы они содержали и не обижали его, а когда захочет стать хозяином сам, так и отпустить его:
– А ты, доня, всем снабди его на новое хозяйство; ты знаешь, сколько он нам был полезен и сколько мы его старанием имели прибыли, – так соразмерно тому и награди его. Когда же подумаете да, не расходясь, «одружитеся» (женитеся), то очень хорошо сделаете. Будете вдвоем хозяйничать, не дадите отцу известись! А Тимохе не дайте воли, а иначе он и тебя, доня, продаст, отца пропьет и все имущество растратит.
После смерти ее Ивга приняла все хозяйство на свои руки и не допускала отца распоряжать по своей воле. Когда же вступят какие деньги, то отдавала их отцу и, знавши его хорошо, что он привык к принятию приказаний, строго подтверждала ему, ни на что ненужное и без ее совета денег не тратить – что он и исполнял, как прежде приказания жены своей. Старик любил и баловал Тимоху, а оттого не мог отговариваться, когда он выпрашивал у него сколько денег, но Ивга это запретила и назначила отцу, сколько на месяц выдавать сыну. Отец так и делал… Надолго же Тимохе тех денег! Тотчас в горелке их и проглотит или всячески прогуляет, а там и нуждается до нового месяца. На Левка же всегда аспидом дышал, полагая, что чрез него так делается, и, видя, что хотя он и приемыш, но волен всем распоряжать, а он, сын, не может взять ничего, – начал еще больше наговаривать на него отцу, а тот беспрестанно нападал и ругал его при каждой с ним встрече, до того, что бедному Левку нестерпимо было. Он бы и отошел от них, так полюбились себе с Ивгою и она дала ему клятву, лишь только женит брата и отделит его и отца при нем устроит, тогда же выйти за него и завести свое хозяйство.
Ожидая того, Левко терпеливо переносил все гонения от Макухи, занимался своим делом и приобретал собственные деньги.
Как ни удалялся примечать за Тимохою, но – слыша и зная, как он пьет, гуляет, проматывает деньги, ссорится, сделал какую‑то большую беду, но волостной писарь покрыл все, и Тимоха обещал выдать за него сестру с большим награждением – решился про все это сказать отцу. Так что же? Тот не поверил и обратил, что будто Левко из ненавис ти наговаривает на Тимоху. Левко привел тех людей, у кого Тимоха что украл или обидел кого, но старик все‑таки не поверил и почел, что эти люди научены и напрошены Левком сказать на Тимоху напраслину. Левку нечего было делать, молчал, хотя и хуже дела начали оказываться за Тимохою.
Утешала его одна Ивга и подчас говорила:
– Я и сама вижу, Левко, что тебе не можно с отцом жить, и все через брата. Хорошо, скажу ему, чтобы отдал уже меня за тебя, как и мать приказывала. Пожалуй, он еще и рад будет сбыть нас, чтоб ему свободно было с Тимохою здесь управляться. Он и свадьбу сыграет, и сундуки с приданым, и материнские подушки отдаст, но денег не получим от него ни копейки; он не рассудит, что это мы все ему насобирали, а как он скуп, так сохрани бог! Ведь в светлицу, где сам живет, никого не впустит и ключа никому не даст, разве уже по большой надобности мне. От сундука же своего, в котором деньги лежат, так уже и мне самой никогда не даст. Когда отдаю деньги, так замечаю, что их куча порядочная, но из их не даст нам ничего. А без денег что сделаем? С чем взяться, с чем пуститься в оборот? Конечно, мы бы скоро устроились: нас люди больше знают, нежели его, и все бы к нам обратились, так нечем начать дела. Ты говоришь, что имеешь деньги. Где они у тебя?
– Что значат мои деньги? – сказал Левко, а у самого на сердце и екнуло. Он их отдал по частям – овса, дегтя и прочего такого накупить, но как поверил их недоброму человеку, так только и видел деньги и человека. Оттого‑то он и затужил на вопрос Ивги и говорит: – Что мои деньги! Много ли их? Рублей пятьдесят с процентом. Можно ли подняться с такою суммою?
– На первый случай было бы и сих. Что же делать, когда нет больше? Часть нужного для нас купим на деньги, а часть в долг возьмем, да так и откроем свой постоялый двор. Бог поможет, разживемся помаленьку. Пойди же к людям, возьми свои деньги, и станем начинать свое дело.
Не один раз так Ивга посылала его собирать должные деньги, а он только и знал, что проводил ее, говоря, что обещали через неделю, там через две… Что же ему оставалось более говорить? Он уверен был, что как бы знала Ивга, как он их истратил, то винила бы его. А между тем надеялся найти такого, кто бы поверил ему такую сумму, или что‑нибудь подобное предпринять…
Однажды Ивга ему сказала:
– Отца нет дома и не возвратится прежде вечера. Мне очень нужно поговорить с тобою о нашем деле. Вот тебе ключ от отцовой светлицы, поди туда и ожидай меня. Я же на часок сбегаю к соседке и тотчас ворочусь. Дождешься меня – и посоветуемся, как это сделать, чтоб послезавтра обвенчаться. Проезжающих много и в хате, и в комнате, негде больше с тобою поговорить. Сиди же там, и будь ласков – к отцовому сундуку не подходи: наш старик ужасно подозрителен и, где что положит, все заметит, все боится, чтобы не обокрали его…
Левко сделал все по ее словам. Управивши свое дело, пошел в светлицу…
Ах, Ивга, Ивга! Чего ты так долго у соседки засиделась? Какое дело тебя удерживает там? Пока ты там занималась, дома что делается? Приди, посмотри!
Старик Макуха домой воротился скорее, нежели ожидали его, да к тому же немного и навеселе. Тимоха, как увидел отца в таком состоянии и зная, что он тут может у него все выпросить, вышел навстречу к нему и пристально начал просить денег. Запросил было пять целковых – отец пихнул его от себя; стал просить трех – отец выбранил; просит одного – отец ворчит и отказывает даже в полтиннике. Тимоха все просит и даже в ногах кланяется. Отец сжалился, обещал дать ему четвертак, и с тем по шли к светлице. Светлица не замкнута. Отец и говорит:
– Видишь ли, там Ивга! Пускай она выйдет, так без нее дам; ты знаешь ее, она станет ворчать и не велит тебе дать ничего.
– Нужды нет, тата! – говорит Тимоха. – Когда будет ворчать, то и ее попрошу. Пойдем.
Отворили двери, вошли… Господи милостивый! Что это такое?..
Макухин сундук отперт, разбитый замок лежит подле, на полу… над сундуком стоит… Левко! Нельзя сказать, он или подобие его!.. Бледный чрезвычайно, глаза закатились… В руке держит мешок с деньгами, другая рука полна целковых… И видно, уже не первую пригоршню потянул из мешка, потому что кругом его на полу лежат все целковые. Верно, как торопился вынимать из мешка, так рассыпал…
Как увидел Макуха такую беду, так и ударил себя о полы руками и вскричал:
– А что ты это тут делаешь?
Левко же, словно в лихорадке, ужасно изменился в лице, трясется и едва мог проговорить:
– Это, дядюшка… может… не мне…
– Не тебе, разбойник?.. Не тебе?.. Берите его! Хлопцы, сюда!
Как тут Тимоха призвал людей, бывших в великой хате. И набежали…
– Берите его… Вяжите разбойника! – кричат все вдруг и схватили бедного Левка. Мигом поясами связали ему руки и перевязали ему ноги, чтоб не вырвался и не убежал, потом повели к волостному правлению: шесть человек держат его крепко, а более десяти, кто с дубиною, кто с колом, кто с ухватом, обступили его и препровождают как арестанта. Что же бедный Левко? Что ему делать? Известно: идет, куда ведут его, не может противиться, ни пары из уст, на шее привешен разбитый им замок, а на длинной хворостине, как запаска при свадьбе, висит прицепленный мешок, из которого он крал деньги, как видели все. Это улика ему в преступлении. Еще не успели с такою процессиею выйти за ворота, как уже и сбежалася тьма народа, словно на свадьбу… Женщинам тут открылось богатое поле! Не прошли и несколько саженей, как уже соседка рассказывает другой, что Левко, приемыш Макухин, пришел к нему, к сонному, и хотел его зарезать… Как на это набежал Тимоха, защитил отца, и, хотя Левко два раза швырнул его в бок ножом и по горлу резнул, однако Макушченко его осилил‑таки, руки связал, крикнул на людей, тут набежали и схватили его… Сколько же еще наплетут, пока приведут его к волостному правлению?..
Ребятишки также пристали к куче народа, которая до того умножилася, что с трудом двигалися в тесных улицах: бегут за народом, подбегают к арестанту, в глаза насмехаются ему:
– Злодияка!.. Харцызяка!.. (воряга, разбойник) Дай целкового… Накрал… накрал у отца денег… – и подобное тому болтают.
Каково же было Левку переносить все это? Что он? Идет и не смеет глядеть на свет Божий! Слышит, как насмехаются над ним, ругают, упрекают его, все слышит… Идучи, взглянет на небо, вздохнет и скажет сам себе:
– Господи милостивый! Я ли это? Что со мною сделалось?! Иногда всматривался в кучи народа, не увидит ли, кого ему надобно… На этот шум выбежала от соседки Ивга и, не ожидая себе никакой беды, спрашивает кое‑кого, кого это так ведут? Как же услужливые соседки рассказали ей по‑своему о случившемся, так она и не опомнилась… Побледнела, затряслась и упала бы, если б кума ее не поддержала, и хотела скорее вести ее к знахарке, чтоб слизала, говоря:
– Это тебе сталося с очей. Какие же тебе тут очи, когда ее жених наделал таких бед!
– Нет, – отвечает Ивга, – нет, моя кумушка‑голубушка, нет, моя родная тетушка! Мне знахарки не помогут! Пойдем к волостному правлению, послушаем, что это он наделал, и, если все это правда, так я перед ним и умру!..
Начальствующие в селении поспешили собраться в волостное правление, словно мухи к меду. Известно, что кому приключится беда, напасть, то судящим и с одной стороны и с другой кое‑что перепадет, без дохода не будет… На то они судящие! Вот и тут: голова сел на первое место, как начальник, а подле него старшины сельские, а в конце стола писарь с чернильницею и с бумагою. Он уже успел что‑то тихонько переговорить с Тимохою и, с веселым лицом явясь у своего места, то и дело что, покашливая, выводит пером по бумаге: «Спробовать перо и чернила…» Писнет и поглядывает на стоящих людей: когда кто в простенькой одежде, так он на тех и не смотрит, а только на одетых в жупаны глядит ласково, как кот на сало.
Голова приказал подать злодея (ввести вора), подойти старому Макухе и начал расспрашивать, как было дело. Макуха рассказал все, как, вошедши в светлицу, нашел Левка над сундуком с деньгами. Левко что‑то заикнулся говорить, как голова грозно закричал на него:
– Не смей и слова пикнуть передо мною! Знаешь ли ты? Я голова, и голова не на то, чтоб слушать твои оправдания, а тут же наказать тебя. А есть ли свидетели? – спросил он у Макухи, поглядывая на собравшуюся громаду. Человек двадцать отозвалося, что видели все это и с деньгами схватили Левка…
– Ну, и конец делу! – сказал голова, выходя из‑за стола, чему последовали и прочие судящие, приговаривая:
– Так‑таки, так!
– Писарь! – приказывал голова повелительно, – перепиши свидетелей и отбери от них руки, да пиши скорее рапорт в суд. Мы же пойдем к Макухе, произведем следствие. Я не Евдоким, прежний ваш голова. Я знаю и люблю порядок. Потом, оборотясь к сотским и десятским, приказывал, подтверждая пальцем каждую статью своих распоряжений:
– Глядите же вы: тотчас начните собирать с хозяев кур, яйца и все, что нужно. Видите ли – суд наедет сюда на следствие, так, может, проживут дня два, всего вдоволь надобно им поставить. Тут же еще и середа приходит, а наш исправник богобоязливый, в посты скоромного не ест, так промыслите и хорошей рыбы, да побольше. Пойдем. Веди нас к себе, Федорович Трофим.
Старый Макуха крепко поморщился, знавши, как производятся в селениях следствия. Но делать нечего, готов был указывать дорогу – как писарь, остановя голову, спросил:
– А что же, пан голова, с учинившего происшествие треба (надо) восследует снять доношение… или тее‑то… допрос.
– А для какого черта я буду мучиться еще его проклятым допросом? Разве не видишь? На шее у него разбитый замок и мешок…
– Да, оно так, – сказал писарь, почесав затылок… – Справка, всеконечно, чистая, но нужно собственное признание…
– Да ты у него и дубиною не выбьешь признания. Разве ты ум потерял и руки отсохли? Напиши сам и приобщи к делу… Я люблю порядок.
– Также и поличное последует приобщить к делу. Вы знаете, его благо… или… тее‑то… его высокоблагородие всегда первоначально соизволит поличное подвергать рассмотрению…
– Я‑то про то знаю. Ты меня, голубчик, не учи: я тебе не Евдоким, которого сменили. Делай по‑моему. Поличное у меня, арестанта в «холодную», а рапорт скорее посылай в суд…
– А насколько стянул Левко? Вы, пан голова, и не спросили…
– Пиши больше. Напиши… на двести рублей… По курсу. Чего нам жалеть этого Левка, вора, мошенника? Да хоть бы и Макуха: он нам ни кум, ни сват, что нам до него? Его пропало, не наше. Пойдем же, панове судящий! Я с Макухою распоряжу все на месте преступления, сколько, чего, кому и как.
Макуха, поняв смысл сих слов, еще больше почесал затылок, но повел судящих… Голова, надувшись, как индейский петух, шел впереди, подпираясь толстою палкою, за ним судящие со всегдашним своим: «так‑таки, так!», а потом Макуха со свидетелями и сыном, который еще что‑то пошептал писарю. Куча же народа, когда только довели Левка до волостного правления, поспешила смотреть на медведей, цыганами приведенных в село…
Оставшись один в правлении, писарь заважничал и тотчас начал командовать:
– А где вы, десятские? Набейте на арестанта железа и посадите в «холодную». Да чтоб караульные были! Сегодня уже рапорт не отправим, потому что голова производит следствие; а как, по порядку, он там будет ужинать, то и не успеет. О! У него не как при прежнем голове: ему нужно прежде прочитать, да тогда уже он подпишет. Хорошо же, подписывай, а я заготовлю…
И, почесывая чуб, сел, чтоб писать, как тут Ивга бросилась ему в ноги и начала просить:
– Братик, Кондратьич, соколик! Что хочешь, возьми… Вот намисто… Вот и дукаты… И еще особо буду тебя благодарить… Только дозволь мне с Левком один на один переговорить, расспросить его: это не он сделал… Это что‑то не так… Только его расспрошу…
Покашливал писарь, по своему обыкновению, покашливал, покручивал усы, потом встал, походил по хате, взялся за бока и говорит:
– Евгения Трофимовна! Или ты, сердце мое, одурела, или с ума сошла? И девованье твое, и молодость, и красоту, и все богатство хочешь погубить с таким развратным! Его судьба решена: вечная каторга ему предпишется. Не убыточься, не издерживай ничего, не давай мне ни намиста, ни дукатов; отдай мне себя со всем имуществом. Я человек с дарованием. Посредством твоего достатка и моей способности выскочу в заседатели земского суда. Ты будешь хозяйничать, а я на следствиях стану приобретать. А! Каково? Будет и нам, останется и деточкам. Оставь этого разбойника. Я его упрячу в Сибирь, а мы с тобой останемся в спокойствии и во всяком удовольствии. На всю ночь отправлю его в город, а завтра пришлю сватов, и ты выдашь им рушники…
– А чтоб ты не дождал и с твоим скверным писарским родом! – так прикрикнула на него Ивга. – Можно ли, чтобы я оставила моего Левка, кого покойная мать велела мне уважать; оставила и променяла на тебя, пьявку мирскую! Сошлете его в Сибирь – я пойду за ним. Да не у вас правда. Я дойду и до города, и к судящим доступлю; всем расскажу, что Левко не таковский, это, может, на него наслано через колдовство. А ты себе выкинь из головы помыслы на счет мой: уйдут твои сваты от приема моего…
– Так запроторю же его в Сибирь! – вскрикнул писарь. – Иди же себе прочь отсюда с подкупами. На брак ваш брат согласие объявил, и отец возымет таковое же… И тебя принудим. Иди.
И тут он почти выгнал из правления Ивгу, а сам, разрываясь от гнева, сел скорее писать. Зубами скрипит, да все пишет и только песочком засыпает. Намучившись и часто ероша чуб свой, а таки написал, как Левка схватили над сундуком Макухи с деньгами, «коих по обыску в карманах и за пазухою оказалося более двухсот рублей по курсу, о похищении коих и намерении похитить… еще и более оный вышереченный Леонтий, по‑уличному Загибячей, учинил сознание при нижеименованных свидетелях», и написал таких, каких и в правлении не было, да чуть ли находились и в селе. Подписал за них и руки, да скорее к Макухе, где голова производит следствие. Идучи же, сам с собою рассуждает:
– Не восхотела? Хорошо же! На всю ночь отправлю рапорт, с исправником и судьями сделаюсь, сошлю его на каторгу… А тебя брат выдаст мне и насильственно… Все мое тогда будет! О, да, пропастное у нее богатство! – Так рассуждая, добежал к Макухе…
Как же там голова с понятыми производит следствие? Известно, как видели и у земских. Первоначально сели за стол, а Макуха то и дело представляет доказательства; то полыньковой, то перчиковой, а потом дошло и до настоенной на калгане, что Ивга была припасла для проезжающих полупанков. Выцедили штофики до дна, беседуя то о сенокосе, то об урожае, а о деле еще никто и не заикнулся. Макухины работницы как угорелые хлопочут: одна лапшу крошит, другая вареники лепит, та курицу чистит: вытянули пару гусаков, что Ивга засадила было выкормить… Пришла и им беда! Такой банкет справляют, что ну! А самой хозяйки, Ивги, никто ни о чем и не спрашивает. Она же забралася в новую пустую кладовую, и уже не то что плачет, а голосит о своей лихой године, что ей Левко так наделал… Свет ей завязал!..
Тимохе же тут и раздолье! Всех потчивает, а себя прежде всех; не обнесет никого и себя не забывает, да то и дело, что ругает Левка и такие приписывает ему поступки, которых он никогда и в уме не имел.
Еще не поели совсем всего наготовленного, и уже начали деревянными спичками шпигать вареники, и, обмакивая в растопленное масло и приготовленную сметану, есть, поспешая, чтобы свободнее приняться за терновку, которой полон штоф Макуха поставил на стол, как уже писарь и прибежал запыхавшись.
– Здесь ли тут голова с понятыми? Уже ли совершили следствие? – так спрашивал писарь, а голова отвечал ему грозно:
– И совершили, и сокрушили. Тебя бы то негодного писаря ожидать? Сколько раз я тебе говорил и приказывал, что я вам не Евдоким, прежний голова: у меня, чтобы дело кипело и чтобы по всей справедливости сделано было. Писал‑писал ты до полночи, а что принес? Еще, может, только начерно? Да я, вот поужинавши, я порассмотрю и сразу поймаю в неисправности. Садись уже, не мешай добрым людям, ужинай.
Еще это пан голова только говорил, а пан писарь давно выпил и калгановой, не забыл и перчиковой, схватил полкурицы, тут ее и решил; часть гуся с ногою скорее в карман (он учился в школе и знал все приказные обыкновения) и принялся за вареники. Таким образом он догнал в еде и напитках тех, кои прежде его за час начали. Он был на все лихой малый! За таким скороспешным делом он успевал и покашливать, как прилично писарю. А что голова ворчал на него, так он и не слушал. Он знал правило: «Не бойся той собаки, что лает», и применился к головам: какой больше чванится, величается, порядки задает, тот‑то ничего и не знает и, не понимая дела, сделает по‑твоему. Тут так же было.
Поели, попили, поужинали, как лучше желать не можно. У пана головы язык едва шевелится, а прочие судящие и понятые скорее схватили палки свои и хотя подпираются ими, но порядочно шатались. Пан голова мог еще поблагодарить Макуху за хлеб, за соль, выругать Левка за его поступок и обещался завтра послать рапорт в суд об этом происшествии. Пан писарь же, покашливая над последним блюдом, молочною кашею, которую доедал, и поглядывая на кувшин терновки, все подмаргивал усом, думая, не так оно будет, как вы говорите. Когда же решил все и на закуску выпил последнее, то и сказал голове:
– Куда же вы уходите? Подпишите рапорт. Происшествие важное, должно послать на всю ночь…
– В су… суд? – спросил голова.
– Але, в суд, – крикнул на него писарь, – а вы и забыли, что пан исправник повелевал о всяком важном деле, где есть поличное, невпустительно долженствует представлять прямо ему?
Тут же подсунул пану голове рапорт, вынул из кармана чернильницу, и вложил ему в руки перо, и говорит:
– Подписывайте скорее. Где же вы пишете? Вы это вверх ногами подписываете.
Голова опомнился, выпрямил бумагу и стал подписывать, по слову складывая свое имя и все ворча на писаря:
– Я не люблю непорядков… Я вам не Евдоким… У меня неправдою не возьмете.
Писарь схватил подписанный рапорт, скорее домой и, написав на конверте: о самонужнейшем, на всю ночь отправил к исправнику. Пан голова еще смог дойти до своей хаты, потому что она была близко и он был мужик крепкий, а прочие судящие зашли не знать куда, и уже утром подняли их, лежавших всю ночь на улицах. Знатно учинили следствие.
Страдает наш Левко в оковах, заперт в «холодную». Проходит день, другой и третий. Караульные не пускают Ивги и близко. Она приносит ему есть, а больше всего ей хочется выспросить, на что он брал эти проклятые деньги? Хотела посоветоваться, как бы выпутаться из этой беды и затушить все дело. Так караульщики гонят ее прочь… Воротится, сердечная, домой и за слезами света не видит!
Тимоха же не нарадуется, что упёк Левка, принялся хозяйничать, сам не уважая ни в чем горюющей Ивги, а все водится с писарем… И вот чудно: не Тимоха угощает, а писарь все потчивает Тимоху и все обнадеживает, что Левка сошлют в Сибирь, наказавши плетьми:
– Я, – говорит, – так заправил делом, написал все и даже то, что он сам во всем сознался; все хорошо обработал и избавлю тебя от врага и супостата. Сестру же, хоть принудь, а выдай за меня. Мне не нужно ни имущества и ничего, только одну ее, все тебе оставлю.
Хотя же он так и говорил, но обманывал Тимоху: ему не Ивга нужна была, а имущество. Как же его было очень много, так он располагал Тимоху за худое поведение отдать в солдаты, а самому управлять всем; со старым же Макухою думал управиться так:
– Подведу, чтобы его, как богатейшего в селе, избрали сборщиком податей, да и запутаю его в счетах. Тогда отберу у него все. Когда поддастся, то и оправлю его дела, а если нет, то не отвернется, упрячу его на поселение. Туда ему и дорога! Ивгу приколочу раз несколько, поневоле не будет мне мешать ни в чем… Тогда, разбогатевши, при моем даровании, наверно буду заседателем… Хем, хем!
Писарские замыслы!
Дня четыре не было ничего… Как вот прибежал передовой казак с известием, что за ним едет и сам пан исправник. Бросились собирать у хозяев кур, яйца; послали в город накупить и ренского (виноградного вина, какого бы ни было, все называемого «ренским») и за французскою водкою. Как же назавтра была пятница и пан исправник в этот день ни за какие блага скоромного не кушал, то и приказано купить кавьяру (икры), крымских сельдей, свежепросольной осетрины, лучшей рыбы свежей, раков и булок.
– Известно, их высокоблагородие для нас трудится и беспокоится, так и нам, со своей стороны, должно во всем его успокаивать.
Так объяснял голова с писарем на сходках при часто случающихся издержках подобного роду.
Как вот прискакал и пан исправник, с двумя колокольчиками, с письмоводителем и в препровождении двух казаков…
– Где квартира? – спросил он грозно.
Повели к Макухе. Но прежде выгнали всех остановившихся там проезжающих, которых уже, без Ивги и Левка, не очень много было: от непорядков начали оставлять этот постоялый двор.
Войдя в хату, исправник прежде всего помолился Богу, а потом и закричал:
– Есть ли что обедать?
– Есть, ваше благо… тее‑то… ваше высокоблагородие, – отвечал писарь с унизительною покорностью. – Но не соизволите ли прежде всего следствие…
– Пошел вон, дурак! – закричал на него его высокоблагородие, затопал ногами и следствие, которое писарь подносил, соизволил швырнуть ему в рожу:
– Что ты меня моришь делом? Я и без того измучился. Сними с вора допрос и подай мне после, а я теперь хочу обедать.
Поплелся наш писарь, ходя на цыпочках, боясь обеспокоить его высокоблагородие шумом ног своих. Вышел в сени, за хату, и начал писать допрос, будто записывая слова самого Левка, которого он со дня заключения и в глаза не видал. Пан исправник же между тем соизволил обедать знатно! Только что изволил откушать, как уже писарь и подбежал к нему на цыпочках.
– Не соизволите ли подписать допрос, ваше высокоблагородие?
А их высокоблагородие соизволил, стуча крепко ногами, выругать еще его, что мешает ему лечь отдохнуть после обеда, и прогнал его, повелев повальный обыск об арестанте учинить и кончить к пробуждению его.
После отличного мирского обеда пан исправник «опочивал», потому что много трудился с курятиною и яичницею. Письмоводителя же Тимоха Макушченко, употчивавши, сколько можно лучше, пригласил купаться и потом полежать в лесочке, куря трубки. А между тем пан писарь собрал людей большое число, привел к волости и начал спрашивать:
– А что, люди добрые! Кто знает, есть ли за Левком, приемышем Макухи, какие качества?
И замолчал, только пером поводя по бумаге. Старики пожали плечами; кто покашливает, кто палкою землю ковыряет, но все молчат. Наконец один из них вышел и сказал:
– Это про Левка?.. Про Макухиного приемыша?.. Есть ли у него качества?.. Гм, гм!.. Пускай Бог сохранит! Нет за ним ничего. Я дам присягу и должен сказать по правде, что он дитя доброе, хлопец смирный, работящий, и если бы не он у Макухи присматривал с Ивгою за порядком, то до сих пор ничего бы не осталось…
– Так ли все говорите? – спрашивал писарь, а самому крепко досадно было, что хвалили Левка, но… нечего делать!
– Все, все в одно слово говорим, как присягали… – зашумела громада.
– Хорошо же, хорошо. Давайте руки и идите по своим домам. Отобравши от них руки и отпустивши их, начал писать по своей воле, что такие‑то из‑под присяги показали, что Левко воряжка, бездельник, бродяжничает по другим селам, к домостроительству не способен, в воровстве, пьянстве, драках и прочих качествах упражняется частовременно и что им довольно известно, что хотел обокрасть хозяина своего, и потому они не желают принять его на жительство и просят или отдать в солдаты, или сослать в Сибирь на поселение. Такой обыск не побоялся пан писарь греха подписать за всех тех людей, что давали ему руки в одобрение Левка, а он, видите, как дело искривил!.. О писарская душа!..
Такие же точно и свидетельские показания написал: кто вынимал деньги из кармана, кто их пересчитывал, как Левко их отнимал, как в том признавался – и все, все списал и подписал за них, чего они и не думали говорить. Собрав следствие, явился у квартиры исправника.
Тот, выспавшись любезно, вызевавшись, вытянувшись раз десять, встал и велел потчивать себя чаем. Подливая французской водки, пьет чай и курит трубку. Как вот, после седьмой чашки, крикнул:
– Писарь! Поди сюда!
Вошел наш писарь, тихо ступая, и стал у двери, быстро глядя в глаза пану исправнику. А мысль так и бегает у него сюда и туда, что о чем бы то пан исправник его ни спросит, чтобы тотчас и отвечать: о недоимке ли, о дорогах, или о проходящих командах, или о наделении жителей землею; у него все уже подобрано, на все ложь готова – и, как его ни расспрашивай, он изворотится, отбрешется.
– А что следствие? – спросил пан исправник.
– Окончено, ваше бла… тее‑то… ваше высокоблагородие! И допрос, и свидетельские показания, и метрика, и обыск…
– Покажи. Это письмоводитель производил?
– Нету, ваше высокоблагородие! Их благородие отлучался ради телесной чистоты в оное место, сиречь, на речку, измыть плоть свою. Так я, дабы неудержанно…
Пан исправник долго переворачивал листы и потом сказал:
– Исправно, хорошо. Так и наш заседатель Марко Побейпечь не сведет концов… Хорошо, я все подпишу дома. Вели запрягать лошадей… Кто там хнычет на крыльце?
То плачет наша бедная Ивга, что нетерпеливо ожидала исправника, надеясь, что он, по обязанности своей, защитит ее Левка. И когда он приехал, так она не отходила от «холодной», ожидая, что поведут Левка к исправнику, так и она пойдет за ним и будет слушать, что он покажет при допросе: какой нечистый научил его отбить отцовский сундук и взять деньги?
На вопрос исправника пан писарь проглотил душу и собрался лгать. Пригладил чуб, кашлянул, подтянул пояс и, слыша, что «когда человек лжет, так те человечки, что у каждого в глазах находятся, станут вверх ногами», так он, чтобы скрыть эту улику, опустил глаза в землю и начал говорить:
– То, ваше высокоблагородие, хозяйская дочерь. Есть прослышенный рекрутский набор, так она ужасается, чтоб ее единоутробного брата не возымели…
– Разве он худого поведения?
– Нет, ваше высокоблагородие, за ним качеств никаких не имеется и суть двудушная сказка. Но женское дело, глупость, свойственная…
– Скажи ей, чтобы не боялась ничего. Вели подавать лошадей. Арестанта отправляй в город тотчас. Пока я приеду, чтобы он был там. Я его тотчас решу. За таким в дороге надо смотреть построже, чтобы не ушел.
– Подозвольте, ваше высокоблагородие, мне самому препроводить его и квитанцию получить. К тому же и дело в суд имеется…
– Хорошо, веди сам. Пошел. Пошли мне голову.
Пан писарь повернулся на одной ноге, словно юла, только чуб заболтался… и исчез.
Тотчас за ним вошел к исправнику голова и плотно притворил за собою дверь. Что‑то долго говорили они между собою. Слышно было, что и звенело кое‑что… Кто говорит, поличное, с которым схватили Левка, пересчитывали; а кто говорит, что чашки звенели, а может, и то и другое. Мы там не были, так и не знаем, да и не наше дело. Мы рассказываем про Левка и про Ивгу, а между их мы не мешаемся, чтобы иногда чего лишнего не сказать или не недоговорить. Оставим их, пойдем пока за писарем, будем смотреть, как тот хитрит.
Выскочивши от исправника и увидя стоящую на крыльце Ивгу и горько плачущую, он сказал ей:
– Не плачь, голубка! Проси убедительно их высокоблагородие пана исправника. Он помилует, может, оставит Левка дома. Лишь бы в солдаты не взял. Проси, сколько можно!
И побежал к своему делу. Караульные и провожатые мигом у него поспели; не дали Левку и опомниться, схватили, связали руки и повели в город. Пан писарь же едет назади и наблюдает, чтоб все исправно было…
Их высокоблагородие пан исправник, кончивши свое дело с головою, вышел садиться в повозку, как тут на крыльце Ивга бросилась ему в ноги:
– Батечку, голубчик! Не отдавайте моего Левка! – И заголосила.
А исправнику и нужды нет, кто Левко, кто Марко, и, полагая, что она просит о своем брате, чтоб его не брали в солдаты, пихнул ее ногою и закричал на нее:
– Чего ты, дура, боишься? Не возьмут, не возьмут…
– Прикажите его отпустить, ваше сиятельство! – голосила Ивга, бежавши за ним к повозке и хватая его за полы сюртука. А он, куря трубку, вскочил на повозку и говорит ей:
– Прикажу, прикажу. Его не возьмут… – Пошел от нее скорее… Кони помчали, колокольчики зазвенели, два казака впереди и третий еще сбоку поскакали, а их высокоблагородие, пан исправник, произведя следствие, протянулся в повозке и начал думать свое. А письмоводитель, выкупавшись хорошенько и погулявши в лесочке, сел в свою повозку и поехал, думая свое… И скоро скрылись.
Чего, снесенного с миру на четверг и купленного на пятницу, не докушало их высокоблагородие, все осталось голове. Куда же бы его и девать?
Ивга, услышавши такое милостивое решение от пана исправника, не помня себя от радости, скорее к «холодной»…
«Как уже его и отпустили? – так она думала. – Дверь отворена, сторожей нет…»
Она в волостное правление… Какой там нечистый будет, когда уже проводили пана исправника? Теперь их в три дня не соберешь. Не случится ли еще чего, так, ожидая вновь исправника или заседателя, только тогда будут у своих мест.
Нашей Ивге так весело на душе, что она ни о чем и не беспокоится. Думает, что когда Левка, по приказу исправника, выпустили, то он, может, побежал к реке выкупаться, а там еще зайдет к дядине, пообедает… В таких мыслях пошла скорее домой и, ожидая Левка, вновь принялась за хозяйство. То съели, то выпили, то забрали, того недосмотрели… Разорение, да и полно! Всплакнула немного, нечего делать, принялась; прибирает, собирает, прячет, хлопочет и все ожидает Левка… Может, остался полдничать у дядины? И хорошо сделал – что бы я тут нашла ему? Как будто после татарского набега, ничего нет! Вот и вечер. Может, он там и переночует, чтоб хорошенько отдохнуть, а завтра придет и примется за дело…
Вот и утро… Не идет Левко!..
«Эге, – все думает Ивга, – знаю, знаю. Это он пошел к людям за деньгами, что должны ему; видно, хочет после такого беспокойства кончить скорее наше дело и чтоб выйти нам от отца на собственное хозяйство. Когда б же скорее собрал и пришел. Пан‑отец обещался тотчас нас обвенчать и, по нашей бедности, немного взять за венец…»
И обед, и полдник кончился, а Левка нет. Ввечеру начала Ивга тужить: одно то, отец очень сердится, ходил к голове, спорил с ним за какие‑то деньги, что не возвращают. А голова говорит, что‑то поличное, которое, по порядку, никогда не возвращается хозяину. А то и Тимоха… Кто его знает, откуда он уже берет деньги! Все с людьми водится и к себе наводит. И когда бы же люди порядочные, а то негодяи, как и сам. Наведет их полную хату, то если и покажется какой проезжающий, он его выгонит, пьет, гуляет, музыка, песни; бьет окна, чарки, бутылки; на сестру кричит, словно на работницу, и не дает ей, сердечной, порядком за что взяться. Верховодит и толчется, как Марко по пеклу (в аду). Нет ей ни в чем воли, а тут еще и Левко не идет, не с кем ей и посоветоваться…
Так она ожидала его день и другой. Нет, не идет, не возвращается Левко! Может, от стыда, что его теперь все будут называть «вором», так он боится глаза показать? Пошла бы к тем людям, что должны ему, да расспросила бы их, приходил ли он к ним, так не знает, кто именно ему должен. На третий день вздумала идти к его дядине; та, наверное, знает, где он находится и что думает делать с собою. Вот и пошла.
Как же увидела ее Горпина, Левкова дядина, так и затрещала на нее:
– Съели, съели моего Левка! Где вы его девали? Разве за тем взяли бедного сироту, чтоб вовсе погубить его? Взял ли там сколько денег или еще только сбирался взять, а вы его скорее и погубить? Да хоть бы и взял сколько‑нибудь, так разве он вам не заслужил того? Приемыш живет, как сын у отца, а он был у вас, как крепостной; ночь и день все работал, присматривал, хлопотал, словно за своим добром. Хорошо же вы ему отблагодарили, что человек, бывши в крайней нужде и знавши, что никто ему не поможет, решился тихонько взять… Ну, и нужды нет: поймали на воровстве, так было дома и наказать по воле, а то заперли в «холодную» на целую неделю…
– Да уже его, тетушка, выпустили оттуда, сам исправник приезжал и отпустил…
– А чтоб выпускала лихая година да несчастливая и вашего исправника, и старого лысого Макуху со всем вашим скверным родом и приплодом! – так вопила Горпина. – Выпустили! Вот так ты выпускай! Руки связаны, ноги в железах; сторожей да караульных с преужасными дубинами, как будто за душегубцем, настоящим разбойником… Повели сердечного! Может, до города ему не дадут нисколько и отдохнуть.
– С какими дубинами?.. До какогого… города? – едва могла проговорить Ивга, а сама помертвела, и ноги и руки затряслись…
– С какими дубинами? – дразнила ее Горпина. – Ты, голубушка, и не знаешь ничего? С такими, что если бы из них, хотя одною, один раз угреть твоего глупого батька, так он бы и не встал; а бедного хлопца в препровождении десятка таких повели…
– Да куда же повели?.. Говорите скорее, титуся!..
– Куда? Туда, где козам правят рога, куда бы сослать и твоего батька и брата, Тимоху развратного, и тебя, славную панночку, что умела хлопца только одуривать тем, что будто выйдешь за него, и все для того, чтоб он работал вам. Как же увидели, что уже без него справитеся, так тогда и можно есть человека. Иди же теперь, других одуривай!.. – И начала Горпина плакать о своем племяннике.
Глядя на нее, плакала горько и Ивга и просила Горпину, что, хотя бы на нее не сердилась; и рассказала все, что у нее происходило с исправником и как он обещался отпустить Левка…
Понемногу смягчилась Горпина и объяснила ей, как повели Левка в город, за каким караулом и с какими провожатыми, и повели прямо в острог…
Как это поразило Ивгу! Не сказавши ни слова Горпине, она пошла от нее домой… Долго и горько плакала… Потом, что вздумала? Начала собираться: навязала в мешок, что ей было надо… Денег нужно – своих нет. Что приобреталось по хозяйству, отдавала отцу, а у него просить не хотела, чтоб не стал выспрашивать, для чего ей нужны деньги. Пошла к соседям, заложила намисто, дукаты, кресты и лучшие плахты, запаслася деньгами, увязала все, как должно; мешок нацепила на себя, подпоясала свиту, взяла палку в руки, помолилась в церкви Богу. Горько, горько заплакала и… пошла!
Уже довольно далеко отошла от своего села, а с самого утра не пила, не ела ничего. Куда ей есть? Ей и на мысль ничего не идет! Идет, идет… Как вот… увидела и узнала писаревых лошадей, навстречу к ней едущих. Полагая, что он тут, она скорее спряталась в высокую траву и прилегла в ней. Он, не видя ее и поя во все горло псалму: «Склонитеся, вики, со человики!» проехал мимо нее.
Когда уже совсем писаря не видно было, она хотела встать… Так что же?.. Совсем не может! Горло пересохло, не евши отощала, ноги не служат, а в мыслях все беда и горе!.. Встала, силится, едва‑едва переступает… И, как на беду, никто не встретится, чтоб подвезти ее… Поздно вечером насилу добрела она до города: там была у нее приятельница, вдова. Она к ней… Ее приняли, накормили и успокоили.
Утром, рассказавши приятельнице, за каким делом она пришла в город, и посоветовавшись с нею, пошли вместе к острогу. Получив от них грош, солдат пошел доложить, что такому‑то арестанту пришли подать рубашку и булочку. Когда же вышло дозволение, так еще дали гривну, пока их впустили в острог. Тут к ним вышел Левко… Мати Божия! Он ли это? Рубашка на нем грязная, вся в дырах; босой, оброс бородою; половина волос на голове вдоль выбрита, совсем как у каторжного… Ивга и не узнала бы его, если бы он не отозвался к ней:
– Ивга! Ты меня еще не забыла? И здесь нашла!
Ивга стоит, как окаменелая, трясется, и свет бледнеет в глазах. Едва могла проговорить:
– Что ты это наделал?..
– Знаю, что я сделал. Не боюсь Бога милосердного, не боюсь и суда. Почему с меня допроса не снимают? Как бы меня спросили в суде, я бы все рассказал…
– Расскажи мне… Пускай я буду знать, зачем ты это сделал…
– Тебе всю правду расскажу, но и допрос надобно же с меня снять. Вот слушай и судьям скажи: когда я остался в светлице…
– А зачем арестант разговаривает с бабами? – увидевши их, закричал сержант. – Гоните их вон! Подали милостыню, ну и далее.
Тотчас и увели Левка. Насилу успела Ивга отдать ему принесенное. Солдат взял их за руки и вывел из острога…
Что теперь делать Ивге? Левка еще не допрашивают в суде… Он что‑то имеет рассказать… и оттого он не боится ничего… Что будет, то будет: пойду в самый суд, попрошу, чтобы скорее его допросили. Вот тогда, когда он не так много виноват, то его и отпустят…
Не знаю, другая на ее месте осмелилась ли бы идти в суд? Как бы другая и доспросилася, а ей и нужды мало: живая, проворная, смелая, в словах бойкая без болтовни – а все тихо, учтиво, скромно. Ее никто не одурит, не испугает, не остановит, ни с намерения не собьет; когда что придумала, так уже она не остановится, доведет до конца; ума в ней было много: от матери своей набралась. Так такая не дойдет, куда ей надо и куда задумала? Оглянувшись туда‑сюда, перекрестилась и… пошла!
Спрашивая у встречающихся с нею, наконец доискалася, где тот суд, что исправник присутствует. Вошла… Писарей немало, а народу столько, что и пробраться нельзя. Тут привели арестантов; тут солдат о квартирах; тут человек жалуется, что чужой скот выбил у него гречиху; тут старая мать с просьбою на детей, что не хотят кормить ее; тут о ворах, тут о пожаре, о скоропостижно умершем, и о всякой, всякой нужде хлопочут, а судящие только порядок всем дают.
Осмотревшися, наша Ивга, прислушавшися и приглядевшися ко всему, стала между народом пробираться. Вот и дошла до какого‑то пописушки в затрапезном халате, поклонилась и спрашивает:
– Если бы вы, паныченько, сделали милость да скорее допросили бы моего Левка.
– Какого там Левка?.. Поди себе и с ним! Тут некогда, а она носится со своим Левком.
Не оробела Ивга, а тотчас на хитрости. Она подумала, что это еще, должно быть, невелика птица, когда в халатике. Зассорюся я с ним, тогда старший подойдет. Вот она на него с упреком:
– Чего же вы тотчас сердитесь? Я вас прошу, а вы, не знавши человека, тотчас и посылаете его сюда и туда. Сами б проходились…
– Что? Ты еще смеешь и кричать на меня? Сторож, вытолкай ее!
– И, нет, вы меня не толкайте, – еще громче начала говорить Ивга. – Я пришла за делом. Так если вы письменные, то вы не выталкивайте, а выслушайте…
– Да что же ты тут расщебеталась? Я тебя тут за косу… – крикнул было пописушка да и прикусил язык, увидев вышедшего кого‑то, – как пересказывала Ивга: рожа у него красная, оброс бородою, лысый, в очках, в кафтане с пуговицами, в руках держит бумагу, перо за ухом, и очень видно, что много нюхал табаку. Вошедши спросил:
– Кто смеет здесь кричать?
Пописушка тотчас с ябедою, что вот девка учинила смятение. А Ивга, видя, что достигла до своего, вызвала старшего, осмелилась и говорит:
– И, нет, паныченько, не брешите.
И рассказала, как было дело, и тут напомнила о деле Левка. Вышедший же был секретарь.
Он оставил их разбирать и скорее спросил:
– Какой это Левко? А! Это тот, что двести рублей украл у хозяина?
– Нет, сударь. Еще допросите его, он при допросе вам все расскажет, что и для чего он это делал. Пошлите‑ка за ним и при мне допросите. Может, он не совсем и виноват.
– Вот так еще! – сказал секретарь, – для тебя станем его десять раз приводить и допрашивать? Он уже повинился; он уже и не в нашем суде.
– Где же он, добродиечко?
И при этих словах душа у нее замерла, когда услышала, что Левко уже во всем признался…
– Там, где должно. Мы дело о нем послали далее, – сказал секретарь и, поворотясь, пошел к своему месту.
Что теперь Ивге делать? Совсем беда! Левко говорит, что его не допрашивали, а в суде сказали, что он во всем повинился, и уже не в сем суде. Где же?
Ивга в большой тоске вышла из суда и думает:
«Пойду к Левку, потоскуем вместе и посоветуемся, что мне теперь делать?»
За обедом у хозяйки поела ли чего или нет, скорее отобрала всего съестного и понесла к Левку в острог…
– Не ходи! – отозвался к ней солдат, ходящий с ружьем около острога.
– Это я, господа служба, пришла к Левку. Меня и утром пускали…
– Утром пускали, теперь не велено.
– Кто же не велел?
– Из суда принесена записка: не допускать к нему никого.
– Будьте ласковы, господа служба, скажите, водили ли сегодня Левка в допрос?
– Нет. Сказано, что он такого наделал, что ему и без допроса худо.
– О, господи милостивый! – заплакавши, сказала Ивга, – что он такого наделал? Совсем положили погубить человека!.. Да уже!
За слезами не видела, куда и идти.
Как ни крепко горевала Ивга, как ни страдала, а таки доспросилася, в каком суде Левко судится, кто судящие и где живут. Один человек посоветовал ей сходить к каждому в дом и просить. А то, говорит, как пойдешь в суд, то или тебя не допустят, или не выслушают хорошо, у них не одно дело. Утром пошла Ивга к одному.
Дом хороший, она вошла… Сидят молодые люди вокруг стола, трубки курят и в карты играют, по замечанию Ивги, по‑пански: кто остался дураком, тот и платит деньги. Она судила, что и нет другой игры, как в дурачки.
Ивга, не понимая ничего, всем поклонилась и начала жалобно просить:
– Паны мои милые, паны мои любезные! Кого из вас просить мне о моем Левке?
Как же взглянули на нее эти молодые люди, как захохочут, начали подсмеивать над нею и шутить над просьбой ее до того, что бедная Ивга не знала, куда и деваться ей. Оправясь немного, она сказала:
– Не грех ли вам, паны, смеяться над бедною девкою, которой, видно, большое горе, что сама к вам пришла просить о своей нужде? Пускай же вам сей и той. Когда по моему делу в вас вся сила, мне нужды нет: я дойду везде, не будет по‑вашему. А только скажу, что вам стыд и срам: вы паны, вы письменные, вы читаете в книжках, как должно помогать несчастному. А вы, вместо того, не расспросивши, чего я и зачем, начали смеяться надо мною! Разве на то Бог удостоил вас быть судьями таких же людей, как и сами вы, и общество вас избрало, как я, добрых, чтоб вы, забывши свое дело, играли в дурачки и без внимания оставляли бедного страдать? Играйте же себе, играйте! Пускай невинные бедствуют в острогах; вам некогда…
И много такого резала им Ивга отходя, пускай слушают на здоровье. Не справедливо ли она говорила? Когда ты судья, так оставь карты, игры и пляски. Дал Бог день, иди к своему делу и рассматривай прилежно, чтоб поступить по всей справедливости, а потом уже гуляй. Вот солдат: он оставляет все и идет на ученье, откуда не возвращается, пока всего не кончит. Так и тут… Но… не наше дело учить панов; зацепи их только, то и сам не рад будешь. Будем лучше про Ивгу рассказывать.
На другой день пошла она к судящему. Смотрит: панок плохенький, невелик, сухой, худой, седой, ходит себе по горнице и думает что‑то. Ивга, приметив, что он глядит, как добрый, поклонилась ему низко и говорит:
– Позвольте, добродею, просить вас о нужде.
– А о какой нужде? – спросил пан, остановясь и наклонив голову.
– У моего отца, – говорит Ивга, – был приемыш Левко. Отец и брат мой тяжко не любили его и довели до того, что он, на беду себе, потянул из отцовского сундука денег. Так его взяли и здесь держат в остроге, а допроса не снимают. Так будьте ласковы, повелите снять с него допрос да и делайте, что знаете…
– Где же твой отец? – спросил судья важным голосом.
– Да мой отец дома, в селе.
– Как же мы с него снимем допрос, когда он дома?
– Да нет, не с отца, а с Левка.
– Ведь же отец твой Левко?
– Да нет, Левко приемыш, а отец‑таки отец.
– Ведь же Левковы деньги украдены, так зачем же с него допрос снимать?
– Да нет, у моего отца деньги Левко украл или что, так сидит в остроге. Я его видела, и он мне говорил, что его не допрашивали.
– Ну, а теперь выпустили тебя из острога или как?
– Да нет. Не сидела я в остроге, а сидит Левко. Так допросите его, на что он брал деньги моего отца?
– Как же это? Обокрал отца, и отец сидит в остроге?
– Да нет, не отец в остроге, а Левко.
– То‑то же, то‑то же, я понимаю. Сын пошел в острог вместо отца, по своей охоте, что ли?
– Да нет – вот не понимают! Не сын, а приемыш.
– Что же ты мне десять раз рассказываешь и все не так. Отец с приемышем тебя обокрал? Так?
– Да нет. Подозвольте, я вам все сначала расскажу. – И опять все рассказала подробно и ясно, хоть на бумаге пиши.
А пан судящий только все кивает головою и приговаривает:
– Так‑так, понимаю, знаю. А потом и брякнул:
– Вот теперь так. Как рассказала, так и я знаю. Видишь ли же ты, чего просишь? Этого не можно. Ты просишь, чтобы брата твоего выпустить, а наместо его посадить Левка. Нет, нет, голубушка, этого не можно. Кто заслужил, пусть тот и отвечает. Я на неправду не пойду.
– Да нет! – даже прикрикнула сердечная Ивга, уставши толкуя, – Левка допросите, Левко виноват…
– Опять говоришь, Левко виноват. Тебя и с десятью головами не поймешь. Иди себе домой. Ты мне вот этакую голову натурчала. Рассказывает и все не так. Меня к неправде не подведешь. Я все вижу. Иди, иди себе домой. Я и сам пойму, что мне должно делать.
– Вот уже лихая година с такими судящими! – сквозь слезы говорила Ивга, возвращаясь к хозяйке. – Вот никак не поймет, что ему толкуешь. Беда и полно!
– Пойди еще к самому судье, – сказала ей хозяйка. – Говорят, что в нем вся сила, он над всеми наистарший. И знаешь ли что, Ивга! Понеси ему что‑нибудь. Все‑таки учтивее.
– Что же я понесу ему, когда у меня нет ничего?
– Бубликов связки две. Он у нас не разборчив: я когда‑то отнесла ему по делу пяток печеных яиц, не поцеремонился, спасибо ему, взял и дело сделал.
Купила Ивга две связки бубликов и пошла с ними к судье. Вошла. Он ростом высокий, толстый, мордатый; нос кверху поднявшийся; глаза, как фонари, да и во всем так же хорош. Он собирался уже идти в суд.
Ивга помолилась Богу, поклонилась судье и, положивши бублики на стол, начала рассказывать и просить о своем деле. Лишь только судья увидел бублики, так и бросился на них и начал жрать. Рот большой, щеки толсты; так бублик целый так и впихнет в рот, не очень пережевывает, разом глотает. Давится, из глаз слезы текут, а он спешит управиться с ними. Видите, как он поспешает на службу!
Когда же Ивга рассказала ему все, а он между тем поглотал все бублики, то Ивга и говорит ему:
– Что же вы мне, ваше благородие, скажете?
– А вот что я тебе скажу, – говорил судья, дожевывая остатки, – а вот что ты мне скажи… Где ты таких знатных бубликов купила?
– Кушайте на здоровье, ваше благородие. Где купила? Известно, на базаре. Что же вы скажете о моем деле?
– Вот бублики, так‑так! – облизываясь и чавкая, говорил судья. – О твоем деле? И, что я люблю, маку много… О деле? И масла много… Вкусны, очень вкусны!.. О твоем деле? Да поджарены!.. Я еще твоего дела не знаю, приди завтра, я завтра скажу тебе. – И с сим словом, кончивши бублики, вышел из хаты, все прихваливая: – Вот бублики! Будь я бестия, если и дома ел такие!
Вот теперь нашей Ивге стало легче на душе, что понравились судье бублики, и она в полной уверенности, что он сегодня дело кончит и завтра выпустит Левка. Уж хотя бы и посекли его, лишь бы тут, а в село не водили б; меньше бы стыда от своих. Тут уже его никто не знает, так и нужды нет. Веселенькая пообедала, благодаря хозяйке, пошила ей кое‑что, напряла немного и побежала к острогу. Так что же?
– Не велено пускать, – закричал солдат, и, расспросивши, Ивга узнала, что его вовсе не водили в допрос.
Беда и полно! Бьется, сердечная, как щука об лед, и ничего не сделает! Пошла утром к судье. Сказали, что поехал в свой хутор; праздники подошли, не будет суда.
То скуя и плача, дождалась Ивга будней. Приехал судья из хутора. Она пошла к нему и понесла четыре связки бубликов, печенных на одном масле и густо маком осыпанных.
Судья только увидел ее, тотчас бросился к бубликам, начал жрать, а ей говорит:
– Да как много!.. Я за раз не поем… А против тебя виноват: совсем позабыл про твое дело! Да уж потерпи… Решу и дело… вот как и…
– Не забудьте, ваше благородие, хоть сегодня!
– Забуду, ей‑богу, забуду. У меня столько дела, столько дела, что некогда носа утереть. Вот это поспешаю в суд.
И начал собираться, как же бубликов не мог съесть, так прятал в карман.
Ивга, увидевши это, и говорит:
– Вот же берете в суд бублики и, когда станете их кушать, то и вспомните, кто их принес, и про меня вспомните.
– Пожалуй! – отвечал судья, – кушать между делом буду да вспомнить не надеюсь. У меня дела много: все надо подписывать, и я тогда ни о чем уже не помню, только подписываю. А лучше всего, вот что: иди, душка, и ты к суду и дожидай там. Я увижу тебя и вспомню. – С сим словом и пошел.
Нечего делать – и Ивга за ним пошла…
Ходит около суда. В сени войдет – не видно ей судьи; не вспоминает он про нее; не шлют за Левком.
«До сего времени, может, судья все бублички скушал, и когда при них не вспомнил, то теперь уже совсем забудет», – так думала Ивга, сидя на крыльце.
Как вот судящие начали из судов выходить. Впереди всех шел судья, увидел Ивгу и тотчас вспомнил и говорит к прочим:
– И, нет, братцы, постойте, постойте! Есть важное дело. Подойди сюда, девушка, и расскажи, какое твое дело?
Ивга и начала рассказывать… Как тут секретарь – по приметам Ивги – вовсе пьяная рожа, подскочил к судье и, нюхая табак, сказал:
– Мы оное дело уже решили.
– Когда? – спросил судья.
– Еще у мимошедший пяток, и вы соизволили подписать, чтобы оного вора, мошенника наказать плетьми и сослать на поселение.
– Видишь! – сказал судья Ивге, – я подписал, так уже не можно. Когда б сегодня, а то еще в пятницу. Скоро неделя…
– Это, паночку, в тот день, когда я утром принесла вам вкусных бубликов, – сказала Ивга, желая упрекнуть судью… А у самой слезы так и льются… Сердечная! Что узнала она!
Судья равнодушно слушал ее и еще поддакнул:
– Так‑так, душка, так. Ты утром принесла, а я днем подписал. Так это было в пятницу.
– Хорошо сделали. Бог вам отдаст!.. Почему же вы его не допросили?
– А что, секретарь? Зачем мы его не допрашивали? – спрашивал судья.
– Вот так еще не допрашивали! Ведь вы же на допросе подписались?
– Подписать‑то я подписал, да не помню, допрашивали ли его, и видел ли я его? Не помню.
– Вы и никогда ничего не помните, – так в заключение сказал ему секретарь, надвинул шапку и пошел впереди судьи; а он также и не взглянув уже на Ивгу, поплелся домой.
– Что мне теперь делать на свете? – заголосила Ивга. – Так вот его выпарят… и сошлют.
– Еще не тужи, – сказал один приказный, выходя из суда. – Дело пошло еще в губернию; там пробудет с русский месяц, тогда пришлют сюда; да тогда уже накажут и сошлют…
Сказал и пошел.
С большим трудом дошла Ивга до своей квартиры… Плакала, горько плакала… Целый день не ела, не пила… И чего уже в сильном огорчении не желала судящим! Что же? Сбудется ли им? Вовсе ничего. Так – здесь; но пусть появятся туда! Напомнятся им и бублики, и сахар, и изюм… Когда‑то нет ли и послаще чего! Не пройдет им даром и то, что, не зная дел, садятся судить и, не имея понятия, подписывают, что поднесет секретарь… Ничто не забудется им!..
Утром Ивга рассудила, что печалью ничего не сделаешь, надо что‑нибудь предпринимать.
– Дело послали в губернию, пойду и я в губернию, что бог даст! Недолго ей собираться: сложила в мешок, что было, повесила на спину, палочку в руки… Пошла. Где устанет очень, припросится к доброму человеку и подъедет; а когда уже вовсе выбьется из сил, то день‑другой и пересидит. Сяк‑так и кое‑как наша Ивга дотащилась наконец до губернского города…
– Что… это… такое?.. Покрой, Мати Божия!.. – так вскрикнула Ивга, увидевши с горы уже не свой маленький, но большой губернский город… Всплеснула руками и не знает, как и рассматривать его… Дух занимается… В животе холодно…
– Смотрю‑смотрю… и конца не видно!.. А церквей‑церквей!.. А хором‑хором!.. Ну, тут, когда не пропаду, так добрая буду!.. Уже‑ж!.. Не ворочаться же назад.
Так думая, Ивга задумалась крепко; когда же задумалась, то и не страшно за нее. Не бойтесь, что она одна, без всякого руководства, без чьего совета, будет обращаться в таком огромном городе между панами (она думала, что как в селе все мужики, а в городе должны быть все «паны наголо»); она не придумает, как к кому подступить и как просить за Левка.
Вошедши в первые улицы города, она удостоверилась, что не одни паны в городе живут, но и простого народу довольно. Это ее успокоило и облегчило душу ее.
На ее с частье, и пристала она в выгодное место. Женщина с одною только девочкою приняла ее на квартиру с условием помогать ей в работе и за весьма небольшую плату в содержание. То отдыхая, то полдничая, Ивга рассказала хозяйке, откуда она и по какой нужде пришла в город.
Хозяйка подперлась рукою и крепко головою покачала:
– Не знаю, – говорит, – как ты тут вывернешься?
И начала Ивге рассказывать, как водится у здешних судящих панов. Она знала все, потому что с малых лет служила у господ; как же добыла девчонку, так была у секретаря кормилицею и очень хорошо знала, как и с чем к ним приходят и в какие двери выходят. Между прочим, она говорила ей:
– Ты не бойся великих панов; чем больший пан, тем он простее и ласковее. Это у мужиков, когда выскочит в атаманы, так он уже на тебя и не смотрит; а уже как головою станет? Так, батюшки! Не смей к нему и близко приступить. Паны же не так: смело говори ему все, не бойся ничего, только говори правду, не солги и не прилги ничего; тотчас заметит и прогонит.
– Как же мне быть, тетушка? Если к великому пану придется идти, что ему понести на поклон?
– Сохрани бог! Конечно, есть старосветские паны, что булочку, но и то невелику, лишь бы тебя за усердие не обидеть, примет; хлеб святой поцелует, а тебе расскажет все дело, совет подаст и велит еще попотчивать. Это у больших панов такой обычай. А вот меньшие «панки» и «полупанки», так с ними только держись! И даешь, и не даешь; сторгуешься, взнесешь, все мало, еще вытягивает. Сохрани тебя Бог от них! Добирайся смелее к старшим.
Во весь вечер рассказывала хозяйка, как поводится у панов, а Ивга все, как говорится, на ус мотала и располагала, как приняться ей за дело.
Это же было вечером в субботу, а в воскресенье Ивга, вставши, принарядилась и пошла рассматривать город. Рассказывала после, что, как в лесу, говорит, хожу, даже страшно! Народу на базаре не протолпишься, а нет никого знакомого! Никто тебе не кланяется, никто ни о чем не спрашивает… Слезы меня, говорит, проняли!.. Брожу, как сиротинка! Зазвонили к церквам… А какой звон! И до сих пор гудит в ушах! Я и пошла к самой большой да к прехорошей церкви. Что же? Солдаты меня и не пустили, уж я и гривну давала, так не пустили, и не пустили, и денег не взяли. Но я таки не пошла от церкви, все ожидала, чтоб ближе поглядеть на великих панов. На беду, себе отроду не видела никого старшого, как пана исправника, всего два или три раза; в своем же городе, хоть и видела судящих, так после того, что они мне сделали, я не знаю, паны ли они? Как вот к полудню начали выходить из церкви… Батюшки! Что народу, а что и господ!.. Как вот идет один… так и впереди, и назади, и вокруг его все паны, все паны! А сам же каков? Весь воротник, на рукавах все вышито, а на шее крестов, крестов! На груди золотая звезда, через плечо широкая лента красная, на плечах золотые кисти, как жар, горят, а весь сам так и сияет; прямо и не смотри на него! Перед ним бегут паны и расталкивают народ и около его наблюдают, так что и пылинке не дадут упасть на него. Когда сел в свою коляску, а лошади подпрыгивают, фыркают и, как муха, полетели, а он, то и дело, что всем кланяется. Удостоилась и я ему поклониться, но как далече стояла, так он меня, может, и не видел. Спросила у стоявшей подле меня женщины, кто это пан такой? Так сказала:
– Сам губернатор! Хороши паны шли за ним, да все не так. Были старички и молодые с кавалериями… Уж насмотрелась!..
Потом говорила хозяйке:
– Если мне придется о чем просить губернатора, то я и не смогу перед ним стоять; упаду и не посмею встать.
– Ничего, – сказала хозяйка, – то он перед народом такой, чтоб его уважали и почитали, как он есть начальник над всеми. Приди же к нему в дом, так приветливее его и нет. Десять раз расспросит и все с ласкою, приветливо, и когда что можно сделать, сам хлопочет, чтобы скорее оканчивали дело; когда же не может пособить, так все растолкует, почему и зачем не можно; уговорит, чтоб не тужил, даст совет, что делать, а бедному подаянием пособит. Ты не бойся его, он – как отец. Недаром сказано: губернатор – всем защита, все за него молят Бога.
Пока еще до вечера, Ивга походила по городу, расспросила у доброго человека, в каких хоромах суды. Узнала от него, что ей надобно прийти в тот суд, что зовется «Угомонная палата» – так выговаривала Ивга; обошла около тех хором. Когда видела идущих или едущих панов, все приглядывалася к ним, чтобы не бояться их, когда случится говорить с ними. В крепких мыслях легла спать, но не очень заснула, все ожидая, что будет с нею завтра…
Наступило утро. Ивга, вставши, от чистого сердца помолилась Богу, даже всплакнула, прося помощи его, и пошла. Не преминула зайти в церковь и подать священнику на часточку, прося его помолиться «о Левковом деле». Хоромы она тотчас нашла и вошла в них… Господи! Что ей тут делать?.. Все двери, все двери, все двери; туда пройди, там двери, лестницы, опять двери; сюда пойди, то же самое: лестницы да двери, двери да лестницы… Больше ничего нельзя и увидеть! Народ же все туда и сюда шатается: панычи перебегают, паны подъезжают, идут, приветствуются, кое‑что между собою разговаривают… А наша сердечная Ивга стоит как в лесу, не знает, куда ей идти и как назвать палату, забыла! Хотя и спросит кого: «Где палата?» – «Какая? Палата не одна», – отвечают ей, а она не вспомнит. Потом вспомнила и спрашивает: «Угомонную палату». Ей, усмехнувшись, показали; и тут она раз пять ошиблась и наконец вошла… Сидит солдат и спросил ее:
– Кого тебе надобно?
– Это ли, дядюшка, палата уго… мо…
– Это.
Вот она и вошла в горницу, а горница длинная и все столы, все столы; а за столами сидят панычи и все пишут.
Ивга, вошедши, помолилась, низко поклонилась панычам и сказала:
– Боже вам помогай! С понедельником будьте здоровы!
Панычи взглянулись между собою, усмехнулись и молчат. Как вот один, немного пописав, встал, подошел к ней и спросил, да так скромно, приветливо:
– Что нужно тебе здесь, девушка?
– У вас ли, ваше благородие, дело о нашем Левке?
– О каком Левке?
– О нашем таки, вот приемыш моего отца.
– Да скажи ты мне, из какого ты уезда?
– Уже воля ваша, а я вам этого не скажу.
– Почему же ты не скажешь?..
– Потому что и сама не знаю.
– Что же он сделал такое?
– Видите: говорят, что он у моего отца деньги украл.
Вот тот пан и начал читать по бумаге и скоро начитал его. Расспрашивает Ивгу… Так и есть: он, он!
– Так что же тебе надобно?
– А вот что, бат… ваше благородие! Наши судящие судили его да допросу не снимали. Кого бы тут просить, чтоб поехал и снял с него допрос. Вряд ли он найдется виновным, а я сказала бы вам «большое спасибо!»
– Что же, девушка, ты опоздала? Дело о нем решили, и оно уже не здесь, а у губернатора…
– Ох моя годынонька бедная! Так его пошлют в Сибирь? Панки только вздвигнули плечами.
– Сделайте милость, ваше благородие, научите меня, бедную, что мне на свете делать. Я вам очень буду благодарить… Его не приводили к допросу.
– Ничего не могу сделать, и ему уже никто не поможет. Как напроказил, так и отвечать должен. А ты иди себе, откуда пришла; здесь тебе быть нельзя, – сказал и пошел к своему делу и, видя, что Ивга расплакалась уже до того, что даже голосить начала, махнул рукою солдату, и тот взял ее за плечо и легонько вывел в сени.
Теперь нашей Ивге хотя сквозь землю провалиться!
За горькими слезами не только света, но и куда ей выйти, не видит! Кто повстречается, взглянет на нее, но никто не принимает более никакого участия! То спотыкаясь от слабости, то ошибаясь в ходе, долго бродила она по переходам… Наконец вышла на крыльцо и тут упала.
«Что я, бедная, теперь буду делать? – думает Ивга, лежа и заливаясь слезами. – Его дело совсем кончили… Пропал сердечный Левко!.. Послали к губернатору, а он до сих пор послал приказ, чтоб его высекли… Ох, лишечко! Да еще и плетьми… А там и в Сибирь пошлют!.. И со мною не простится!.. Уж хоть бы свенчалися, то я за ним пошла бы; а то остаюсь опять, как былинка!.. По наговорам Тимохи меня отец будет гнать… Съедят совсем, отдавши меня за писаря… И Левко пропадет без меня… не дойдет!.. Я знаю, как он любил меня… Затоскуется!.. Когда бы не ссылали его, пока я ворочусь!.. Ох, лишечко!.. Когда же я дойду туда?.. Не застану его!.. И свет мне не мил… Приходится самой на себя руки поднять!..»
– Что ты, девушка, тут делаешь? Чего лежишь и плачешь? Не больна ли ты? – слышит она, что кто‑то спрашивает ее. Приподняла голову, взглянула… Это стоит перед нею пан, и по лицу видно, что с доброю душою.
– Плачу я, батечко, о своей нужде… Лихо мое тяжкое!..
Он принялся ее расспрашивать и успокаивать ее; а она, плача, и рассказала про свою беду.
Долго и внимательно слушал он ее и как понял все дело, то и сказал:
– Жалко мне тебя, девушка, но еще можно пособить. Стань здесь. Губернатор пойдет сюда, ты его останови и расскажи все дело. Может, он вступится за тебя…
– Батечко, ваше благородие… не знаю, как и величать вас! Достойна ли же я стать пред таким великим лицом и смею ли ему хоть слово сказать? Я боюсь и взглянуть на него.
– Не бойся ничего. Он грозен с виду, а если видит кого в нужде, то сам расспросит обо всем и поможет, в чем можно. Только не оробей.
Так научал ее долго и советами до того ободрил ее, что она встала, пошла за ним и стала на том углу, где он ей показал и куда, наверное, пойдет губернатор.
Как вот, недолго, стучат, бегут, кричат:
– Идет губернатор… Губернатор идет!..
Наша Ивга и не опомнилась: что и придумала было говорить, все забыла; и только что увидела его, испугалась, трясется… Желала бы в землю уйти!..
Только что доходил губернатор, она так и кинулась ему в ноги и как заголосила… И за слезами не может слова сказать…
Что же? Губернатор сам, своими руками, поднял ее и начал ласково расспрашивать, о чем она просит его?
Она же до того смешалась, что более ничего не может выговорить, как только:
– Помилуйте!.. Помилуйте!..
Долго слушал это губернатор и все уговаривал, чтоб она рассказала ему свое дело, но как видел, что она и себя не помнит, то взял ее за руку и сказал:
– Послушай же, любезная! Ты теперь испугалась и не можешь говорить, а мне некогда, у меня не одно дело. Иди ко мне в дом, там отдохни, пока я приеду, и расскажешь все. Не бойся, не бойся меня; я тебе помогу. Жандарм! Проводи ее тихонько ко мне да не обидь ее дорогою; дома вели ее накормить, пока я приеду.
Вот начальник, истинный отец!
Как будто свет открылся для Ивги! Отдохнувши немного после слез, пошла она с жандармом к губернаторскому дому. Ее посадили в горнице, пока сам приедет. Принесли ей хлеба, булки и нанесли всяких кушаньев… Так ничего и в рот ей не идет. Пойдет ли еда на мысль при такой беде, как у Ивги, и чего ей еще ожидать?
Чрез несколько часов приехал губернатор и только что вошел в дверь, тотчас и крикнул:
– Где же девушка?
Увидевши Ивгу, ввел за собою в горницу… А в той горнице, как после Ивга сама рассказывала, хорошо и прекрасно! Горница превысочайшая, окна велики, словно двери; а двери, как ворота: наложивши на воз копен десять сена, смело въезжай, не зацепишься. Стены же все, и потолок, и пол, все размалевано всякими красками… Душа радуется! А зеркала? Везде зеркала, так и сияет, как море. Туда глянешь, там тебя видно; сюда посмотришь, и там ты; куда только оком ни кинешь, везде тебя видно, везде ты, как живая. Даже ужас возьмет, видя впервые это над собою!
Губернатор, заметив, что она оторопела, сказал ей:
– Отдохни здесь, я тотчас выйду. И пошел в другую комнату.
Осмотревшись, Ивга почувствовала себя бодрее и смелее, как вот и губернатор вошел. С ласкою и приветливо спросил ее:
– Ну, девушка, теперь рассказывай мне все, все: откуда ты, есть ли отец и мать, и за каким делом ты пришла сюда?
Вот тут уже Ивга и начала; все, что было с самого начала и до сегодня, все начисто рассказала.
Губернатор, выслушав все, сказал:
– Нет, девушка, твой Левко плут; с него в двух судах допрос снимали, и он повинился и руку дал подписать. У меня это дело.
Тут он пошел и вынес бумаги. Перевернувши несколько листов, показал:
– Вот он признался, что и не раз крал деньги у твоего отца. Вот подписано за него, и судьи слушали, при них он признавался.
– Батечко, ваше благор… не знаю, как вас величать? Паночко, губернаторчик, голубчик! Это неправда, его не допрашивали: я присягну в том. Мне бы Левко сказал, а то он просит, как милости, чтоб его взяли в допрос, и он что‑то очень нужное хотел рассказать. Так я ему лучше поверю, нежели вашему судье, хоть он и подписал, что допрашивал Левка, так он «брешет»: он только умеет бублики есть, что к нему приносят.
Даже засмеялся губернатор, вспомнив про бублики. Потом сказал:
– Смотри, девушка, это ты не безделицу говоришь; ты доказываешь на судей, что они не снимали допроса.
– Не снимали, не снимали, ваше губернаторство! – даже вскрикнула Ивга. – Подайте их мне сюда, я им в глаза то же скажу. Уже недаром Левко просит…
Потом губернатор, перебирая и перечитывая бумаги, сказал:
– Вот же и люди из‑под присяги показали, что твой Левко воряжка и худого поведения…
– Брехня это, ей же то богу, брехня! – так доказывала Ивга уже со всей смелостью. – Нет за ним никакого качества, я больше всех знаю его. Он отроду не украл ни зернышка и не солжет ни на волос. Да и люди, смотрите‑ка получше, может, так же доказали, как и Левко допрос подписал.
– Хорошо, – сказал губернатор, – я это дело разберу. Приди ты завтра в палату, где это дело, я тебе велю показать.
– Знаю я, добродиечко, на беду себе, эту «Угомонную палату». Все испытала. Спасибо вам за ваше старание. Завтра я приду туда раненько. Глядите же и вы, не забудьте, приезжайте, там вместе разберем дело и увидим, кто из нас брешет: я ли или ваши судьи? Прощайте же до которого часа.
Губернатор, смеясь, отпустил ее. Пошла Ивга, веселенькая, земли не слышит под собою, а встретив нищего или слепого, и подаст милостыню. Пришедши же домой, весь вечер была весела.
Утром очень рано вскочила; помогла ли что хозяйке или нет, скорее собралася и пошла к палате.
Сегодня ранее, нежели вчера, собрались судящие; не замедлил и сам губернатор и, увидевши Ивгу, тотчас повел ее за собою; велел себя дожидать, а сам пошел к судящим, а за ним какой‑то пан понес бумаги, верно, дело о Левке.
Долго поговоривши в палате с судящими, губернатор вышел к Ивге с ними и сказал:
– Вот девка уверяет, что арестанту не было допроса. Говори при всех.
– Не было, панове судящи, – смело сказала Ивга, – что хотите мне делайте, а я утверждаю, что не было ему допроса. Левко передо мною никогда не лгал; когда бывало скажет, на сколько в день уторгует, то так и есть; в какую пору скажет, что выйдет на улицу, то как раз и выйдет; и раньше хоть и не выходи, не будет его. Во лжи я его никогда не заметила, и потому верю, что его к допросу не приводили, и я в том готова присягнуть, целую горсть съем земли, что это правда, а не тех судей, что, подписывая, только брешут. И тот также брехал, подписывая за людей, что будто бы Левко имеет качества! Люди этого не говорили и не скажут. Тут и спереди брехня, и сзади брехня, да еще брехня брехню брехнею погоняет. Вот что! Не во гнев это слово вам, панове судящи и ваше губернаторство!
– Ну, что теперь будете делать? – спросил губернатор у судящих. Те взглянулись между собою, вздвигнули плечами и сказали:
– Как вам угодно, а мы уже решили.
– Конечно, решили, но чтоб не было тут несправедливости! – сказал им губернатор. – Вы этого не знали, что объявляет девка; вы смотрели на бумаги, а в бумагах все гладко. Она же была там, все знает, готова присягнуть, что его не допрашивали. Возьмите дело, надобно вытребовать его сюда, допросить, из какой нужды он крал?
– Я наперед знаю, – сказала Ивга, – что он брал на то, чтобы было нам после свадьбы завестись хозяйством. Так тут нет никакой вины: я батькова, он батьков, деньги батьковы. Тут просто можно рассудить, что он не виноват, не за что в Сибирь ссылать. Призовите его, допросите, и он скажет вам, что для того брал; вот вы его и отпустите.
Наделала ты, Ивга, дела с твоею правдой! Чуть было все труды твои не пропали, потому что один из судящих сказал, а за ним и все пристали да и говорят:
– На что бы ни брал, а все брал; и, хотя бы у родного отца брал, но без ведома и отбивши сундук, так все вор.
Губернатор подумал немного, потер себе лоб и, вздохнувши, сказал:
– Так, ваша правда; однако пошлите за ним. Приведут, тогда допросите. И за одно слово можно будет уцепиться и его хоть от Сибири избавить. Напишите же, чтобы его скорее сюда присылали. А ты, девушка, ступай на квартиру и наведайся сюда через неделю, – и тут же приказал одному пайку написать – куда? Ивга не поняла, чтобы ее не трогали и не обидел бы ее кто.
– Я, – говорит, – один ее знаю. А ты, девка, когда тебе случится нужда или обижают кого, приходи смело ко мне и проси, чего тебе надо.
Сказавши все, пошел по своим делам.
Как же обрадовалась Ивга! И плачет, и смеется, и бросается к ногам губернатора, руки ловит целовать ему и судящим… Не дошла, а долетела к хозяйке, и тут расцеловала, хваляся, что Левка ее приведут сюда, допросят и, может, не пошлют в Сибирь. Целый день не помнила себя от радости.
На другой день, как уже – слава богу! – незачем по городу бродить, принялася за дело: так у нее словно горит в руках! Песни не умолкают, в рассказах, скороговорках, приговорках не остановится, так что хозяйка хохочет от ее балагурства. А работа за работою так и поспевает; не успеют одного сшить, как новое приносят. А деньги от всех мест так и сыплются к ним! Каждую неделю не забывает Ивга сбегать в «Угомонную палату», справиться о Левке: так все нет его. Не близкое же расстояние, полтораста верст пешком довести его.
Как‑то, в один день, понесла Ивга отдавать работу и, идя улицею, видит… какая‑то проява! (происшествие). Множество собравшегося народа, извозчичьих дрожек несколько, и музыка играет, так что ну! Она подумала, что это свадьба, и подошла посмотреть, как в городе празднуют свадьбы. Но видит, это не свадьба. На передних дрожках троистая музыка (скрипка, бас и цимбалы) и еще бубны; на других дрожках сидят двое очень хороших степенных людей и держат штоф; на третьих же сидит человек в народном жупане и шапка на нем казацкая; красным шалевым платком широко подпоясан, другой намотан толсто на шее, а третий в руках и которым он поминутно утирается, несмотря, что длинные концы его пачкаются в дегте и пыли. Человек этот мертвецки пьян и поминутно приказывает, чтобы едущие на средних дрожках потчивали горелкою и старого, и малого, и кто около идет, и кто навстречу идет, и всякого до последнего; кто же не хочет пить, того ругает на всю улицу и музыкантам то и дело покрикивает, чтоб крепче играли. Ребятишек же, что за ним, как куча саранчи, бегут, заставляет танцевать и горстями кидает им прянички и разные орешки, которые у него в шелковом платке на красной ленте привешены на шее.
Ивга смотрит на эту комедию и все ближе пробирается, чтоб лучше насмотреться, потому что у них в селе таких чудес не увидишь; на то и город, чтобы в нем дуракам умничать. Вот тот человек, повеселивши детей, закомандовал:
– Музыка! Марш вперед!
Музыка поехала – и все, и народ за ними. Едут подле хорошей хаты, окно такое нарядное, веселенькое. Тут этот чудак и кричит:
– Стой! Кто хозяин этого окна? Что возьмешь, если я его разобью?
– Да я и целкового не хочу, цур тебе, ступай далее, – сказал хозяин.
– Брешешь! – И с этим словом хряп по окну. Оно разлетелось вдребезги. Хозяин поднял крик, а чудак вынул красную бумажку и сунул к нему в руки, говоря:
– Знай, что вольный человек гуляет!
Что он еще творил, так и вздумать того не можно! Идет сбитенщик. Чудак встал, да к нему и за баклагу; сбитенщик, знавши, в чем дело, отдает охотно. Вот он, взявши баклагу, сбитень вылил, музыке велел играть, а сам по сбитню пустился «гопака выбивать». Расплескал все, перебрызгал всех, дал сбитенщику пять целковых и пошел далее проказничать.
Ивга, идучи с народом, расспрашивала людей, что это значит? «Это наемщик, – сказали ей, – нанялся в рекруты, так сегодня гуляет и что задумал, все делает и за все платит, потому что взял за себя много денег. Завтра же ему забреют лоб, так он сегодня поспешает нагуляться, чтоб было чем вспомнить прежнее житье».
Наемщик остановился и приказал поить людей горелкою. Напоили и ребятишек. Тут он свел их биться на кулачки и утешается, глядя на все это… Ивга же все ближе к нему, все ближе, все всматривается, все всматривается… И вдруг вскрикнула:
– Тимоха!.. Это мой брат!.. Что ты делаешь это?
– Га?.. Кто там такой?.. Да это Ивга, сестра моя!.. Где ты у аспида взялась?.. Какого черта ты тут делаешь?
– Что ты с собою делаешь?.. Помнишь ли ты?
– Сегодня только и помню, сегодня мне на все воля, а завтра: левой, правой, левой, правой… – И начал по улице маршировать, шатаясь во все стороны, а народ хохочет…
– Правда ли, Тимоха, что ты нанялся в рекруты? – пристально спрашивала его Ивга, не отходя от него.
– Правда.
– На кого же ты оставил отца?.. В своем ли ты уме?..
– Отца! Теперь уже можно оставить: деньги его… поминай их, как звали, – пошли по шиночкам да по молодичкам… Съел Левка… Теперь своя воля!.. Вычистил отцовский сундук… фить, фить! Только гудет от пустоты!.. Теперь в солдаты. Съел бы и тебя… Но лучше всего, выдь за нашего писаря…
– Как, ты съел Левка?.. Что ты это говоришь?
– Рассказать?.. Не можно. Притравил… навел… сполать Макушченко! Бравый казак Тимоха!
– Как же ты его подвел? Расскажи мне… – Сердечная! Думала у пьяного выспросить, так сват его, боясь, чтоб сестра не отговорила его от найма и чтоб не пропали его деньги, вскочил, усадил его на дрожки и закричал:
– Ступай на вольную!
Музыка заиграла Дербентский марш, ударили в бубны… Поехали, только пыль столбом за ними…
Народ пошел в другое место, а Ивга осталась, как обваренная… Тяжко и горько ей стало, что один, какой бы ни был, а все брат, бросил старого отца и идет в солдаты.
– Что он говорил, – рассуждала она, – что и отцовский сундук вычистил… Верно, все выкрал и ушел! И что он это говорит, что подвел Левка и что съел его? Надобно бы выспросить его, так эти люди не дали и слова сказать с ним. Как бы остановить его и выслать к отцу? Так что же? Если и отца обокрал без меня и у хозяина много денег за наем забрал, так чем мы будем отдавать? Что же мне делать на свете, не знаю!.. А что? Пойду к губернатору: он мне даст совет; он же и дозволил, если будет какая нужда, прямо прийти к нему и сказать…
Бросилась, метнулась, кончила свое дело и пошла к губернатору, смело, не боясь ничего, рассказала все, как видела Тимоху и что он говорил ей.
Губернатор тотчас послал жандармов искать Тимоху, а Ивге приказал тут же ожидать.
Часа через два везут раба божьего, так пьяного, что едва и понимает себя. Губернатор поставил Ивгу за ширмы и говорит:
– Слушай, что он будет говорить; я приказал ввести его сюда.
Как ни пьян был Тимоха, а понял, перед каким лицом он стал. Вот и начал бодриться, вытягиваться, как будто и настоящий солдат; да как выпрямится, голову вытянет, она у него закружится, то он так и падает…
Губернатор грозно закричал на него:
– Зачем ты такой пьяный?
– Гулял напоследях, ваше пррревосхо… дительство… Завтра уже не можно, завтра скажут: лоб! – И при таком смелом ответе еще и притопнул ногой Тимоха. Известно, пьяному море по колени.
– За сколько ты нанялся?
Тимоха думал, вспоминал, шатался, силился открыть слипающиеся глаза, сопел и наконец с трудом проговорил:
– Тррриста… да еще пятьдесят еще рррублей.
– А сколько получил?
– Еще только полторрраста, ваше… ваше… не знаю…
– Все пропил или осталось?
– Все решил чисто, ваше происходи… тельство! Тимоха – исправный казак. Хозяин больше не дает; говорит, пускай на дорогу. Прикажите, батюшка, отдать все. Ей‑богу, я и эти двести завтра кончу исправно. В службе мне деньги не нужны: будет жалованье, будет и провиант…
– Зачем ты ушел от отца?
– Я не ушел, а так пошел. Денег, батюшка, не стало, все вытянул.
– Кто, ты или Левко?
– Нет… нет… нет… Левко – святая душа! Я, батюшка, ваше… ваше… ну, нужды нет; я вытянул у отца все…
– А Левко крал когда?
– Нет… нет. Я вошел, светлица была отперта… сундук… а в сундуке… У! много денег!.. Я… никого не было… Я отбил и набрал… Много набрал!.. Навел отца на сундук… а тут и Левко берет деньги… Оно бы и ничего: у нас денег много, я молчал бы… Как писарь наш говорит: погубим Левка, а Ивга за меня… Вот мы Левка и в Сибирь…
Губернатор приказал записать все, что пьяный Тимоха рассказывал. Пока приведут Левка, приказал держать Тимоху под караулом; с хозяина взыскали последние двести рублей; Ивгу отпустил домой, ска завши:
– Когда все и на деле так будет, то молись Богу, не тужи; может, твой Левко и не так виноват.
Много благодаря его, Ивга пошла к хозяйке.
Вскоре после того Ивга еще раз была в палате, проведывая, не привели ли Левка. А о брате, где он содержится, еще не могла узнать, как прискакал к ней жандарм, чтобы она скорее шла к губернатору.
Екнуло на сердце у Ивги… Собралась и пошла. Губернатор, только что увидел ее, и сказал:
– Ну, привели же твоего Левка, я буду его допрашивать, а ты стань тут (и опять поставил ее за ширмы) и слушай, что он будет рассказывать, как‑то выпутается?
Ивга зашла за ширмы и выглядывает в дырочку, как поведут Левка… Покрой, Матерь Божья! Чуть не вскрикнула, как увидела его!.. Он или не он? Не можно узнать. Худой, бледный, зарос бородою, половина головы вдоль выбрита, а что на нем, того нельзя назвать рубашкою! И руки скованы!.. Сердечная! Плачет тихонько!.. Тяжко ей было видеть его в таком положении!.. Если бы она могла, кинулась бы к нему, прежде всего расцеловала бы его, нужды нет, что он весь в пыли и видно, что более месяца не умывался; руки ему, а особливо в тех местах, где истерты железом, расцеловала бы… Но вот губернатор начал его допрашивать и повелевал сказать всю правду, как перед Богом.
– Когда, – говорит, – мне скажешь всю правду, то, хоть и будет какая вина твоя, я убавлю тебе наказания.
Вот Левко перекрестился и начал признаваться, а Ивга так и не дышит, чтоб не проронить какого слова…
Вот Левко и рассказал, как он любился с Ивгою, какой недобрый был к нему отец, как Тимоха гулял, как он вор был, как гнал его и как через него старик еще больше сердился на Левка, потом и говорит:
– Как нам не можно уже было терпеть их нападков, то мы с Ивгою хотели посоветоваться, как бы нам скорее обвенчаться. У меня какие были деньги, рублей с пятьдесят, все пропали на долгах. Я тужил и не признавался Ивге, и как она приставала, чтобы скорее венчаться, то и сговорились мы сойтись в отцовской светлице и поговорить. Она дала мне ключ от светлицы, а сама пошла к соседке. Я вошел в светлицу, сижу и думаю… Как вот слышу: Тимоха шумит в сенях и подходит к светлице… Что мне тут делать? Застанет меня одного, придерется, привяжется, заведет драку… Уйти некуда уже: тот в сенях, увидит меня, выходящего, тоже привяжется, зачем я тут был, где взял ключ?.. Нечего мне делать, я и подлез под стол, смотрю оттуда. Вошел Тимоха, осмотрел, что нет никого, заглянул в окно – нет никого… Тотчас, взявши в углу топор, хряп по замку, он и рассыпался; отворил сундук, недолго рылся, тянет мешок с деньгами! Хотел весь унесть, но подумал и спешил развязать… И начал таскать из него горстями деньги и прятать в карман. Но как поспешал, то и рассыпал их по земле довольно. Тут заговорил старик Макуха и что‑то близко. Тимоха, верно, испугался, скорее ушел, а мешок развязанный, деньги рассыпанные и отворенный сундук оставил без внимания. Только что он ушел, я, как обваренный, выскочил из‑под стола… Лихорадка так и бьет меня! Господи милостивый! Что было мне тут делать? Сам себя не помнил. Выйти, оставивши все, но увидит кто, скажет на меня, и Ивга тоже подумает, потому что ключ оставила мне… Подумал тотчас идти, сказать старику и привести сюда; Тимоха откажется, старик не поверит мне и на меня все падет. Лучше приберу, сложу все и замкну светлицу. Скажу Ивге и посоветуемся, как сказать отцу. Вот, так подумавши, только что подошел с большим страхом и рассыпанные по сундуку целковые пособирал в горсть и хотел сложить в мешок и потом собрать рассыпанные по полу, как тут и вошли!.. Кричат, шумят!.. «Вор, Левко вор!» Я так и обмертвел! И что потом со мною было, что они делали со мною, я ничего не помню и не знаю!
– Не боишься же ты, Левко, Бога! – даже закричала Ивга, выбежавши из‑за ширм. – Для чего ты этого мне тогда не сказал? Я бы не страдала так, полагая, что ты в самом деле вор?.. – И с сими словами бросилась ему на шею и повисла у него. И плачет, и целует его, и хохочет… как будто вне ума!..
– Откуда ты взялась?.. Моя крошечка… Моя рыбочка!.. – Не вспомнившись и забывши, где он и перед кем, только и знает, что приголубливает свою Ивгу. Рад, что увидел ее там и тогда, как не думал, не гадал…
Губернатор – спасибо ему! – ни малейше не рассердился, но смотря на них, что, как голубки, ласкаются, даже заплакал и, отвернувшись от них, утирал платком слезы.
Первая опомнилась Ивга и бросилась к губернатору, говоря:
– Не положите, ваше превосходительство (живучи в городе, привыкла величать, как должно), не положите гневу, что мы при вашем лице так осмелились… Ей же то богу! Я так рада, так рада… Одно то, что увидела его; а другое, что он совсем не вор: и оттого забыла вас и себя не чувствовала.
– Ничего, ничего, голубушка! – говорил губернатор, утирая слезы. – Я и сам рад, что он не виноват и что правда открылась. Только правда ли, как ты говоришь?
– Ей‑богу, правда, ей‑богу, правда! – прервала его Ивга, защищая Левка. – Это все точно так было, уже Левко не станет брехать…
– Правда, сударь… добродею… ваше… – сказал Левко и не придумал, как возвеличить губернатора, все только низко кланялся. – Смел ли бы я перед вашим лицом, что вы у нас от самого царя поставлены защищать от обид, и чтоб я осмелился и подумать о какой брехне или неправду сказать! Правда, именно правда!
– Хорошо, – сказал губернатор, – зачем же ты перед исправником показал, что ты брал деньги, и перед судом так показал?..
– Набрехано, налгано, напутано, ваше высоко… губернаторство, все набрехано! – говорил Левко с большим жаром. – Я ни исправника и никого из судящих, каков один есть, и в глаза не видал, и какие они на тварь (лицом), вовсе не знаю, и в суде нога моя не была. Я же говорю: не помню и не знаю, как я очутился в «холодной», в нашем волостном правлении, и там чуть не пропал, не евши, не пивши. Меня никто не спрашивал, и я никого не видел; там меня взяли и связанного повели в город и прямо в острог. Тут я безвыходно сидел и в суд не был призываем вовсе. Ведь же писарь меня препровождал в город, он знает все. Пусть он и скажет…
– Ну, тот скажет! – прервала Ивга. – Он наговорит на вербе груши. Он, ваше превосходительство, рад Левка живым съесть, потому что хочет, чтоб я, вместо Левка, вышла за него. Пусть себе этого и в голову не кладет. Дуля (шиш) ему под нос! Вот что!
– Хорошо, мужичок! – сказал губернатор. – Скажешь ли ты так и в суде, исправнику и судьям в глаза, все это, что мне говоришь?
– Скажу, в глаза скажу, ваше… как ты, Ивга, величаешь его?
– Говори: ваше превосходительство.
– Так‑так, ваше… вот как Ивга вас величает, скажу и не боюся ничего, потому что именно правда моя!
– Ну, – сказал потом губернатор, – ступайте же. Ты, девушка, на квартиру, а его раскуйте совсем и отведите пока до завтра в полицию. Завтра с тебя в палате снимут допрос, и когда ты правду говоришь, так ты, девушка, там же, в палате, получишь своего жениха и примешь на поруки.
Ивга бросилась к ногам губернатора, а за нею и Левко. Хотя он их и поднимал, хотя грозно приказывал встать, так нет, лежат, ноги целуют и, обливая слезами, все благодарят и молят Бога, словно вновь жизнь получившие.
Ивга никому не дала расковать Левка, сама отомкнула замок и сняла цепи; проводила Левка и в полицию и упросилася сидеть все время с ним. Всю ночь напролет все один другому рассказывали, как страдали: Левко без людей, а Ивга от людей; он, что не было кому за него заступиться и совет подать, а она, как на нее нападали, и про все свои беды рассказала.
Утром повели Левка в палату, пришла и Ивга с ним, как Тимоха уже и там, и уже под караулом, за ним солдаты с ружьями. Левко как вчера, так и тут на допросе, говорил все то же, потому что оно все так и было. Тимоха же, уже протрезвившись, хотел было «заехать в брехуновку» (отолгаться), так воззвали Ивгу, и та сразу его остановила и смешала так, что он повинился во всем, как говорил губернатору. Его начали еще больше допрашивать, и он уже все рассказал, как он, по дружбе с писарем, хотел выдать за него сестру, и вместе придумали, как погубить Левка. Писарь деньгами Тимохиными, у отца выкраденными, работал и смастерил, как хотел; и, хотя еще судящие и в глаза не видали Левка, но подписывали, что им подносили. Они полагали, что их дело только подписывать, а секретари на то, чтоб писать, как им хочется. А этим Тимоха и забрызгал всех, кто и виноват, и не виноват ни в чем!.. Записавши все, что Тимоха говорил, его отослали в острог, а Левка отпустили идти, куда хочет.
Только что Ивга, пришедши на квартиру, советовалась с Левком, как идти домой и как приниматься за хозяйство, как явился жандарм и позвал их к губернатору. Не боясь ничего, пошли и прямо вошли к нему. Губернатор и говорит Ивге:
– Ну, ты настоящая «козырь‑девка»: выхлопотала своего жениха, освободила его от Сибири. Вот тебе двести рублей, это от того хозяина, что нанял твоего брата в рекруты. Он теперь будет солдат, ему деньги не нужны; а как он обокрал твоего отца, так ты их возьми на свою свадьбу.
– Нет, ваше превосходительство, не так. Как можно мне пить братнину кровь? Он продал себя, а я на его деньги праздновала бы свадьбу? Не можно. Пускай эти деньги брату, ему в них будет нужда.
Так сказала Ивга, кланяясь и прося губернатора.
– Чем же ты отпразднуешь свадьбу и чем будете жить? – спросил губернатор.
– Свадьба будет у нас сиротская: без подарков и чарки горелки, а вместо каравая простой хлеб святой разделим. Жить же как? Потерпим нужду, будем работать, стараться, хозяйничать, вот Бог и пошлет нам, ваше превосходительство.
Так говорила Ивга, а Левко, все кланяясь, приговаривал за нею:
– Будем работать и заработаем, ваше… вот как Ивга вас величает.
– Когда же вы так располагаете, так вот что! – сказал губернатор и пошел к своим гостям, которых у него множество было. Не замедлил, воротился и тотчас к Ивге говорит:
– Вот тебе мои гости надавали триста двадцать рублей. Возьми себе на свадьбу.
– Нет, уж этого не будет, ваше превосходительство! Не хочу и не возьму, – говорила Ивга, кланяясь и отводя руки губернатора с деньгами.
– Почему не возьмешь?
– Затем что не возьму. Как это можно? В нашем селе все узнают, что я жила в губернии и воротилась с такой кучей денег, которых человек и в год не выработает, а я, девка, где их взяла? Да про меня такая слава пройдет, что и не открестишься и не отбожишься! Такого выдумают, чего отроду и на мысль не приходило и не придет, и род их того не дождет.
– Возьми, дура; ты идешь замуж. Какая тебе нужда, что будут про тебя говорить!
– Да уже как хотите; хоть я, по‑вашему, и дура, хоть какое хотите мне имя придавайте, а не возьму, ей‑богу, не возьму даже и мешка денег. Мне моя слава дороже всего. Что иду замуж, так будто мне и не нужно честного имени? Тут оно нужно и для меня, и для моего мужа. Каково ему будет, когда и малые дети начнут шикать на меня, и старые и молодые будут упрекать, что хоть и недолго прожила в городе, а заработала денег большую кучу! Их заработать скоро не можно, в долг никто не даст; надавали паны, так известно за что. Спасибо вам за такую славу! Стыдно будет на людей смотреть.
– Ай, «козырь‑девка»! – вскрикнул губернатор. – Правда, правда твоя, ты умно рассудила. Люди везде одинаковы, и в городах, и в селах, и между нами, и между вами. Ну, а жениху твоему можно отдать деньги?
– Как он себе хочет и как вы знаете. Я еще ему не жена, так не могу над ним командовать.
– Ну, так я и отдам ему. Он получает за то, что посидел в тюрьме безвинно. Теперь ты ступай себе домой, а он останется здесь и поедет с чиновником уличать в глаза тех судей, что не снимали с него допроса и держали в остроге. Прощай, «козырь‑девка»!
– Прощайте, ваше превосходительство! – сказала Ивга. – Благословите меня на вступление в брак: вы мне батько, и отец, и благодетель! Без вашей милости пропал бы Левко, пропала б и я!
И с сим словом кланялась губернатору в ноги три раза, как велит закон перед свадьбою, поцеловала его руку и, отходя, сказала:
– Оставайтесь же здоровенькие! Пускай вам Бог отдаст, что вы нам сделали! Дай Бог, чтоб ни вам, ни деткам вашим не пришлось терпеть подобной напасти и чтоб вы никогда не знали судящих…
Так, моля Бога, вышла с Левком.
Посоветовавшись обо всем с Левком, что им делать теперь, взяла у него часть денег, расплатилась с хозяйкою, хоть та и не хотела было брать денег, наняла подводу и поехала домой.
Отца нашла вовсе немощного, с печали чуть не умер: дочь бросила его, сын обокрал, и не было о них вестей. Ивга рассказала, где и для чего она была, как хлопотала, как молодец‑брат хотел погубить Левка, и как она в губернии бедствовала, старалась и оправдала Левка, и что Тимоха, пропивши украденные деньги, нанялся в солдаты…
– Дураку туда и дорога! – сказал отец. – Я и сам полагал, когда он явится, отдать его в солдаты. Пускай ему Бог помогает!
Ивга рассказала, зачем еще Левко остался и на чем она с ним положила.
– Вы же, тата, – говорит она, – не говорите никому про Левка, будто и слухов нет о нем.
– Хорошо, дети, – сказал отец. – Делайте, что знаете, лишь бы мне жить подле вас, чтоб было кому меня при смерти досмотреть!
Как вот ввечеру влазит в хату старого Макухи пан писарь со сватами, чтоб Ивгу высватать за себя. Прежде всех писарь начал говорить, что уже Левко совсем пропал. Схватили его и потащили прямо в губернию: там палач высек его кнутом и сослали его на каторгу, и что уже об этом и бумага пришла. И развернул какую‑то бумагу и прочел вместо указа. Потом и начал опять говорить, что Ивге без Левка не за кого больше идти замуж, как только за него, и вот он привел сватов, а в воскресенье чтобы и свадьба…
– А дзуськи, поганый! – отозвалась Ивга из комнаты и выскочила в великую хату, да к писарю: – Вон, бездельник, с нашей хаты! Я такому ледащу (дрянному) не только доброго слова, пожалею и тыкву поднести. Поживешь и один, без жены. Напился людской крови, что насосал из людей, пиявка проклятая! А вам, люди добрые, хоть бы вы сваты, хоть бы и кто, одно слово скажу: не говоря законных речей, честью выходите из нашей хаты; если же тотчас не выйдете, то погашу свечу, хоть ощупью выбирайтесь из хаты, словно воры; не заплачу вам бесчестья и везде буду рассказывать.
Нечего сватам делать! Схватили шапки, палки и скорее с паном писарем из хаты… не солоно хлебали! Замотали пятками, что есть духу!
Утром писарь и подошел с хитростью к голове. Не рассказывая ничего, какую обиду сделала ему вчера Ивга Макуховна, он и говорит:
– Пан голова! Трофим Макуха стар человек, приемыш пошел на каторгу, сын в бегах; вот люди начали сносить подать, а его бы, по старости лет и по одиночеству, помиловать на сей год. Не вспоможется ли вперед?
– Что ты меня подводишь? – закричал на него голова. – Ты знаешь, что я не люблю неправды! Я вам не Евдоким, прежний голова, с которого вы что хотели, то и делали! Я хочу сам всем командовать, а не через тебя, паршивого писаришку. Сейчас возьми людей и ступайте к старому Макухе, настоятельно вытребуйте от него все подати. Когда скажет – денег нет, бери все имущество, грабь, разоряй, продавай! Самого тащи в «холодную», облей водою по‑старинному, пускай мокнет…
– А дочку оставить в хозяйстве? – спросил писарь лукаво, знавши хорошо голову.
– Вот я тебе дам оставить! Я вам не Евдоким, чтоб вы делали по‑своему. Делай по‑моему: возьми, тащи и ее, плахты, намиста продай. Не станет? Косу ей обрежь, продай. Я проучу ее, чтобы не задабривала писарей. Пускай знает, что я голова и никто мною не управляет.
А писарю такого приказания и нужно! Нахватал понятых, ценовщиков, сторожей! Тучею набежали к Макухе и тотчас полагали разбивать сундуки и имущество продавать… Так Ивга же и взнесла тут же деньги, сколько требовал писарь. И для чего он их уже не требовал? И на дороги, и на мосты, и на караульных, и на свечи в «холодную», которые никогда и не зажигаются. Ивга все уплатила, и писарю не осталось ничего более делать, как, почесав затылок, возвратиться со своим причетом.
Управилась с писарем, знавши, что уже бояться нечего. А тут и условленное с Левком время приближается. Ивга принялась хлопотать: хату белит, столы и лавки смывает, птицу покупает, а своей – бог даст – Тимоха перевел! – режет ее, чистит, лапшу крошит, паляницы‑хлебы печет…
Горит дело! В пятницу нарядилась, пошла приглашать того дружком, того поддружим, тех в старосты, холостых в бояры; напросила свашек, светилок, отцов, порядчиков и всякого народа, какого нужно в почет и для порядку.
Кто ни спросит, за кого она выходит?
– За Левка, – один ответ.
– Где же его взять? Его сослали на каторгу! – так полагали все по рассказам писаря.
– Уже что будет, то и будет; а вы, дядюшка или тетушка, не отказывайтесь, услужите сироте.
Вздвигнут плечами, усмехнутся и думают:
«Не одурела ли наша Ивга с великого разума? Собирается к свадьбе, а жених там, где козам правят рога. Увидим, какой с этого пива мед будет!»
В субботу Ивга собрала «каравайниц», женщин, приготовить «каравай»: месят тесто и приличные песни поют, шишки лепят также с песнями, а тесто крадут и в пазухи прячут; скрипники играют, дружко подносит всем водку, старый Макуха порядок дает, и кто бы его ни спросит о Левке, «ни чичирк» – молчит. Вот, как все готово, женщины поблагословились у дружка и начали складывать «каравай», в подошву положили зерен, овса и гривну денег, сверху накладывали шишки, а потом, через весь этот хлеб, положили крест из теста, поверх же всего из теста вылепленные искусно уточки, целующиеся между собою или летящие. Когда поспела печь, каравай осторожно ссадили на лопату, а дружко и начал:
– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас!
– Аминь тому слову! – крикнули два старосты, избранные для сих ответов.
– Спасибо за аминь, старосты, паны подстаросты.
– А мы рады слушать.
– Благословите сей честный и важный хлеб в печь посадить!
– Боже благослови!
– В другой раз.
– Боже благослови!
– В третий раз.
– Трижды разом, Боже благослови!
С этим словом, при песне женщин, приличной действию, дружко в один прием всунул его в печь – и закрыли устье печи; две «молодицы», такие, что знали и слово и как при этом случае пост упать, сели подле печи и присматривали крепко, чтоб никто не подходил и не смотрел пристально на печь; а если что заметят, так тотчас и шепчут отговор и через плечо сплевывают.
Потом дружко, взявши ту квашню, где было тесто каравая, в середине ее прилепил четыре восковых свечки, зажег их и наложил на квашню крышку, взявши с поддружим и двумя молодицами крест‑накрест квашню, стали посреди хаты и начали носить квашню, припевая:

«Ой, піч ходить на ногах,
Діжу носять на руках;
Пече ж наша, пече,
Зпечи нам коровай грече!»

«Ой, печь ходит на ногах,
Квашню носят на руках;
Печь наша, печь,
Спеки нам отличный каравай!»

С окончанием песни стучат квашнею три раза в потолок и поцелуются пара с парою; и, сделавши так три раза, принялись потчиваться водкою с песнями. Музыка же с того времени, как сажали каравай в печь и пошли церемонии с квашнею, наигрывала изо всей мочи Дербентский марш. А народа же, народа! Полон двор и в окна так и лезут смотреть!..
Хотя же и порядок весь делают, и от горелки, которую беспрестанно подносят, не отказываются, а все‑таки насмехаются над Ивгою, что за кого она выходит? Чего она так хлопочет с этою свадьбою, когда нет жениха; да где и быть ему? Он до сих пор дошел уже в Сибирь!.. Даже самые подружки, что по улицам ходят за Ивгою и поют свадебные песни, припевая Левка, между собою тихонько насмехаются. Иной повстречается, спрашивает идущую сзади всех:
– Разве жених приехал?
– Да нет; это будет так что‑то… Захохочет и догоняет подружек.
Увидел же и пан писарь Ивгу, что, как королева, идет впереди подружек, с распущенною косою, потому что сирота, без матери, убрана лентами и цветами голова, на шее намисты, янтари, кресты, дукаты, так что ну!.. Увидел… и печенки у него подступили к сердцу!.. Тотчас придумал, какое бы смятение сделать Ивге, все с умыслом, не выйдет ли она за него? Подвернулся к пану голове, знал, с какой стороны подойти, а тот тут же и заревел:
– Не защищай передо мной Макухи! Я знаю, что Левко ушел, а они его укрывают. Иди, перешарь все. Когда же нет, бери и старика, и дочь, запирай их в «холодную». Я вам не Евдоким, я не дам над собою играть, не позволю делать по‑вашему, делайте по‑моему!
Возвратилась Ивга с подружками. Вот бы уже и на посад молодых посадить, песни петь и свадьбу начать. Так нет жениха! Всё люди взглядываются, смеются тихонько, ожидают, что из этого будет, а Ивга и ничего: проворна, весела, везде справляется, везде надсматривает. И вот собирается усадить подружек и начать свадьбу… Как шу‑у‑у‑у! Пан писарь с командою:
– Где ваш беглый Левко?
Ивга весела. Подбежала к писарю быстро и говорит:
– Не беспокойтесь, пан писарь, он тотчас будет. Просим на хлеб, на соль и на свадьбу!.
– Вы передержанцы! – заревел писарь. – Вы передерживаете беглых! Десятские! Ищите везде, выкидывайте все на улицу, бейте, ломайте, шарьте везде, пока не найдете вора. Вот я вам дам свадьбу! А пока берите старика, тащите его с девкою в правление; оборвите с нее цветы и ленты; она арестантка, пока не отыщется Левко…
– А вот я и отыскался, не ищите! – кто‑то отозвался за писарем… Глядь!.. Это Левко! Точно, сам Левко, славный, бравый, красивый; одет уже по‑мещански, жупан суконный, пояс кумачовый; шапка серых овчин высокая, с суконным красным верхом и с кистью; а за поясом уже и платок красный, шелковый, большой с большими цветами – таких платков в селах никто и не видал. Этакой молодец стал перед писарем, взявшись в боки, и говорит:
– А на что я вам, пан писарь? Вот здесь я!
– Бер… бер… бер… ррите его!.. – едва мог проговорить писарь, испугавшися, что тот Левко, которого полагал он давно уже в Сибири, явился перед ним и так смело! – Берррите его, – кричит все еще, – да в колоду! Он воряга, мошенник, каторжный, ушел из Сибири…
– Врешь, бездельник! – закричал за ним… кто же? Чиновник от самого губернатора!.. – Возьмите его под караул!
Потащили его самого в ту яму, которую рыл для другого!
Чиновник тотчас начал расспрашивать про Левка… И все в один голос сказали, что нет за ним никакого качества и что они и писарю тогда так говорили, но как он написал, они не знают… Да к чему долго рассказывать! Чиновник вывел в этом деле все концы, как писарь плутовал здесь и в судах с секретарями. Дошло и до того, как обдирал он волость из‑за головы. Не сошло и голове, что не знал ничего, а писарь управлял им, а он только кричал:
– Я вам не Евдоким, прежний голова! – но писарь что хотел, то и делал из него.
Управившись скоро, чиновник сказал Левку и Ивге:
– Начинайте теперь свою свадьбу, а я поеду в город, примусь за судей…
И поехал.
Мигом началась свадьба. Подружки запели, скрипки заиграли, пошли чарки между добрыми людьми – пьют да чарки на лоб перекидывают и удивляются, как Ивга в губернии между панами и даже перед самим губернатором хлопотала и старалась об Левке и как избавила его от беды. Старый Макуха, сидя между стариками, все рассказывал, а те только почмокивают и в один голос приговаривают:
– Справедливо назвал губернатор: вот «козырь‑девка», так‑так! Назавтра же весь почет, с отличными подарками и знаками, обвенчали наших молодых и такую свадьбу отпраздновали, что ну! Три дня так знатно пили, что никто и не помнит. Наряжалися журавлями, медведями, жидовками; были и цыганки, и турки, и разными народами наряжались, все от радости, что «козырь‑девка» поставила на своем. А что молодых обдарили, так ну! Дружко даже охрип, крича, по обязанности своей, всеми голосами тех животных, каких кто дарил молодым…
Не прошло же секретарям, что брали с писаря деньги, и Левково дело, как хотели, вертели. Досталось и исправнику, и всем судящим, что все ссылались на секретарей, дела не хотели знать, а подписывали то, что им подносили. Отозвались и бублики судье, что только глотку ими запихал, а кто бедствовал, так он того и знать не хотел. Все это наделала Ивга, уже всеми названная «козырь‑девка», что избавила всех добрых людей от дурной масти…
Писарь, сидя в «холодной», слушал, как добрые люди гуляли на свадьбе у Левка, и от досады рвал волосы на себе, что не ему досталась «козырь‑девка». А потом пошел в ту дорогу, куда располагал отправить Левка, прямо в самую Сибирь. Голову сменили, чтоб не умничал: «Вот я‑то! Я вам не Евдоким» – и что не мог ничем распорядить и видеть, что писарь делал всем зло.
Наши же молодые начали жить припевая. Ивга и тут с расчетом сделала: те деньги, что ей подарили в городе, она не дала все издержать на свадьбу; когда же отгуляли, она принялась с Левком за хозяйство. Как все было разорено, то они обзавелись всем, принимали опять проезжающих, и пошло у них все порядком. И старому Макухе очень хорошо было: его покоили, уважали по‑старосветски и всегда, чего только желал, все доставляли ему. А Ивга? Она уже и замужем, она и молодица, и деток имеет, а от всех всегда слывет: «козырь‑девка!».

Украинские дипломаты

Петру Васильевичу Зворыкиину 

Сколько могу припомнить, 21 число июня месяца не ознаменовано никаким событием ни в древней, ни в новой, ни во всеобщей, ни в русской историях, в пол‑листа и в осьмушку печатанных. Тысяча восемьсот тридцать второму году предназначено было поставить сей день в число достопамятных. В течение сего навсегда заметного дня, в 20‑й минуте двенадцатого часа до полудня, при ясном, безоблачном небе, при +20°Р., дворовые гуси Никифора Омельяновича Тпрунькевича, не быв никем водимы, наставляемы, научаемы, подгоняемы и побуждаемы, сами собою, добровольно и самоуправно, всего счетом 13 гусей серых и белых, обоих полов и различного возраста, перешли с полей владельца своего и взошли на землю, принадлежащую Кириллу Петровичу Шпаку, засеянную собственным его овсом. Если бы только взошли, походили, погуляли и возвратились на земли господина своего, то оно бы ничего: никто бы не узнал, не произошло бы ничего важного, и день сей, подобно, как и некоторые другие, остался бы надолго незамеченным во всех историях. Но судьба хотела иначе.
Известно, что гуси – тварь глупая, не понимающая вовсе ничего, а потому не знающая и о неприкосновенности к чужому достоянию; о страстях же человеческих гуси ни от кого не слыхали и понятия не имеют. И потому сии тринадцать гусей, взойдя на земли Кирилла Петровича Шпака и увидя на ниве зеленеющую траву еще растущего овса, принялись самоуправно выщипывать ее, не по выбору, а сплошь. На беду сих гусей шел в то время дворовый человек Кирилла Петровича Шпака через поля господина своего, увидел проступки их, выгнал из нивы и погнал прямо на барский двор все‑таки своего господина. Кирилл Петрович узнал, в чем дело, и как был темперамента холерического, в чем уверился, отыскав по Брюсову календарю планету, под коей родился, то, не размышляя долго и не сообразив последствий, приказал тех гусей побить… да, именно тринадцать гусей, принадлежащих не ему, а Никифору Омельяновичу Тпрунькевичу. Бедные гуси! Памятно им будет 21 июня… Но и Кирилл Петрович Шпак повек не забудет его!.. А именно, вот какие последствия произошли.
На другой день достопамятного 21 числа, узнав о происшествии с гусями, Никифор Омельянович Тпрунькевич приказал купить три листа гербовой бумаги 50‑копеечного достоинства, написал ужасно пространную просьбу, в коей подробно изложил, что близкий его сосед по имению, Кирилл Петрович Шпак, утесняет его, Тпрунькевича, яко мелкопоместного, и делает ему разные неслыханные обиды ежегодно, ежемесячно, ежедневно и ежечасно, и, наконец, описано самоуправное взятие с полей его, Тпрунькевича же, тринадцати гусей и безжалостное побитие их. Тут в подробности изочтен весь могущий быть приплод от сих тринадцати гусей, польза от мяса, потрохов, перья и пуху с них, обстоятельно выведена сумма в сложности десятилетнего дохода с процентами, и в таковой сумме подано исковое прошение.
Кирилл Петрович не плошал. Он был в этой части опытен. Купил шесть листов бумаги такого же достоинства и написал прошение еще ужаснее, нежели Тпрунькевичево. Тут изложены были все дерзости Никифора Омельяновича против него, Кирилла Петровича, личные неуважения, насилия по имению, с давних времен им производимые безнаказанно, и что между прочих притеснений сего владельца и подвластных ему даже самые гуси его решились нанести и нанесли ему обиду, выбив у него овса десять десятин; доход с них вычислен аккуратно и приведен в сложность за десять лет также с «проценты». Сумма иску вышла гораздо значительнее, нежели у Никифора Омельяновича Тпрунькевича.
Само по себе разумеется, что дело возгорелось сильно. Пошли следствия, свидетельствования, справки, обыски; кроме того, что не один раз каждый из спорящихся обязан был на свой счет поднимать суд, призывать понятых и угощать всех, но и писание прошений и отзывов чрезвычайно умножилось, и уже спорящимся надоело тягаться. И как ни надоесть, когда еще с начала дела до 1837 года не приведено было в ясность, что потерпела одна сторона через потравку овса в поле от 13 гусей, а другая от потери сих самих гусей! Вот как обоим надоело писать и отписываться, зазывать суд и понятых и угощать их, то уже обе стороны начали поговаривать о «примирии» между собою. Как вдруг, неизвестно только которого числа 1837 года, в день, неблагоприятный для Кирилла Петровича Шпака, явился к Никифору Омельяновичу Тпрунькевичу человек с пред ложением написать новое прошение и быть по том у делу поверенным. Он уверял при том, будто бы Кирилл Петрович от того прошения так струсит, что поспешит миром прекратить дело, заплатя искомую сумму «со всеми проторы и убытки, проести и волокиты».
Восхищенный Никифор Омельянович ухватился за совет благодетельного поверенного, заключил с ним условие, по коему обязался платить условленную сумму, до окончания дела содержать его на своем столе, возить в своем экипаже, выдавать особо на расходы по делу и сверх того снабжать «отсыльною провизиею» семейство поверенного. Прошение было изготовлено, подписано и подано… И что же узнал Кирилл Петрович Шпак? Во‑первых, в том прошении именуют его по‑прежнему, против чего он уже возражал неоднократно, не Кириллом, как следует, а Кирилою, в явную насмешку; а, во‑вторых, добавлено, что «Кирилл Петрович взвел сие дело на Тпрунькевича от праздной жизни, подобно, как делали предки его и сам родоначальник их, занимавшийся одним давлением шпаков, т. е. скворцов, от какового занятия дано им и прозвание, а частию и потому, что оный Шпак одарен глупостию, подобно твари, птице шпаку, от чего он и есть естественный шпак».
Это взорвало до крайности Кирилла Петровича. Оставя читать газеты, он «благим матом» пустился в самый Чернигов. Хотя потратил много денег, но достал из Малороссийского архива все выписки и доказательства, кто именно были Шпаки, чем отличались перед ясновельможными гетманами и по какому случаю дана им сия фамилия и герб, в котором ясно изображен «спевающий шпак», т. е. скворец поющий, имеющий разинутый рот. Приобретя таковые драгоценности, он нашел еще и клад: приговорил поверенного, имеющего дар писать прошения не черня, набело прямо, и могущего расплодить дело на несколько отраслей и вести процесс хоть пятьдесят лет. Знаменитый адвокат был Хвостик‑Джмунтовский.
Этот благодатный поверенный принялся за дело. Опровергнув всю клевету Тпрунькевича на Шпака чисто, ясно и аргументально, он начал выводить производство фамилии Тпрунькевича. И как первоначальный в ней слог есть «тпру», то и полагал он, что родоначальник его происхождением своим обязан коню, на коего кричат «тпру», или «уповательно» родоначальник был цыган, коновод и проч., и проч. И такого написал в том прошении, что Никифор Омельянович чуть не лопнул с досады, перечитывая это прошение. В заключение Кирилл Петрович, или его поверенный, просил суда о личной ему и всему роду обиде и удовлетворении его за каждого обруганного предка, бесчестьем противу ранга каждого, коим он приложил и именной список с показанием службы и должностей их.
Вот тут‑то и закипело дело! Следствие об овсе и гусях, яко о тварях неразумных, оставлено впредь до рассмотрения, а приступлено к спору двух умных существ, претерпевших одно от другого тяжкую обиду укорением знатности рода. Пошли писать, пишут и поныне и будут писать еще долго, долго, пока спорящие не помирятся; но вряд ли последует между ними когда‑либо мир, потому что особенный случай воспрепятствовал тому.
Рассказ да послужит вместо предисловия, потому что мы уже не обратимся к процессу Шпака с Тпрунькевичем, но обстоятельство это довести до сведения мы обязаны были, как видно будет из последствий.
Вот в чем дело.
Кирилл Петрович Шпак в молодости своей служил немного в военной службе и еще менее того в гражданской по выборам. Из первой он должен был поспешить выйти по причине разнесшихся слухов об открывающейся войне с турками; а, вступив из кандидатов в заседатели верхнего земского суда, располагал продолжать службу со всем рвением – должность пришлась по нем – но после двухмесячной службы его суд сей был уничтожен и он возвратился в деревню.
Родители его померли, и он был полновластный помещик 357 душ со всеми угодьями. Он поспешил исполнить обязанности дворянина: женился на дочери помещика значительного, устроил порядок по хозяйству, нанимал управляющего за значительную сумму, и сам иногда, при свободном времени, входил в положение дел по экономии – иногда, в свободное время, точно ему редко выходил досуг. Он очень любил заниматься политикой, и для удовлетворения своей страсти он платил архивариусу своего уездного суда, чтобы тот, по прошествии года, доставлял ему все сполна номера «Московских ведомостей» истекшего года. Привоз сих «поли тических материалов», как называл ведомости Кирилл Петрович, отрывал его от всех занятий. Он уединялся в свой «кабинет» – так он называл свою особую комнату, где на столе, кроме чернильницы, песочницы, счетов и при столе стула, не было ничего более. Тут он прежде всего принимался складывать ведомости по страницам, для чего много нужно было времени, потому что в уездном суде читали ли газеты или нет, но они перемешаны были порядочно. Приведя все это в порядок, Кирилл Петрович сам сшивал каждый номер, боясь поручить это дело кому неграмотному: тот бы опять перемешал листы и доставил бы ему новый труд и заботу.
Уладив таким образом, тут уже он принимался за чтение. Чтение же у него происходило не обыкновенным, но собственно им придуманным порядком. Во‑первых, он «отчитывал», как он говорил, все внутренние известия и узаконения, со всеми происшествиями, по России бывшими. Окончив известия в 104‑м номере, он с самодовольством поглядывал на жену свою и говорил ей: «Уж теперь, Фенна Степановна, я все знаю, маточка, что в прошлый год в России сделалось».
– Вам ли не знать, душечка? – ответствовала Фенна Степановна. – Вы знаете, что и за Россиею делается.
– О, нет еще, – а вот к концу года буду знать все, только не мешайте мне, маточка!
И тут он удалялся в свой «кабинет» и принимался отчитывать все происходившее в Испании. Он был ревностный защитник прав малолетней королевы, а дона Карлоса со всеми карлистами не мог терпеть и бесился при удаче их. Внимательно проходя от номера до номера дела испанские, как он был однажды взбешен на редакцию ведомостей, и вот за что: начитал он в статье об Испании, что христиносы разбили карлистов знатно. Он торжествовал и веселился – как, отчитывая Францию, нашел, что то известие о разбитии карлистов было ложное… Уж досталось же всем: и издателям, и сообщившим эту статью в Париж… «И зачем в Париж? Почему они прямо у себя не напечатали?» – кричал он в сильном гневе.
– Не тревожьтесь же так, Кирилл Петрович, – уговаривала его Фенна Степановна. – Эти газетчики иноверцы, бусурманы, в пост едят скоромное, так их и попечение в том, чтоб православных тревожить, вот как и вас теперь взбесили. Плюньте, душечка, на них.
Отчитавши все статьи об Испании, он принимался за Францию, по его примечанию, больше всех способствующую христиносам; потом отчитывал прочие государства и заключал Англиею, не любимую им за подвоз оружия карлистам. За политикою следовало отчитывание объявлений казенных и потом частных, все же по порядку. Когда начинал о продаже имений, то прочитывал все объявления сего рода до конца, и потом о продаже книг, забежавших собаках и проч. и проч., все же под один разбор.
В субботу нарушалось его чтение в «кабинете». По заведенному Фенною Степановною порядку в этот день должны быть перемыты все полы в доме. Как же они с первых дней супружества дали друг другу слово заниматься особыми частями хозяйства и в чужие распоряжения не вмешиваться и не препятствовать, потому Кирилл Петрович с утра каждой субботы, схватя свои ведомости, уходил при благоприятной погоде в сад, а в противном случае к столярам, в рабочую, где при стуке долот и молотков радовался поражению карлистов.
Невыгодны были для лета подобные переселения. В «кабинете» он запирал двери на крючок и не впускал к себе Фенны Степановны ни за что, пока не окончит статьи. В сад же и в столярную она входила свободно и без дальних приготовлений прерывала мужнино чтение. Впрочем, причины, по коим она приходила к нему, были, по ее мнению, довольно важные и не терпящие отлагательства, как, например, следующая.
В одну из суббот Кирилл Петрович, проснувшись ранее обыкновенного и ожидая нашествия поломоек с ведрами и судками, схватив «Московские ведомости», в халате, туфлях и колпаке вышел в сад и расположился на скамейке, под развесистою яблонею. Неожиданно попалась ему статья, извещающая о сильном поражении карлистов. С наслаждением перечитывал он статью в третий раз и затверживал о числе убитых, чтобы подробно пересказать соседям при случае, как вдруг приходит к нему Фенна Степановна…
Он ее заметил еще издали и уже тревожился заранее, что будет прерван и в интересном месте… Она подходит и, не обращая внимания на суровость, видимую уже на лице его, приблизясь к нему, говорит:
– Вот куда они забрались! Я вас, душечка, по всему дому искала!
Кир. Петр.  (приставив палец к газетам, продолжая читать: «Потеря карлистов простиралась…» Но, видя, что жена подошла к нему и остановилась, следовательно, не отойдет без ответа, сказал): 
– Где же мне в доме усидеть, когда все полы моют?
Фенна Ст.  Помилуйте вы меня, где ж моют? Проспали, канальи, долго и только теперь еще приготовляются.
Кир. Петр.  Ну, уж вышел, так вышел, назад не пойду. Да что вам, маточка, тут надо?
Фенна Ст.  Дело есть, душечка, поговорить.
Кир. Петр.  У вас всегда найдется тут дело, когда я займусь чем. Дайте же мне, маточка, вот немного времени: завязалось сражение и, кажется, будет кровопролитное. Дочитаю, займусь вами.
Фенна Ст.  Да нуте же, полно! Уж как примутся сражаться, так ничем и заняться не хотят. Вспомнили б и свои лета: куда уж вам думать о кровопролитии?
Кир. Петр.  Ох, какие вы докучливые! Нуте, уже говорите, что вам надобно, да и оставьте меня.
Фенна Ст.  (вынимая из кармана пузырек) . А вот, душечка, что. Не хотите ли принять лекарства?..
Кир. Петр.  Помилуйте меня, маточка! Я совсем здоров. На что мне лекарство и какое оно?
Фенна Ст.  Так что же, что здоровы? Станете еще здоровее, лишнее здоровье никогда не мешает. А это лекарство от колики. Нате‑ка, выкушайте.
Кир. Петр.  Да меня нигде ни колет! (И тут, придя в холерическое состояние, отодвинул от себя газеты и начал говорить с жаром:)  Помилуйте меня, Фенна Степановна! Это разорение с вами! Что вам вздумалось здорового человека лечить?..
Фенна Ст.  Я вовсе не лечу, а хочу усилить еще больше здоровье ваше. Видите что, прибирая у себя в шкафу, смотрю, баночка с лекарством. Помните ли, душечка, прошлого года зимою я поела на ночь буженины с чесноком и меня схватила колика – чуть души богу не отдала. Спасибо, Иван Фомич тогда прописал мне это лекарство…
Кир. Петр.  Так то же у вас колика была, а не у меня. Вы же, маточка, тогда буженины на ночь накушалися, а я вчера, почитай, и не ужинал. Оно же прошлогоднее, никакого действия не произведет. Лучше вылейте его.
Фенна Ст.  Помилуйте вы меня, Кирилл Петрович! Я вам не наудивляюсь. Человек вы с таким умом, а какие нелепости представляете. Вылить! Как так вылить, когда вещь стоит рубль двадцать копеек?..
Кир. Петр.  (с жаром) . Помилуйте же и вы меня, Фенна Степановна! Я тут и в толк ничего не возьму: у человека все благополучно и нигде не колет, так пей прошлогоднее лекарство, чтоб деньги не пропали! И с чем его принимать, с чаем или с вином?
Фенна Ст.  И сама не знаю, что‑то забыла, а ярлычок оторвался. И того не помню, внутрь ли его принимать, или снаружи мазать? Ей‑богу, не помню, хоть сейчас убейте меня, не помню! (Ласкаясь к нему.)  Да нужды нет, душечка, тут его немного, всего один прием. Любя меня, и не очувствуется, как проглотите. Нате же, выкушайте.
Кир. Петр.  Умилосердтесь надо мною, Фенна Степановна! Что вам за каприз пришел мною, как шашкою, играть? Я, кажется, вышел из тех лет, чтобы мною управлять: я хочу жить своим умом. Ну, хорошо, я его приму, а оно наружное? Мне оборвет горло или уста сожмет, что и хлеба куска не пропихну в рот. И если еще оно со шпанскими мухами, так что тогда будем делать? Ну, когда вам жаль денег, так отдайте выпить Мотре.
Фенна Ст.  Её ли хлопскому горлу глотать по рублю двадцати копеек? Где ваш рассудок?
Кир. Петр.  Так идите же себе, ради бога! Хоть сами выпейте, хоть собаке отдайте, мне все равно. Не мешайте мне читать газет. (Читает.) 
Фенна Ст.  (отойдя от мужа).  Так уже и с собакой меня сравняли! Прекрасно! Уж я давно заметила, что газеты предпочитают супружескому согласию, и уже не спрашивай, чтобы жене угодное что сделать!.. Что за чудный нрав у них делается! Чем более стареются, тем больше во всем отказывают, и к ним ни приступу… тотчас осердятся.
Последние слова она проговорила сквозь слезы, а, пришедши к себе в комнату, она порядочно всплакнула и оставила все наблюдения за мытьем полов.
Фенна Степановна была дочь помещика с порядочным состоянием. Воспитана по‑тогдашнему и научена всем частям домоводства. Читать могла только утренние и на сон грядущий молитвы; далее в молитвенник не заглядывала, а о гражданском боялась и помыслить, почитая все глупостию, вздором, греховным писанием (как будто читала нынешние книги!). Вышедши замуж за Кирилла Петровича Шпака, она во всей строгости исполняла правила, внушенные ей в отношении к мужу: почитала его умнейшим, совершеннейшим человеком в мире, но тщеславилась, когда могла уличить его в какой ошибке, недосмотре или неосновательном суждении в семейных делах. Под старость эта слабость в ней усилилась, и она при каждом случае упрекала его, не разбирая, справедливы ли ее замечания. В распоряжения его по хозяйству она вовсе не входила, и хотя бы Кирилл Петрович приказали зимою пахать, а летом оставили траву в поле не косив, она не вмешивалась, и в подобных случаях, махнув рукою, говаривала: «Они мужчина, это их дело». Свою же часть, домашнее хозяйство, знала в совершенстве и превосходно все устраивала. Как отлично выкармливались у нее кабаны, поросята и вся домашняя птица! Какие хлебы, пироги, вареники, ватрушки, борщи разных сортов, наливки со всех ягод и плодов, водки на разные коренья двоенные – это прелесть! За пятьдесят верст в окружности и подобного не можно было найти. Уж подлинно с удовольствием часто съезжавшиеся к ним гости проводили время. Именно окармливаемы были! Во всем доме чистота удивительная. Малороссийская барыня в совершенстве!
Можно было осудить ее за невнимание к туалету, но она – у себя дома. Притом же столько частей нужно было осмотреть с самого раннего утра, и потому‑то она, лишь пробуждалась, схватывала, разумеется, юбку, на босу ногу башмаки и, прикрыв свои «роскошные плечи» большим кашемировым платком, купленным в Ромнах на ярмарке еще в 1818 году, приносила утренние молитвы. После моления исходила на дела свои. А какая добрая была! При таком множестве частей хозяйственных, требующих ее распоряжений, наставлений, приказаний, она при неисправностях – где без них бывает? – не то чтобы не сердилась, без того не может ни один человек пробыть, и она сердилась и крепко сердилась, но никого не потузила, не дала пощечины и не порвала за волосы и даже за ухо. В самом сильном гневе она иначе не бранила виновную, как «какая ты бестолковая!» Если обстоятельства не требовали, она целый день не переменяла своего утреннего костюма, к довершению коего, я забыл сказать, она носила на голове платок темного цвета, фигурно навязанный и укрепленный булавками на сахарной бумаге, и этот убор она, сняв на ночь, ставила подле себя и, вставая, прежде всего спешила накладывать, всегда готовый и в порядке, на голову, подбирая под него длинные черные волосы. Это было у нее правилом религиозным. Она слепо верила, что замужняя женщина, не покрыв головы и не скрыв на ней до последнего волоска, призывает гнев Божий: неурожай хлеба, болезни на людей, падеж скота и т. п., и потому крепко береглась, чтоб «не светить волосом».
Когда же докладывали, что приказчик или посторонний кто имел к ней надобность, тут она, несмотря на время года, вздевала на себя матушкину приданую зеленого штофа с опушкою сибирок епанечку и допускала к себе требователя аудиенции, и часто, в жару разговора или при сильных доказательствах, когда ей нужно было размахивать руками, епанечка уходила вся на спину, удерживаясь только на шее завязанными лентами, и для беседующего с Фенною Степановною тогда было все равно, если бы она и не вздевала епанечки.
Но когда, завидев едущих гостей, извещали ее, тут шло все иначе. Приказав лакеям выдать из кладовой немецкие сапоги и синего сукна сюртуки и подтвердив ключнице наблюдать, чтобы они скорее оделись и были по своим местам, посылала к Кириллу Петровичу объявить, чтобы скорее «умылися и нарядились», и сама принималась за себя: вздевала ситцевый с большими разводами капот, покрывала его персидским белым платком, снимала с головы вечный убор и вздевала особо для таких случаев приготовленный чепчик, сделанный «мадамою» на Роменской ярмарке в том же 1818 году; но тогда на нем были ленты розового цвета, а теперь, когда Фенна Степановна устарела, то переменены на желтые.
Она у родителей была единородное дитя, и по смерти их довольно порядочное имение присоединила к мужниному, но никогда не называла его своим или даже нашим имением, а всегда говорила: «Ваше имение, с вашего имения приехал человек», – доказывая: «Когда я ваша, то уже не имею собственного ничего, все мое – ваше, так нам закон повелевает…»
Сколько ни имела забот по хозяйству Фенна Степановна, но всегда выходили у нее часы свободные, в которые она, вязавши чулок или мотая нитки, могла бы и желала беседовать с «ними», с Кириллом Петровичем, но «они» бог знает как пристрастились к газетам и на них меняют свою жену, данную им от Бога помощницу, сотрудницу и собеседницу. «Так вот же кого они мне предпочитают! И кто выдумал эти газеты, так желаю, чтоб ему так легко было сочинять их, как мне горевать одной. И что там такого написано? Вздор, ересь, раскол, разврат. Можно ли человеку знать, что в соседстве делается? А газетчик знает, что во всем свете делается. Можно ли этому поверить? Верно, фармазон какой‑нибудь! Да ба, расстраивает наше супружеское согласие!»
Так она горевала почти каждый день, когда Кирилл Петрович сражался с карлистами за испанскую королеву. В этот же день, когда он решительно отказался выпить лекарство, прописанное Фенне Степановне от имевшейся у нее в прошлом году колики, и вдобавок примолвил, что либо ей выпить или собаке отдать, даже собаку… От такой обиды она горько плакала… Как вдруг вошел Кирилл Петрович…
– Чего это вы, маточка, плачете? – спросил он ее, переменив веселый вид, с каким вошел в комнату, на смущенный и несколько показывающий сожаление и раскаяние.
Фенна Ст.  Я и сама удивляюсь. Собаки, кажется, никогда не плачут.
Кир. Петр.  (скоро и готовясь сам заплакать) . Как собаки? Что это вы, маточка, говорите?
Фенна Ст.  Так, собаки. Ведь я и собака для вас все равно.
Кир. Петр.  Эх, Фенна Степановна, какие вы? Я показывал вам мое равнодушие к лекарству: хотя собаке его отдайте или… то есть… как бы это сказать… вы меня не поняли… Я хотел предложить… чтобы вы его сами выкушали…
Фенна Ст.  Говорите, что хотите, а я понимаю так, что в вашем разуме я и собака все едино.
Кир. Петр.  Вольно вам так понимать. (Молчание, вдруг вскрикнув) . Разве вы меня не знаете, что я холерик? Возьмите Брюсов календарь, прочтите! Там живо описан мой характер и планета, под которою я родился; всё вас уверит, что я настоящий холерик, а такого темперамента человек вдруг вспылит, словно вино вспенит, но шумит, пока пена. А пена улеглась, он опять тих и кроток. Сангвино‑холерик, тот уже не так. Не прочитать ли вам, маточка?
Фенна Ст.  Бог с вами, я не могу вспомнить про светское писание.
Кир. Петр.  Оно и светское, и духовное пополам. Ну, да нужды нет, я только пришел к вам доказать, что я холерик.
Фенна Ст.  Разве же холерику можно жену ругать собакою?..
Кир. Петр.  Я про то и говорю, что он в холере, т. е. в запальчивости, наговорит в десять раз хуже. Но, как он холерик, вот как я, то в минуту отойдет, и раскается, и готов просить прощения, вот как и я.
Фенна Ст.  (с прояснившимся взором).  Так вы готовы просить у меня прощения?
Кир. Петр.  Тысячу раз готов! Я не люблю, когда кто имеет неудовольствие на меня, а вы и подавно. А чтобы вас формально успокоить, то пожалуйте мне баночку с лекарством, я при вас ее и выпью.
И действительно, добрый Кирилл Петрович, чтобы успокоить свою ещё добрейшую Фенну Степановну, готов был и тут же выпил бы прошлогоднее лекарство, но Фенна Степановна, идучи от мужа в горести, лекарство, несмотря, что за него заплачено рубль двадцать копеек, вылила на землю, а баночку, в чем оно было, отдала ключнице спрятать.
Слово за слово, супруги приступили к миру, но Фенна Степановна по обычаю не дала и теперь руки мужу поцеловать. Это в ее понятии было «раболепство», а мужу перед женою раболепствовать не пригодно. Громкий, сладкий поцелуй запечатлел мир и супружеское согласие.
Брак их был награжден двумя сыновьями и одной дочерью. Сыновья померли от оспы года через три, один за другим. Осталась в отраду и утешение Пазинька, так зовомая родителями в детстве и до 18‑летнего возраста.
До двенадцати лет Пазинька, окруженная няньками, сказочницами, шутихами, рассказчицами, «бабусями, знающими, чем пособить от уроков и сглаживания», ходила в детской рубашечке, подпоясанная широкою атласною розовою лентою с большим позади бантом. Соседки порицали за это Фенну Степановну, советовали, упрашивали, чтобы она принарядила ее уже в приличное возрасту платьице. «От‑се‑ше! – восклицала Фенна Степановна в ответ. – Я у своей матери до пятнадцати лет так ходила. Пусть чувствует, что у нее есть родители, пусть наслаждается свободою во всем. Век ее длинен. Натерпится и не от одних шнуровок и завязок». Но обычаи века, правила общежития потрясают самые упругие характеры и принуждают их отступить, хотя в части, от своих намерений и следовать за общим мнением.
Осип Прокопович Опецковский был важный помещик в том повете не по богатству своему (оно было посредственное), но по высокому росту, величавой фигуре, разноцветным фракам с металлическими пуговицами, важно протяжному разговору и употреблению в речах модных слов, как‑то: по поводу чего, приняв в соображение, устремив внимание, выведя результат и т. п., которые он всегда свежие и новые вывозил из губернского города, куда аккурат, – так говорил он, – ездил два раза в год, удостоивался встречаться с их превосходительством, почтеннейшим г. гражданским губернатором и кавалером (следовало имя и полное отчество), был от них ласково приветствован, и, «по‑видимому», их превосходительство желали бы меня пригласить к своему обеду, но, «приняв в соображение» свои многотрудные занятия и мои обязанности по делам, отложили эт у честь до будущего времени, по поводу чего я имел свободу заниматься делами. Но скажу вам откровенно, что из неоднократных моих разговоров с их превосходительством г. губернатором я узнал важную новость… Жалею, что не могу вам открыть ее, по поводу того, что их пр‑во вверили мне за тайну; результат будет тот, что вы удивитесь, ибо их пр‑во, приняв в соображение… Но я далее не могу открывать. Такими загадками говорил Осип Прокопович; и когда хотя месяца через три по возвращении его из губернского города кто‑либо из подсудков и других членов в повете был переменяем и молва об этом быстро переносилась от одного помещика к другому и доходила до Осипа Прокоповича, то он прехладнокровно отвечал: «Я об этом результате знал прежде: их превосходительство, почтеннейший наш и проч. губернатор изволили мне лично объявить за тайну, когда я в последний раз был в губернском городе. Я вам предсказывал об этом; моя дипломатика это предвидела».
Как же поветовому дворянству не уважать было такого человека, а тем более еще, что у него была карета о шести стеклах, вымененная им на старую на Роменской ярмарке, и какой во всем губернском городе, даже и при съезде на выборы, не видно было?
Жена его – Аграфена Семеновна – из дочерей помещиков, уважавших «талант и дарования» г. Опецковского. Когда он предложил ей руку и сердце свое, то все родные ее «вменили себе в особенную честь таковой союз» и поспешили устроить его, и затем все они стали важнее, надменнее против соседей по поводу родства с Осипом Прокоповичем. Фамилия его нигде и никем не была произносима: так громко было одно имя его и известно везде. «По поводу чего» немудрено, что Аграфена Семеновна так же надулась, как и важный супруг ее. Прежних подруг своих она едва узнавала и редко удостаивала их своими ласками. С нашею Фенною Степановною она не могла никак сладить. Эта добрая, прямая душа была против нее всегда одинакова. Они вместе росли и играли в детстве. Привыкнув звать ее «Горпинькою» с первых дней, Фенна Степановна так называла ее и замужнюю, посреди многочисленного собрания, не примечая, что та вместо прежней «Феси» зовет Фенною Степановною и «вы». Она, не примечая ничего, оставалась по‑прежнему: «Горпинька та Горпинька» и «ты, душка». Что прикажете с нею!
Таким важным особам, как Осип Прокопович и Аграфена Семеновна, следовало детям своим доставить воспитание блестящее. По поводу чего сыновей определили они в пансион, содержимый гимназическим учителем в губернском городе, а для дочери выписали из Москвы мадам иностранку. Madame Torchon, прибыв в дом Опецковских, увидела, что ей в таком доме, где живут открыто и где всегда людно, жить можно. Она породою была русская, прежде работала в Москве в модном магазине, где и получила первое основание французского языка. Вышедши замуж за m‑r Torchon, она перебывала с ним во многих домах, где муж ее был камердинером, гувернером, наставником и, наконец, в дальнем губернском городе содержал мужской пансион. Пятнадцать лет такой практической жизни образовали бывшую Аленку, ныне m‑e Torchon, до того, что она, овдовев, решилась заняться образованием девиц в провинции, и на сделанное предложение комиссионера г‑на Опецковского согласилась немедленно. Дорога была плата этой «иностранной мадаме» – так жаловался Осип Прокопович, но и придумал пособить своему горю. «По поводу чего» предложил он своей Аграфене Семеновне пригласить знакомых и «равных с ними» помещиков поручить дочерей своих образованию m‑e Torchon, с платою за каждую по сто рублей ассигнациями.
Желающих явилось до того, что на обязанности гг. Опецковских лежало только кормить и поить m‑e Torchon с пансионерками. А что значило кормить их в таком доме, где и без того съезжались частые гости, дабы иметь честь пообедать у Осипа Прокоповича и услышать, в каком фраке их пр‑во г. губернатор изволили быть «на кушанье» у такого‑то и о чем с кем говорили.
Аграфена Семеновна, вербовавшая пансионерок для m‑e Torchon, обратила внимание на Пазиньку, дочь Фенны Степановны. Сколько стоило это Аграфене Семеновне! Она три дня прожила у г‑жи Шпак и во все три дня ничего более от нее не слыхала как: «Ни за что на свете! Ни за какие миллионы! Хоть сейчас убейте меня! Не соглашусь и не соглашусь! К чему ей учение? Она благодаря родителям… а более одному Кириллу Петровичу, будет иметь более 500 душ, и при таком состоянии должна, как раба, сидеть за книжкою целый день! А что выучит хотя бы и из иностранного? Обманывать мужа, баловать детей, проматывать имение, есть по постам скоромное, держать при себе собачку? Вот вам и наука! Рукоделия к чему ей знать? Мало у нее своих рабов? Захочет, заведет и кружевниц, и коверниц, и всяких сортов рукодельниц, а сама, как есть им барыня, будет ручки сложа сидеть да готовые работы принимать».
Много, много подобных сему премудрых причин представляла Фенна Степановна, что учение для ее дочери вовсе не нужно, но наконец должна была повиноваться воле и желанию «главы своей», Кирилла Петровича. Он начитал в «Московских ведомостях» о пользе воспитания девиц и какое имеют влияние на общество образованные женщины. Прочел, решился и повелел супруге уступить необходимости. Чего стоило исполнение этого чувствительному сердцу Фенны Степановны!
Как бы то ни было, на двенадцатилетнюю Пазиньку сверх носимой ею до того рубашечки надели платье, косыночку, прибрали волосы, принарядили во всем – вышла девочка, хоть куда! Точно облив горькими слезами дочь свою, Фенна Степановна проводила ее, взяв с Горпиньки страшную клятву не вздевать на Пазиньку шнуровки и не завязывать крепко ей платьев, не кормить в пост скоромным и не изнурять ее учением, а пусть учится так, «лишь бы день до вечера, негляже». Из иностранных слов это более нравилось Фенне Степановне, и она употребляла его вместо «без внимания».
Увезли Пазиньку, привезли в дом Опецковских и поручили в полное заведование и распоряжение m‑e Torchon. Сия ученая женщина, составив пансион, принялась в нем учреждать порядок. Прежде всего она обратила внимание на имена своих учениц. Вспомнив, как это бывало в модной лавке, где она узнала свет и получила образование, она поступила по тому правилу и всем переменила названия. Хозяйская дочь Евгения Осиповна стала Эвжени; наша Пелагея Кирилловна – Полина; другие… но как до других у нас не коснется дело, то мы и умолчим. Затем приступлено к учению и образованию.
Фенна Степановна никак не могла привыкнуть к своему горю. Одною отрадой было ей отправление каждую неделю к Пазиньке разных булочек, коврижек, маковников, разных варений и сластей. Бедные пансионерки едва все вместе могли съедать в неделю, что присылаемо было для одной подруги их Полины! Не прошло полгода, как Фенна Степановна пожелала сама навестить милую дочку, но за сборами, приборами, недосугами, опасениями, на кого оставить Кирилла Петровича при его сомнительном здоровье – «прошедшую ночь они частенько покашливали», – в таких заботах и попечениях, пока также перековали лошадей, перетянули шину у заднего колеса вечной коляски, в которой должно было предпринять путешествие, долго откладывали поездку. Наконец собралась и поехала наша Фенна Степановна к своей приятельнице, к Горпиньке, чтобы повидаться со своею Пазинькою.
Но что это?.. Она располагала прогостить у нее недели две, пожить подолее со своею дитятею, а тут только третий день, в который уже Кирилл Петрович решительно пропадал от скуки и уже намеревался завтра ехать к Фенне Степановне, а тут третий только день, глядит, она уже и возвращается! Что это значит? Не зная, чем решить этот вопрос, он очутился уже за плотиною, остановил коляску, рванул дверцы и едва удержал бросившуюся к нему в объятия Фенну Степановну, здоровую и веселую.
– Слава богу!.. Жив – здоров!..
– Благодарю Бога, что встречаю здоровую!.. Каково ездила?..
– Как поживал без меня? – были первые слова при встрече восхищенных супругов, три дня не видавшихся. Фенна Степановна поспешила обрадовать супруга, крича:
– Привезла, привезла!
– Кого привезли, маточка?
– Пазиньку, нашу Пазиньку привезла из ада!
И Пазинька, милая блондиночка, прибранная манерно, с убранной головкою, с голубыми, полными крупных слез глазками, с краснеющимися от удовольствия щечками, обнимала радостно удивленного отца и с жаром целовала руки его.
После первых, но долго продолжавшихся лобзаний все они уже пешком дошли до дому. Мотря ездила с барыней, и так как приготовление чаю для приезжих зависело не от нее и потому шло очень неудачно. Вот Кирилл Петрович, от радости не зная, как угостить свою Фенночку, принялся сам готовить чай. Как же это было с ним в первый раз отроду, так и наделал больших промахов. Занимаясь приготовлением чая, он беспрестанно либо спрашивал, либо отвечал; целовал либо ручку своей Фенне Степановне, либо Пазинькины щечки и притом не сводил с них глаз. То и положил в чайник вместо чаю сахару и, отвернув кран у самовара, забыл о нем и дал всей воде вылиться из самовара, разлиться по столу, перемочить сухари и проч., и проч. Много было смеху над его ловкостью, и он принужден был оставить не свойственные ему хлопоты и заняться непосредственно Фенночкою. Между прочим, он спросил ее, надолго ли она привезла дочь и для какого случая? Ничьих именин вблизи нет, так скоро придется и назад ее отвозить…
– А чтоб они не дождали! – вскрикнула Фенна Степановна. – Я и последней рабы своей не отдам в этот развратный дом! Выслушайте только, душечка, терпеливо и посудите своим благоразумием, можно ли отдавать на мучение и на поругание единородную дочь свою. Вообразите: они нашу Пазиньку перекрестили, прости господи, в Полину. А припомните, душечка, когда мы были в Ромнах на ярмарке, так офицеры говорили про Полину. А кто она была? То‑то же. Тьфу, да и только. Потом так ее шнуровали, что ей, бедненькой, и дышать тяжело было. Рост ей выгнали, видите какой, да дородства нет ни капли. Точно, как спичка! Когда же ее откормить? А сами, окаянные, и Горпинька туда же, жрали круглый год скоромное. Учением заморили, как на каторге. Чему же учились? Эта мадам выдумала каких‑то богов; они все до единого списаны на картинках и все, тьфу, голые! А она этим невинностям и толкует. Прекрасные наставления! Да чего? Вечером вздумали меня забавить, а я уже и так весь день как в адском пламени горю! Вдруг зовут меня на комедию. Вообразите, душечка: из наших дворянских девиц сделали актерщиц! Смотрю, начинают представлять. Что же? Помните, как в Ромны на ярмарку приехали из Харькова актерщики и мы пошли в комедию, а они, перерядившися, выпустили нам мельника? Так и тут. А всем этим комедиям самая главная приводчица и порядчица не кто же, как сама мадама. Вообразите, душенька, эта тетёха сама нарядилась в мужицкую свиту, подвязала бороду, выпачкалась вся в муку и «вдавала» мельника! Оно живо, спору нет, настояще, как пьяный мужик, и вприсядку носилась, но женскому полу это уже ни по чему не идет. Мало сама, заставила и благородных девиц одеться в мужицкие балахоны и, подвязавши так же бороды, как будто урожденные мужики – есть, чем хвалиться! – распевать во все горло. А другие перерядились бабами, девками, да когда бы уж благородными, а то просто мужичками. И нашу Пазиньку опозорили мужицким сарафаном и велели с собою петь. Как нас земля не пожрала? Горпинька так и заливается да потешается, а я насилу высидела и после ужина, призвав свою Мотрю, отдала приказ, чтобы, чуть только станет на свет заниматься, не разбужая хозяев, выехать нам и Пазиньку взять с собою. Так и сделали. Еще все в доме спали, а я, подхватя Пазиньку, не прощаясь ни с кем, уехала себе. Даже и с мадамою не рассчиталась, за нею наши деньги. И нужды нет, лишь бы дитя вырвать из вечной погибели! Еще же смех вам покажу. Уже Пазинька не кланяется по‑людски, как я, и матушка, и бабушка, и весь наш род искони‑бе кланялися, а уже приседает. Пазинька, душка! Присядь‑ка по‑мадамовски перед батенькою.
И Пазинька тотчас стала в позитуру, вытянулась, сложила руки, опустила свои длинные ресницы на прелестные голубые глазки и начала опускаться почти к самой земле… Старики так и покатились со смеху!.. Потом, судивши и рядивши долго, и находя, что и вообще приседать неблагопристойно, а по‑мадамовски приседать скверно, гадко, стыдно, зазорно, зловредно, вследствие того единожды навсегда запретили Пазиньке отнюдь ни перед кем не приседать.
– Пусть непонимающие дела будут тебя осуждать, – говорила Фенна Степановна, – но ты им скажи: мои родители, коих я чту паче всего, ни сами ни перед кем не приседают и мне формально запретили делать такую непристойность. Кланяться же, душка, всякому кланяйся, сколько душе угодно, так нам и закон повелевает, а о приседании нигде не постановлено.
Кирилл Петрович, осудив и осмеяв такое воспитание, похвалил решимость Фенны Степановны и от души поцеловал ее. Пазинька же со следующего утра вступила в помощницы к матери по всем частям домашнего хозяйства, и года через два она знала, сколько и какого коренья надобно положить в лембик (кубик) для передвоений такой‑то водки, как каждую из них засластить, как варить в сахаре какие фрукты и ягоды, как печь отличные крендели, булочки к чаю, как солить ветчину, выкармливать птицу… Да чего она только по хозяйству не знала! Это, говоря по‑ученому, был второй том Фенны Степановны, только в красивейшем переплете.
Пазинька вырастала и довольна была своею участью. Утрудясь от присмотра целый день за булочницами, пахтаньем масла, прачками, поломойками, она вечером была свободна и занималась чтением книг, тихонько доставляемых ей «господиновою», женою священника «из библиотеки отца Алексия Немутнянского», как надписано было на каждой книге. Сначала дружеская услуга «господиновой» не доставляла никакого удовольствия Пазиньке, потому что приносимые книги были: «Баумейстерова логика», «Грамматика Ломоносова», «Риторика Рижского», но наконец «матушка» восхитила Пазиньку, сообщив ей «Памелу». Дело пошло в ход. Пазинька, живя в доме Опецковских, училась между прочим и русской грамоте. Мирошка в малолетстве был любимцем Осипа Прокоповича Опецковского и, по примеченной в нем быстроте ума, изучен читать бегло и писать четко. Вырастая, он распился и расшалился, то и сослан на конюшню. Когда учредилось в доме Опецковских ученое заведение и как m‑me Torchon по какому‑то случаю узнала, что Мирошка бегло читает, то и предложила взять его с конюшни и определить к ней в помощники «по части русской литературы», так она изъяснялась. Вот Мирошка и учил барышень читать «по‑российски». Между прочим, и Пазинька училась у него и довольно успела. Езоповы басни она уже читала по верхам, не складывая слов.
Езоповы‑то басни и приохотили Пазиньку к чтению. Живя дома, она скучала без книг, пока «господинова» не помогла ее горю. «Памела» была прочитана в третий раз, а сколько было пролито слез Пазинькою при чтении сей трогательной повести, об этом знала ее спальная подушка. И точно, в третий раз перечитывая эту усладительную повесть, Пазинька плакала более, нежели при первоначальном чтении, потому что за третьим разом она уже свободнее разбирала и ясно понимала неудобно до того разбираемые и понимаемые ею слова. Узнала бы маменька Пазинькина о ночных ее чтениях – боже храни! – досталось бы ей, книгам, а всего более этим господам, что сочиняют книги!.. Но она этого никогда не знала, к спокойствию дочери.
Со временем Пазинька подружилась с дочерьми одного из соседей своих, и завелася с ними постоянная связь. Соседки присылали ей, и все секретно от матери, «новейшие» (так они в 1835 году разумели) книги: «Матери‑соперницы», «Альфонсину», «I и III книжки Матильды», «Каролину Лихтвильд» и несколько подобных им, некоторые вполне, а другие разбитые в частях. Пазиньке нужды нет, вполне ли история или в отрывках; она преусердно перечитывала каждую по три раза и плакала много уже и при первоначальном чтении, потому что попривыкла бегло разбирать и ясно понимать написанное.
Из этих‑то книг и из рассказов по временам приезжавших к ней подруг Пазинька знала свет и людей. Сама же родителями не была вывозима в него, т. е. ни на ярмарку в Ромны, ни в губернский город. Так она достигла семнадцатилетнего возраста.
Фенна Степановна, подобно всем знакомым ей матерям, с четырнадцатилетнего возраста дочери своей отобрала самые большие сундуки и начала наполнять их всем возможным, то из домашнего произведения, то покупая у разносчиков, все это в приданое дочери. Сундуки наполнялись, и дочка росла. С пятнадцати лет ее мать начала тайно ожидать женихов, но не смела и сама предаться такой утешительной мысли. Но когда уже Пазиньке исполнилось полных законных шестнадцать лет, тут Фенна Степановна в каждом приезжающем молодом человеке видела жениха, а в пожилом свата: хлопотала о роскошном столе, приказывала подавать к обеду лучших наливок и, незаметно подходя к Кириллу Петровичу, шептала ему:
– Приласкайте, душечка, гостя, мне он очень нравится.
Но когда гость уезжал, не сделав никакого намека, не поглядев на разряженную и тут же скромно и молчаливо сидевшую Пазиньку, то Фенна Степановна, проводив его, предавалась какому‑то унынию и почасту вздыхала.
Кирилл Петрович, разбивши в пух карлистов и оставя чтение «Московских ведомостей» – без того он их не оставлял, пока не начитывал победы христиносов, – приходил к Фенне Степановне и, видя ее горюющую, спрашивал:
– Чего вы это, маточка, так задумчивы и часто вздыхаете?
– Ничего, душечка, так. Ох‑ох‑ох!
– Не прочитать ли вам статьи, как знатно христиносы разбили карлистов? Вам веселее будет.
– Бог с ними. Я бы и вам не советовала заниматься так много кровопролитием. Было время, теперь пора бы и ускромиться.
Кирилл Петрович, досадуя втайне за такое хладнокровие жены к важнейшим происшествиям в Европе, уходил к себе и в отраду выкладывал на «счетах», сколько из бывших в сражении карлистов за убитыми осталось живых.
В один день Кирилл Петрович, запершись на крючок в своем «кабинете» и читая об испанских делах, нашел, что у христиносов опять новый главнокомандующий и, по обыкновению, престранной фамилии. Он, оставя чтение, начал, ходя по комнате, твердить эту мудреную фамилию генерала, как тут и Фенна Степановна стучит в дверь и кричит:
– А отоприте, душечка, на час.
Кир. Петр.  (в сильной досаде).  Тьфу ты пропасть! Еще этого недоставало! – (Ходя по комнате.)  Эскар…
Фенна Ст.  Да отоприте же!
Кир. Петр.  Да чего вы там! Мне некогда. Эспантон…
Фенна Ст.  Какое вам некогда? Когда б сражались, а то безо всего ходите по комнате и отказываетесь от супружеской обязанности. Отоприте же. (Стучит еще крепче щеколдою.) 
Кир. Петр.  (с досадою отворяя).  Ах, какие вы несносные! Ну, что вам надобно?
Фенна Ст.  Уж вы, душечка, сердитесь или нет, а моя «обовязанность» была прийти и спросить вас: с вашим ли ведомом управляющий потребовал от ключника разной муки четвертями, а от ключницы масла, сала, творогу и полотков?
Кир. Петр.  С моим, маточка, с моим. Это я приказал.
Фенна Ст.  Куда же вам этакая пропасть продуктов?
Кир. Петр.  Ох, надобно, матушка! Знаете, мое дело с Тпрунькевичем? Он, злодей, в последней просьбе осмелился написать новую клевету на Шпаков, моих предков. Так надобно отписываться. Хвостик‑Джмунтовский, мой поверенный, обещался написать удивительное возражение и за это просил кое‑чего, так я и приказал ему отправить.
Фенна Ст.  Конечно, вы господин в своем имении, но я, как задаром данная вам помощница, я чувствую свою «обовязанность» и должна вам подать совет: сколько уже стоит нам это дело, так ужас! Не лучше ли б помириться, заплатить за тех проклятых гусей?..
Кир. Петр.  (с жаром).  О, ни за что! Пусть он себе, этот Тпру‑тпру‑тпрунькевич и в головах не покладает, чтобы я ему хоть одно перышко на тех гусей воротил! Он коснулся чести моей и всех Шпаков.
Фенна Ст.  Как себе знаете. Где дело коснется до чести, то я уже там никакого понятия не имею и плюю на все. А подумать бы и вам со мною надобно (тут она уселась на софе, и вскоре подсел к ней и Кирилл Петрович) , чтоб не было лишних расходов, вот‑вот придется Пазиньку замуж отдать, так чтоб было чем.
Кир. Петр.  Да, признаться сказать, время приходит, а женихов что‑то не слыхать. Приезжающих я ласкаю, показываю все хозяйственное, часто иного и ночевать оставляю, но все не слышу ни от кого и никакого намека.
Фенна Ст.  Это удивительное дело, да и полно. Кажется, по всему девка. И по хозяйству чего она только не знает! Да нет ей суженого. Я у батиньки и не так была богата, как наша Пазинька, а женихов было, что собак. А отчего? Покойник батюшка – о, умная голова была! – поднялся на хитрости: закупил всех смотрителей на соседних станциях, чтобы в один голос лгали, рассказывая проезжающим, что у такого‑то помещика, то есть у моего батиньки, дочь, барышня, и богатая, и красивая, и разумная. Так, верьте или нет, ежедневно не было от женихов отбою.
Кир. Петр.  (положив ей на плечо руку) . На все, маточка, судьба, я ни от кого не слыхал о тебе и не знал, есть ли ты и на свете, а судьба – как судьба! Мимоездом заехал да разом и влюбился в тебя по уши… Смотрю, девка кровь с молоком, да подступить не смею. Для смелости натянулся с твоим батинькой наливки, он принялся за гусли да как дернет горлицы, а я и разносился, да вприсядку…
Фенна Ст.  (разглаживая на лбу ему волосы, потом обняла его).  Эта‑то горлица меня и доехала! Вы носитесь вприсядку, а я так и таю… (Целует его в лоб.) 
Кир. Петр.  Уж как, что было в тот вечер, ничего не помню, а назавтра проснулся твоим женихом… (Целует ее.) 
Так, разговаривая и вспоминая прежнее, былое, старички забывали об устроении счастья своей дочери, а предоставляли это судьбе, которая и их свела для их же блага.
И точно, судьба принялась устроить участь Пазинькину. Поблизости, в имении Кирилла Петровича, как и во всех близлежащих деревнях, расположены были квартирами роты пехотных батальонов. В селе нашего Шпака квартировал ротный командир, капитан Иван Семенович Скворцов, в форме пехотный офицер, молод, строен, красив, ловок, умен, сметлив, образован, как воспитанник кадетского корпуса, но беден и не имел в виду ниоткуда получить что‑либо, кроме небольшого домишка в русском губернском городе, если прежде него умрет родной дядя, отставной генерал‑майор. В этом обнадеживал дядюшка своего племянника и сверх того обещал отказать ему и всю движимость, какая останется после него в доме, с условием только, чтобы племянник не женился «без расчету», яснее – без приданого.
Итак, видимое дело было, что Ивану Семеновичу иначе нельзя устроить своей участи, как выгодною женитьбою на достаточной деревенской барышне. При частых переменах квартир он находил и достойных невест так же часто. Первое дело – влюбить в себя деревенскую девицу – он успевал скоро. И которая бы из них уклонилась от этой сладости? Года два не видав ничего порядочного, вдруг увидеть красивого ловкого молодого офицера и услышать от него льстивые похвалы… Как тут устоять? Итак, сделав первое дело, он приступал ко второму. Как почтительный племянник, а не как жаждущий получить в наследство старенький домик о пяти комнатах, он писал к дяде, просил позволения на брак с такою. Получив согласие, приступал к третьему: относился к родителям девушки, от коих всегда получал отказ. Эти родители ужасные люди! Имея красивых дочерей с достаточным приданым, иначе не хотят выдать их как за богатых, а о бедном и думать не хотят.
Иван Семенович, получая на всех квартирах отказы, потерял надежду на будущее, и потому, занявши квартиру в селе Кирилла Петровича и услыша, что у него одна дочь, наследница такого имения, которое превышало имения тех невест, на коих он когда‑либо сватался, – тут было о чем подумать и расположить план атаки. Он поспешил засвидетельствовать свое почтение хозяину деревни и был им радушно принят. Умный образованный собеседник в деревне – находка и не одному Кириллу Петровичу.
Не прошло полных трех дней, как Иван Семенович, выслушав все выигрыши христиносов, знал потери карлистов, затвердил имена генералов обеих партий и с нетерпением ожидал, когда Изабелла, истребив всех мятежников, станет покойно владычествовать. Хвалил масла и медовые варенья Фенны Степановны (сахарными его еще не потчивали, потому что он гость не из важных; от наливок же он с первого раза отказался под предлогом, что не начинал еще пить ничего крепкого – условие, необходимое для желающего войти в доверенность родителей), хвалил и просил научить его, как это все так отлично делается, а он бы научил тому тетушку свою, генеральшу…
– Так ваш дядюшка генерал? – спрашивал Кирилл Петрович.
– Да‑с.
И после того Кирилл Петрович не садился прежде Ивана Семеновича и во всем сделался к нему «политичнее».
На Пазиньку он и не смотрел никогда, и в первый раз, когда она вошла, Иван Семенович и не приподнялся со стула, чтобы ей поклониться, да уже Кирилл Петрович сказал: «Это дочь наша». Тут он легко привстал и сухо поклонился. Далее таких поклонов дело не шло очень долго.
Как между тем он же, Иван Семенович, самым точным образом сшивал газеты Кириллу Петровичу, а сидя в спальне Фенны Степановны, всколачивал в большой бутыли сметану на масло или наблюдал за жаром жаровни, на коей варилось медовое яблочное «повидло». Потом уже бегал по кладовым и отыскивал Мотрю к барыне, кличущей ее.
Одним словом, не прошло и месяца, как Иван Семенович в доме Шпаков не только был как свой, но сделался необходимым. Кирилл Петрович и Фенна Степановна скучали, если Иван Семенович по службе отлучался на несколько дней или если даже к ужину не приходил, а об обедах и говорить нечего. Он обедал каждый день у Шпаков, и уже посуда пос тавлялась не фаянсовая, а простая, и прислуга была не в синих сюртуках и не в немецких сапогах.
Уже он свободно разговаривал и даже зашучивал с Пазинькою. Она оставила свою робость и не только свободно отвечала, но иногда относилась к нему с вопросами, например: «Не прикажете ли подать вам покушать ягодок каких?» и т. под. Он начал было называть ее Пелагеею Кирилловною, но Фенна Степановна против этого восстала и сказала: «Да ну тебя! (дружественное „ты“ он приобрел почти с первого знакомства). Еще и такую девчонку величать! Она дитя против тебя, да ты же и капитан, Пазинька, да и Пазинька по‑нашему».
И Иван Семенович со всем усердием величал ее Пазинькою, а в отсутствие родителей прибавлял: «Милая Пазинька».
– Любите ли вы читать книги, милая Пазинька? – спросил он ее, когда они, вычищая из вишен косточки для варенья, остались одни.
– О, как же! Очень люблю.
– Какой у вас любимый сочинитель?
– Люби, Гари и Попов. Я только этого сочинителя и читала.
Такому ответу не удивился Иван Семенович: он слыхал часто подобные.
Ему нужно было с этой точки начать свою атаку к невинному сердечку Пазинькиному. И так он, к слову пришлось, предложил ей книжечек еще новейших сочинителей.
– Ах, сделайте милость, одолжите! – просила Пазинька. – И, пожалуйста, каких пожальче: я люблю жалкие истории. Только знаете что? Когда будете давать книжки, то как можно посекретнее, чтоб маменька не видала.
Ивану Семеновичу очень непротивно было такое условие, и Фенна Степановна точно никогда не заметила, когда он приносил и передавал дочери ее книжечки в премиленьких переплетах. Все лучшие творения наших известных писателей Пазинька уже прочла, оплакала страдавших героев в них, восхищалась их счастьем; читала лучшие стихотворения и не только читала, но и понимала, разумеется, не красоты и не изящность в них, а содержание, – довольно и того для Пазиньки, дочери Кирилла Петровича и Фенны Степановны Шпаков и ученицы m‑me Torchon и конюха Мирошки.
Одного не могла понять Пазинька: отчего это Иван Семенович, когда отдает ей книги, то непременно пожмет ее руку и так ей быстро смотрит в глаза, что ее даже начнет морозить со спины. А вот недавно начал при вручении книг уже просить, чтоб она ему улыбнулась. Она исполняла просьбу его, но не понимала, для чего это ему? Поверив свою улыбку в зеркало, она, не найдя в ней ничего особенного, осталась при своем недоумении. Как вот в каком‑то романе начитала не то чтобы подобное тому, но объяснившее, для чего он это делает… Ага! Бедная Пазинька, разгадавши эту штуку, бросила книгу, лежала, думала. Щечки ее раскраснелись, глазки мутились, иногда проскакивали слезки… Думала, а между тем свечка все горит, хоть солнце и давно уже взошло…
В тот день встреча Пазиньки с Иваном Семеновичем была, как должно в подобном положении: лишь она слышала приближающиеся шаги его, то, как птичка, быстро убегала в свою комнату и дрожала всем телом, когда же непременно должна была находиться в присутствии его, то не видела света божьего, не расслышивала приказаний матери и отвечала все напротив. А он, Иван Семенович, и ничего! Еще все веселее был, нежели вчера, охотнее бегал по всем посылкам Фенны Степановны, а на Пазиньку и не глядит. «Спасибо ему, что хоть при маменьке не смотрит на меня!» – думала Пазинька.
Окончив вечерние приказания, что должны сделать женщины завтра, Пазинька спешила раздеться и заняться романом, дочитать самое интересное, а она остановилась вчера на самом прелестном месте… Нетерпение, внутреннее волнение, предчувствие удовольствия от чтения такого произвели на щечках ее румянец, что Дуняша, раздевая ее, заметила и даже вскрикнула:
– Ах, барышня, какие вы хорошенькие! Ну, как бы увидел вас теперь Иван Семенович!
– Так что же? – вскрикнула Пазинька, поспешно закутываясь вся в одеяло, как будто бы Иван Семенович вот‑вот и войдет.
– Так то, барышня, что мы все, дворовые, думаем: как бы он вас посватал, а вы бы за него пошли – то‑то бы парочка была! Вы хорошенькая, и он красавчик. Как бы вас теперь увидел, то верно завтра бы и посватал.
– Бог знает что! Иди себе, я спать хочу, – сказала Пазинька и начала жмурить свой прелестные смутившиеся глазки.
А неправда же, Пелагея Кирилловна; вы вовсе не хотите спать. Вы встали с постели. Из шкафика своего, от которого ключ у вас на шнурочке висит на шейке, достали милую книжечку и принялись было читать… Но что‑то вы читаемого не понимаете. У вас в ушах раздаются последние слова Дуняшины… Вот вы положили книжечку, ручки свои скрестили на белой прелестной груди вашей, задумались… А о чем вы думаете, Пелагея Кирилловна, а?.. Ну, как Фенна Степановна узнает ваши мысли?.. Уф! Это предположение вас испугало, вы вскочили… Аж, боже мой! Уже солнце взошло!.. Опять вы провели ночь странно, необыкновенно!
День за день случай доставлял часто встречаться Пазиньке с Иваном Семеновичем, быть с ним вместе, переливать заслащенные водки из одного штофа в другой – и ничего. Как будто ничего и не было между ними. Иван Семенович, доставляя Пазиньке книги, просил ее улыбнуться; она улыбнется, а на конец уже начала и приговаривать: «К чему… Для чего вам это?..»
– Для моего счастья! – скажет Иван Семенович и уйдет скоро. Бог знает, к чему он это говорит?..
В один день Иван Семенович, вручая книги Пазиньке, не говоря ни слова, вдруг поцеловал ее ручку… Какое‑то облако покрыло Пазиньку… Она зашаталась, чуть не упала; облако медленно прошло, его нет, а она долго не могла сойти с места. Ручки же своей, на которой то место, где он поцеловал, горело как после ляписа, она боялась выставить на глаза матери и все прятала ее. Почему бы Фенне Степановне узнать, что Иван Семенович поцеловал руку дочери ее? Да подите же вы с Пазинькою! Она этого ожидала и в необыкновенном положении провела весь этот день.
Скоро после того Пазинька возвратила книжки Ивану Семеновичу, и он опять поцеловал ручку ее. Принес новых книг, отдает, опять целует ручку. И уже так пошло, что Пазинька, отдавая или принимая книжки, наверное знает, что он поцелует ей руку; а, если правду сказать, чуть ли она уже и не стала ожидать того и даже желать…
Однажды, видно в рассеянии, Иван Семенович, вместо беленькой ручки, да поцеловал Пазиньку в розовые губки… и, как молния, исчез… – «Что это такое?.. Что из этого будет?» – через полчаса только могла Пазинька подумать и думала об этом весь день, против воли. Губки ей напоминали о том: они горели, как будто после… нет не ляписа, а как будто после первого поцелуя любви. Помните ли, сударыня, как они горят? Ну вот, так они горели и у Пелагеи Кирилловны.
«Что из этого будет?» – думала весь день Пазинька. А вот что будет. В древности или, как приговаривают наши старики, «еще не за нашей памяти», когда Амуры, Венеры и проч. подобные им были у людей в почтении и им строили храмы, то при храме Венеры, или чистой брачной любви, воздвигаемо было преддверие, посвященное «Надежде». В жертву ей приносили чистый, непорочный поцелуй. Совершившие такую жертву тогда уже могли входить «и в храм любви» для принесения жертвы, требуемой обрядом. В подобном чем‑то это правило дошло и до нас. Если поцелуй первый дан, должно уже приступить к браку или, по крайней мере, условиться насчет его.
Та к поступил и Иван Семенович. Через несколько дней после первого поцелуя, когда полагал, что губки Пазинькины уже перестали гореть, он вызвался Фенне Степановне, озабоченной какими‑то суетами, идти к пруду, где особенно устроено было заведение для молодых утят. Прудок этот обсажен был ветвистыми деревьями, разросшимися до того, что в тени их было так темно и мрачно, что и при ясном солнечном сиянии нельзя было различить предметов. Прудок этот был огорожен, и к воде пущена одна калитка, куда утят выгоняли из воды на ночь. Иван Семенович принял на себя обязанность поверить утят, старых уток, наседок, осмотреть, есть ли у них корм в достатке и т. под. Подобные следствия он, желая облегчить заботы Фенны Степановны, часто принимал на себя и исполнял их со всею точностию и к удовольствию Фенны Степановны.
Иван Семенович пошел. Но посмотрите: не делает ничего, не ревизует, не осматривает; а стоит себе, преклонясь к дереву, и жадно смотрит на калитку. Он знал обычай Пазиньки, что если матери не время осмотреть какую часть по хозяйству, а для осмотра всего были установленные дни и почти часы, то шла сама и исполняла вместо матери. Теперь, увидев, что маменька занялась поверкою и приемом мотков, приносимых сельскими пряхами, она не захотела оставить утят без наблюдения, как следовало в это время дня, а потому, не сказавшись матери, пошла к пруду…
От пруда воротилась скоро, через час с четвертью, весела, жива, проворна, говорлива, но матери не сказала, что она ходила навестить утят. Через полчаса пришел Иван Семенович и отдал полный удовлетворительный отчет о благосостоянии всего утиного общества и получил от Фенны Степановны благодарность. Странное дело, что Иван Семенович, возвратясь из следствия, был как не тот: глаза его горели, голос был мягкий, нежный, и он сам как будто исполнен какой‑то гордости. Пазинька не отлучалась к себе, весь день пробыла со своими, не только говорила, но и шутила с Иваном Семеновичем, чего давно за нею не было, и, чего никогда за нею не было, ударила его по руке, когда он за ужином насыпал перцу в ее тарелку с молочною кашею.
Чего же они обое так развеселились? Еще‑таки Иван Семенович, тот никогда не утихал, только не затрагивал Пазиньки, а теперь так и морит ее со смеху. Она же как вдруг переменилась: из скромной, застенчивой вдруг вышла такая говорунья и хохотунья, что ее и не узнаешь. Отчего же это?
А вот, изволите видеть, отчего. Иван Семенович как пошел оглядеть утят да, пришедши на место, не думал и о старых утках, а стоял, как сказано, у дерева над прудом и быстро внимательно смотрел на калитку. Сия… виноват, эта… нет, нет, извините, оная… Тьфу пропасть! Я так занимаюсь спорами насчет этих слов, что боюсь употребить которое‑нибудь из них, чтобы и не прогневить противников… Итак, грех пополам: калитка отворилась, и из‑за нее мелькнуло белое платьице… Иван Семенович уже близ него, взял это платьице за руку, удержал его, потому что оно хотело вырваться и убежать… Платьице осталось, а Иван Семенович начал говорить… Как он прекрасно, сильно говорил! Без слез нельзя было слушать его трогательных и нежных речей. Жаль только, что никто не слыхал и не знает, что он говорил. Даже и та, которая была в беленьком платьице, а это была не другая кто, как Пазинька, так и она не могла ничего понять из прекрасных его и трогательных речей (да вряд ли сам он понимал что‑либо!). Ей только и слышались слова: «люблю, любить, любя», и она, слушая их целые полчаса, до того наслушалась, что и сама, сначала робко, едва выговаривая, а потом уже очень внятно произносила: «люблю, любить…», а там они оба уже, сладивши дело, заговорили вместе: «люблю, любить, любим, любить…» Более у них ни о чем и помину не было, и, кажется, забыли считать утят, зачем пришли. Эти слова они говорили и стоя, и ходя по дорожке, и когда он целовал, что делал почасту, ручку ее. Потом замолчали оба по той причине, что он ее поцеловал, потом она его, и, наконец, обое вместе поцеловались страстным, долгим поцелуем, и тут она убежала к дому, и Иван Семенович тихо, важно, радостно пошел за нею, и пришли, как сказано, не вместе. Вот отчего они были так веселы после того. Не мудрено. Помните ли, как вы были веселы в тот день… знаете?.. Я живо помню все. И было отчего быть веселу!
На другой день Иван Семенович пришел очень серьезный и так же серьезно просил Кирилла Петровича и Фенну Степановну поговорить с ним особо. Говорили‑говорили, часа два говорили… А Пазинька все это время в ближней комнате то стояла, прислушиваясь, то, теряя силы, садилась, бледная, то вдруг раскраснеется и начнет ходить по комнате, без жалости ломая свои белые ручки. Нередко утирала она и слезки, стараясь скрыть состояние души своей, если позовут ее родители… Она этого нетерпеливо ждала, но об ней никто не вспоминал… Нет, вспоминали‑то очень и даже беспрестанно о ней говорили, но кликать к себе не кликали… Бедненькая!.. А она очень того желала и надеялась.
Часа через два Иван Семенович оставил Шпаков. Вышел же от них совершенно расстроен, смущен, огорчен, одним словом, с крайним отчаянием на лице. Но все еще мог увидеть Пазиньку, подошел к ней, обнял ее и сквозь слезы сказал:
– Друг мой! Родители твои не согласны… У них жестокие сердца… Но нет силы, которая бы нас разлучила… Ты будешь моею!..
И с сими словами поцеловал он ее так, как обыкновенно любовники целуются при расставании надолго…
– Так не успеешь же ты, развратник, в своем злом намерении, – раздался при таком поцелуе любящихся грозный голос раздраженного до чрезвычайности Кирилла Петровича, который вслед за Иваном Семеновичем вышел из «кабинета» и видел все действия и слышал слова его…
– Вон из нашего дома и не смей глаз к нам показывать, когда ты реши… – Тут Кирилл Петрович крепко закашлялся, гнев захватывал дух у него…
– Что это вы с собою, душечка, делаете? – кричала Фенна Степановна мужу. – Берегитесь, чтобы чего не приключилось. У вас же такая слабая натура! Совсем испортите свою комплекцию… Нуте его в болото!..
Кир. Петр.  Да какой он дерзкий! Слышали вы, маточка, как он сказал, что его род ничем не хуже нашего?
Фенна Ст.  А слышали вы, душечка, как он сказал Пазиньке, что у нас жестокие сердца?.. Это значит восставлять детей против родителей! Прекрасно! А пусть докажет, когда и над кем и какую жестокость мы сделали? Хоть сейчас умереть и будь я анафема проклята, когда против кого была жестока.
Кир. Петр.  Да как он смел рассуждать, что богатство ничего не значит и что, хотя он беден, но так же благороден, как и я… Так же!.. Сравнял себя со Шпаками…
Фенна Ст.  Вот вы, душечка, тратитесь и убыточитесь на дело с Тпрунькевичем об этих проклятых гусях; а лучше подайте на него, на этого офицера, жалобу, что он вас обругал…
Кир. Петр.  Дело, дело. Вот приедет мой поверенный, Хвостик‑Джмунтовский, я ему поручу сочинить прошение, как он обругал весь род мой, как при мне, отце, и при тебе, матери, целовал единородную дочь нашу против нашей воли…
Фенна Ст.  И какие греховные слова говорил ей: нет‑де такой силы, чтоб нас разлучили… Ах, он безбожник! А небесные силы куда он девал? У него нет ничего святого, он фармазон!..
Вот какое гонение восстало на Ивана Семеновича от тех людей, которые накануне еще любили его до того, что души в нем не слышали! И все это за то, что осмелился свататься за их дочь. Хорошо бы, если бы Иван Семенович, выслушавши благоразумные возражения Кирилла Петровича, что он беден, а в супружестве нужно равенство состояний, бедность же одного есть язва, вред общественный, будут дети и будет их много. Чем разделятся? Все будут недостаточные, и за это маленькое будут более питать любви к тому лицу из родителей, кто им доставил имение, а другого лица и уважать не будут. Это порча нравственности; что фамилия Ивана Семеновича и род его уже, конечно, ни почему не мог сравняться с фамилиею и родом Шпаков – древним, знаменитым, славным, как свидетельствуют выписки из архива Малороссийской коллегии. Дети, рожденные от такого неравного брака, понесут на себе пятно и унизят, посрамят знаменитость рода Шпаков. Хорошо бы, если бы Иван Семенович, выслушавши все это, неограниченно во всем сознался, извинился бы в своей дерзости и просил бы, забыв проступок, продолжать к нему прежние милости, а то куда! Начал опровергать благоразумные заключения Кирилла Петровича и настоятельно доказывать, что при супружестве не должно смотреть на имущество, что богатство – вздор (экой чудак!), что можно и малым быть довольну, что людей уважают не по богатству, а по внутренним достоинствам (настоящий фармазон). А когда дошло до рода Шпаков и Ивана Семеновича, так он, не обинуясь, сказал, что, может быть, род его важнее всех Шпаков и больше принес пользы… Тут Кирилл Петрович, будучи холерического темперамента, не мог уже выдержать – и кто бы выдержал? – попросил Ивана Семеновича оставить их, «поколе они не пригласят его паки». Конечно, это был отказ от дому, но отказ вежливый, пристойный, и Иван Семенович, хотя и крепко смущенный, но вышел учтиво – и все пошло бы со временем очень хорошо, по‑прежнему, но он встретил Пазиньку, обнял ее, поцеловал и выговорил ужасные слова: «У родителей жестокие сердца» и «нет власти, могущей их разлучить». Идущие же за ним вслед Кирилл Петрович и Фенна Степановна все это видели и слышали!.. Весьма естественно, что Кирилл Петрович и сам по себе пришел в вящее холерическое раздражение, а тут и Фенна Степановна усилила его своими тонкими и справедливыми замечаниями насчет дерзких слов дерзкого Ивана Семеновича. Вот потому‑то и отказали ему навсегда от дому. Бед ный Иван Семенович! Бедная Пелагея Кирилловна!
Кирилл Петрович, как сам свидетельствовал, был холерической комплекции. Это он, как известно, начитал в Брюсовом календаре и, поверив планету, под коею родился, нашел все совершеннейше справедливым. Следовательно, посердясь на Ивана Семеновича несколько часов, а много – день, наконец простил бы его и, взяв с него слово не целоваться более с Пазинькою и не произносить подобных дерзких слов, принял бы его в прежнюю ласку и убедил бы к тому Фенну Степановну. Все это было бы, я знаю, непременно, если бы Иван Семенович замолчал и предоставил бы времени уладить все. Но он не замолчал, не оставил дела, а принялся действовать.
Благоразумные и осторожные родители, проводив Ивана Семеновича, призвали к себе Пазиньку и, не подозревая, чтобы он ей говорил что‑либо о замужестве и не предполагая никак, чтобы они имели свидание у пруда, где водятся утенки, не расспрашивали ее ни о чем, а только строго запретили, чтобы она уклонялась от всякой встречи с Иваном Семеновичем, не слушала бы слов его, если бы он паче чаяния вздумал говорить о чем.
– А целоваться – и сохрани тебя Бог! – промолвила Фенна Степановна. – Иное дело – против твоей воли, как поцеловал тебя Иван Семенович: тут ты не властна. Это было и со мною. Я еще была в девках, проходили через наше село легкоконцы, и к батиньке собралось офицеров тьма‑тьмущая. Я боялась к ним и глаза показать. Сижу в своей горнице, как вот и вошел ко мне один офицер и говорит: «Ах, какая хорошенькая барышня! Поцелуй‑де меня». Я чтобы отвернуться от него, а он меня и поцеловал, да раза три, и все насильно, да и пошел от меня «негляже». И кто он такой, я и по сей день не знаю, только помню, что очень красивый был…
– Какие вы, маточка, нелепости рассказываете, да еще при дочери, – сказал хмурящийся Кирилл Петрович.
– А что же, душечка, что правда, то правда. Я это в наставление ей пересказываю. Иное дело насильно, а другое дело целоваться по согласию. Я ей это строжайше запрещаю.
– Не поцелуи и свидания только, – заметил Кирилл Петрович, – но опасна и всякая переписка и пересылка. Подтвердите ей и вы, маточка, да и сами прилежно присматривайте, чтоб не было какого шпионства, подобно как в армии христиносов. Это ужас, что там делается. Если бы не предатели, давно бы уже ни одного карлиста не осталось. Я вам, маточка, расскажу один пример. Когда христиносы…
– Да полно, душечка, с вашими мериносами… или как они у вас!.. Я вам, Кирилл Петрович, не наудивляюсь: человек вы с таким умом, а всегда говорите нелепости. Что нам нужды до чужого государства, которое, я думаю, на краю света и в котором, наверное, нам никогда и быть не достанется. Да пусть они хоть все перережутся! Нам своя беда ближе. Лишь бы любовного свидания не было, а за переписку я не боюсь. Хорошо я сделала, что исхитила Пазиньку из разврата, взяла из дому Опецковских; так она не только писать, да и читать, что умела, верно, позабыла. По мне.
Пазинька внимательно слушала рассуждения матери своей, а думала свое. Она очень хорошо читала, и даже рукописное, привыкши разбирать четкую руку Ивана Семеновича, когда он ей переписывал какие стишки. А если ей нравилась в книге какая песенка, любовные изъяснения, так она выписывала их к себе, сначала удивительно безобразными буквами, а далее‑далее, занимаясь беспрестанно и подражая почерку Ивана Семеновича, начала писать уже так, что, хотя и с трудом, но разобрать написанное ею можно было.
Итак, слушая родительские наставления и следуя совету сердца своего, в первый раз любящего и уже испытывающего жестокие гонения, Пазинька поставила себе правилом: не отыскивать Ивана Семеновича, а если он встретит ее сам, она не виновата. При таком случае самой не целовать его, а если он поцелует, она не виновата, так маменька рассудила. О переписке же, как не было решительного запрещения, то Пазинька предоставила это обстоятельствам и случаю, который вскоре и открылся.
Пришедши к себе в комнату, она очень грустила, что не скоро, а может, и никогда не увидит Ивана Семеновича. Она поплакала, потом оторвала от одного письма, к отцу ее писанного, чистые пол‑листочка, за неимением карандаша, начертила булавкою две линейки, приискала выкинутые из отцовского кабинета порченые перья и начала писать по линейкам следующее:

«Ваня мой! Я все плачу, а все видеть вас хочу. Как бы нам увидеться? А то я умру!»

И без трех клякс на этих двух строчках трудно было всякому прочесть их от множества ошибок, недописок, неправильного переноса слов, но Иван Семенович прочел их. Как же он получил это любовное послание? Самым обыкновенным образом.
Пазинька, хотя и крепко измучилась, уладивши написать эти две строки, но придумала средство доставить их по принадлежности. Призвала свою Дуняшу и чистосердечно открыла ей свои мучения и необходимость доставить эту записку милому Ване.
– Отдавши записку секретно, – так приказывала невинная и неопытная Пазинька, – чтоб ни батенька, ни маменька и никто не видели, скажи ему, чтоб через тебя сказал, жив ли он еще, так же ли плачет, как и я, и как думает со мною увидеться? Пусть на словах все скажет, а не пишет; я писаного не разберу, и попадется кому, так беда. Услужи мне в этом, Дуняша, и посекретничай. Я, вышедши замуж за моего Ваню, возьму тебя с собою и выдам замуж за славного жениха.
Дуняша, обольщенная такою лестною наградою, и почитая, что она уже непременно будет за подмеченным ею унтер‑офицером Плескачевым, красивее коего она во всей роте не находила, поспешила услужить барышне своей и, взяв от нее любовную цидулочку, пошла через сад с тем, чтобы, выйдя из сада, перейти плотину и там, за рекою, у квартирующих солдат допроситься пана‑капитана и вручить ему послание.
Надобно сказать, что у Кирилла Петровича близ дому находился сад или, лучше сказать, фруктовый лес. В нем напичкано было деревьев лучших сортов и разных наименований: яблок, груш, слив, черешен, вишен, смородины, агрусу (крыжовника), малины и всего прочего. Этот сад был на семи десятинах. Кроме деревьев с плодами в нем было несколько прудов, где содержалась отличная рыба на случай пиршеств или приездов отличных гостей в постные дни. На других прудах пребывали гуси и утки, как уже об одном таком пруде нам известно по встрече Пазиньки с Иваном Семеновичем. В саду этом не было ни аллей, ни куртин, ни гротов, ни беседок, а только протоптаны были узенькие дорожки от главного входа в сад к реке прачками, к прудам птичницами, к бане, к голубятне и к некоторым развесистым яблоням, в тени коих были простые некрашеные скамейки и без спинок. На этих скамейках, изгнанный поломойками из дому, Кирилл Петрович каждую субботу решал судьбу Испании, проклиная карлистов, когда начитывал в газетах торжество их.
Через этот‑то сад пробиралася Дуняша, как вдруг столкнулась с Иваном Семеновичем, в мрачных мыслях бродившим по многочисленным дорожкам, протоптанным в разных направлениях. Он, бедненький, загоревался у себя в квартире так же, как и Пазинька в доме, и пошел в господский сад бродить, ожидая, не встретится ли с ним кто, могущий передать Пазиньке о страданиях его… Как вот Дуняша, к отраде его, вручила ему письмо барышни своей.
Кроме врученного письма Дуняша со всею точностью передала все вопросы Пазинькины:
– Живы ли вы? Плачете ли по барышне, как они по вас? И как вы думаете с ними увидеться? Только не пишите ничего, а все мне перескажите, а я барышне передам.
Иван Семенович и начал поручать Дуняше свои горести, печали и предлагал Пазиньке средство, как вечером, незаметно ни от кого, пробраться в сад, где он «уверит ее в сильнейшей страсти своей, лютом отчаянии и поговорит о средствах к преодолению всех горестей…»
– Не донесу всего, ей‑богу, не донесу! – прервала его Дуняша. – Вы мне такого наговорили, что я и в пять год не расскажу.
– Что же мне делать? – вскрикнул Иван Семенович.
– Как себе знаете, так и делайте, а я не могу всего пересказать, – сказала Дуняша и хотела уже возвратиться домой.
– Постой же и выслушай внимательно, хоть это и перескажи барышне, что я к ней все напишу обстоятельно и завтра пришлю рано письмо. А ты ожидай моего денщика здесь.
– Вот это понимаю и перескажу барышне, а завтра, как солнце взойдет, так и присылайте письмо: я здесь, под этою яблонею, буду ожидать.
С тем они расстались, и посланница пересказала подробно о всех условиях с Иваном Семеновичем.
– Смотри же, Дуняша, не проспи! – сказала Пазинька и отворотилась к стенке, не с тем, чтобы спать, а погоревать и поплакать всю ночь, что и исполнила во всей точности. Бедняжечка!
Не во сне провел и Иван Семенович эту ночь! Нет, он также вовсе не спал, а приготовлял письмо к своей возлюбленной. Сперва надобно было письмо сочинить так, чтобы она поняла его, а потом и переписать, чтобы она прочла его свободно. Много было трудов Ивану Семеновичу, но он достиг своей цели и окончил письмо гораздо уже по восхождении солнца.
У Ивана Семеновича в числе денщиков был один, по прозванию Шельменко. В казенном селении, быв умнее всех и грамотен, он добился до того, что попал в волостные писари. Тут‑то он показал все свои способности! Не было хитрее его на все пронырства и лукавства. Все заседатели земского суда в делах важных относились к нему за советами и руководством, и Шельменко так вел дела, что все оканчивалось чисто и гладко. Мужики, которые побогаче, кряхтели, уплачивая раза по четыре одни и те же подати, но Шельменко уверял, что так должно быть: пришло предписание от начальства о сборе на новый предмет, и потому донять столько‑то и столько‑то, причем читал бумагу, им же составленную, и все, веря ему, платили безоговорочно. Бедных же в этом случае оставлял в покое и везде по денежным взысканиям отговаривал и отклонял их от платежа, доказывая полученными предписаниями или высчитывая на счетах, так, например: «Вот с тебя (богатого) следовало бы получить три рубля, но ты уже уплатил два рубля, то вот и положим к трем рублям два, вот и выходит пять. Так ли?»
– Так, пан писарь… Да только что‑то много…
– Конечно, много, я сам вижу, а заплатить надобно. Отсчитывай же деньги скорее, у меня нужнейшие дела есть.
И бедный мужичок, кряхтя и почесывая затылок, платил деньги по назначению Шельменко, не переставая удивляться, отчего так много пришлось ему платить.
И как он бедных не обсчитывал в деньгах, то они любили его и верили расчетам его по другим предметам: а оттого на починку мостов, гатей, дорог и на все общественные работы выходили одни бедные, а богатые, занимаясь своими делами, хвалили способности Шельменко в расчислении и лучшего писаря не желали.
Шельменко умел изо всего извлекать свои выгоды: редкий день, чтобы он не содрал чего с ищущих правосудия в волостном правлении. Когда же выходил «застой», как он говорил, и ссорящихся и спорящих не было, тут он тонким образом вовлекал в ссоры и споры, часто за безделицу, и привлекал их к своему суду, брал с них, что хотел, и заставлял голову решить дело по своему желанию. Доходили жалобы на него и в земский суд, но там были все его рука, и потому он же получал от жаловавшегося на него за бесчестье и убытки по своему назначению.
Как уже ни был богат, но хотел еще более приобресть. Открылся рекрутский набор. Он схватил одного сына у богатой матери и поспешил отвезти его в город для отдачи. Представленный в рекруты был Никифор. Он велел ему называться «Никитою», уверяя, что это одно и то же имя и проч. Все так подделал и представил его в последние дни набора, зная, что тут не так прилежно рассматривают, поспешая, чтобы набор к сроку кончить. В поданной им в присутствие бумаге бедный Никифор был написан из большой сказки, где все отмечены переселившимися на Кавказ. Но он все это подчистил и так заправил, что бедный малый чуть было не поступил на службу, как явившаяся тут же мать его решительно и ясно открыла все плутни Шельменко, и ему за все его злоупотребления в то же время забрили лоб, несмотря на все его извороты и наклепанные на себя болезни.
Поступив на службу, Шельменко хотел и тут хитрить: прикинулся пошлым дураком, не понимающим ничего; не знал, куда руки девать; не понимал правой и левой стороны. Его учили, штрафовали, но он все переносил терпеливо, полагая, что потеряют с ним терпение и его отпустят совсем домой. В самом деле, с ним потеряли всякое терпение и в полку почитали его глупым, дураком: так удачно умел он притвориться. Как же был весьма непоказной наружности, то его и выписали в денщики. Тут‑то он поступил к капитану Скворцову, нашему Ивану Семеновичу.
Иван Семенович скоро разгадал его и употреблял в разные дела по способности. В теперешнем горестном положении своем он решился сделать Шельменко доверенною особою, открыть ему все и потребовать его содействия. На сей конец он, окончив письмо к Пазиньке, призвал к себе Шельменко и имел с ним разговор.
И. С.  Скажи ты мне, Шельменко, по всей справедливости: бывал ли ты влюблен?
Шельменко  (при уродливой наружности, вытянувшись неловко перед капитаном, приняв на себя глупый вид, между тем со всем вниманием смотрит ему в глаза, чтобы понять, с каким намерением спрашивают его. (Черта малороссиянина)).  Чтобы‑то, будучи как, ваше благо родие?
Разбогатевший или поступивший на должность малороссиянин начинает важничать, говорит отборными словами и некоторые слова в особенности, им избранные: будучи, примером сказать, выходит, стало быть, и т. д., употребляет беспрестанно, к делу и напротив, и всегда произносит их протяжно, нараспев. Шельменко, быв еще писарем, важничал и принял слова: «будучи» и «стало быть».
И. С.  Ну, любил ли ты кого‑нибудь?
Шельм.  Ох, ваше благородие! Будучи, некуда греха девать. Любил и, стало быть, еще и теперь крепко люблю!
И. С.  Это для меня новость. Кого же ты любил и как? Верно, до солдатства еще?
Шельм.  И до солдатства, и, будучи в солдатстве, любил, люблю и буду повек любить!
И. С.  Скажи же мне, кого ты так страстно любишь?
Шельм.  Деньги, ваше благородие! Будучи, их‑то люблю страшно!
И. С.  Скот и больше ничего.
Шельм.  Так‑таки скот, ваше благородие! Ей, истинно сказали, стало быть, скот, именно скот, и сам вижу.
И. С.  Дурак! Любил ли ты какую девушку?
Шельм.  А чтоб они, будучи, не дождали, чтоб их христианский род любил!
И. С.  Почему же?
Шельм.  Убыточно их любить, ваше благородие! Хоть их как хочешь, будучи, люби, а она все требует, стало быть, подарков. Оттого‑то я всегда удалялся от них.
И. С.  Нечего же с тобою и говорить: ты ничего не понимаешь. Пошли ко мне Усачева, тот лучше сделает, что я прикажу.
Шельм.  Помилуйте, ваше благородие! Зачем же я, будучи, не сделаю! Я все сделаю в десять раз лучше Усачева. Прикажите мне, стало быть, что нужно.
И. С.  То‑то же, Шельменко, смотри, услужи мне в этом деле. Ты и не ожидаешь, как я тебя награжу: засыплю деньгами твоими любезными.
Шельм.  И отставка будет, ваше благородие?
И. С.  Само по себе. Это прежде всего.
Шельм.  Когда так, извольте, будучи, приказывать, ваше благородие! На дно моря пойду, в огонь полезу, а все исполню по приказу.
И. С.  Ну, вот видишь что. Я люблю дочь здешнего помещика. Видал ли ты ее?
Шельм.  Как уже, будучи, не видать? Что за красавица! Волосы как смоль, толстенькая, стало быть, плотненькая…
И. С.  Врешь, она блондинка.
Шельм.  Имени ее не знаю, впервое от вас, будучи, слышу, но нам не до имени ее дело, а до ее черных глаз…
И. С.  Еще не до нее и не до глаз ее, а вот это письмо неси и в господском саду найдешь ее девушку, она дожидает тебя, отдай ей только это письмо и спроси, когда за ответом приходить.
Шельм.  Слушаю, ваше благородие! Счастливо оставаться.
Причем он хотел оборотиться по‑солдатски, запнулся, споткнулся, пошатнулся и чуть не упал. «А что мне эта служба!» – проговорил он.
И. С.  Видишь ли? Примета дурная. Смотри, действуй осторожно. Не отдай кому письма без толку, слышишь?
Шельм.  Рады стараться, ваше благородие. Действовать буду, будучи, осторожно и, стало быть, исполню все.
И. С.  Исправно отдашь письмо – три вины твои оставлю без наказания; а если что испортишь – палки. Ты знаешь меня.
Шельм.  (запрятывая письмецо) . Рады стараться, ваше благородие!
Обернулся уже осторожно и помаршировал из комнаты, по обычаю, с правой ноги.
«Палки! А все палки! – так рассуждал Шельменко сам с собою, идучи к саду Кирилла Петровича. – Думал ли ты, пан Шельменко, когда был волостным писарем – не теперь вспомнить! – думал ли ты, чтобы кто тебе посулил палок? Тогда вся волость у меня трепетала и я всех рассылал, куда хотел, и не только грозил, но и наказывал кого и как хотел. Теперь сам разноси инструкции и приказы по другим волостям… Не послушай же, не отнеси или отдай не в те руки, куда следует, то уже капитан не сбрешет, отпустит сот несколько палок… Я знаю его!.. Вот точно такая беда и с этим проклятым письмом: не отдай – от капитана верные палки, отдай же, да тебя на деле схватят – так тут помещик, даром, что он пан Шпак, и настоящий‑таки шпак, а так угостит, что ну! Тотчас заедет в Харьковскую губернию (указывает на правую щеку) да в Рождественский уезд (указывает на левую и, сняв фуражку, схватывает себя за волосы, приговаривая), а оттуда в волостное правление да в нижний земский суд (нагибает себя к земле и показывает, как будут бить его), да как начнет угощать толчениками, буханцами и т. п. лакомствами, так будешь помнить его, и это письмо, и барышню, кажется, по имени „Блондина“. Всех их скоро забудешь!.. Бедный, бедный Шельменко!.. Что же мне мешает и тут так же действовать, как капитан называет, как я действовал в волости? Буду стараться письмо отдать осторожно и не выдам капитана. Поймает же меня пан Шпак – тут я всю беду сведу на капитана и расскажу, как он мне пригрозил и послал с письмом. Я человек служивый, отговариваться не смею. Вот Шпак, приняв от меня письмо, подарит что‑нибудь! Так и нужды нет: если с одной стороны будут палки, а с другой были бы деньги, то мы рады стараться, ваше благородие!»
В таких размышлениях и предположениях вошел он в сад Кирилла Петровича, но тут уже обстоятельства изменились. Это был день субботний, день мытья полов во всем доме Шпаков, и потому вся женская дворня приготовляла ведра, судки, воду и все, что нужно для мытья, и сзывались все женщины и девки в одно место для принятия от Фенны Степановны приказаний, кому какую комнату мыть. Собирались все, кроме Дуняши. Искали и отыскали ее в саду и привели для работы. Потому‑то Шельменко, войдя в сад, как ни искал, но не встречал девки, которой велено было отдать письмо.
Пробираясь по излучистым дорожкам сада, Шельменко дошел уже до самого дома, все не встречая никого, как вдруг попадается ему Мотря.
Эта Мотря взята была Фенною Степановною во двор лет четырнадцати и, по замеченной в ней расторопности, сметливости, усердию к господскому добру, научена всему, что только знала Фенна Степановна. Когда Мотря пережила за двадцать лет и в ней замечалось более и более достоинств, желаемых барынею, то ей отданы были все ключи от всех кладовых и все хозяйство Фенны Степановны поступило в полное ее ведение. Она была отличная хозяйка: если и сама Фенна Степановна приказывала отпустить для стола два фунта масла, то она отпускала только один и доказывала барыне, что очень достаточно будет. Кирилл же Петрович и не думай приказать отпустить кому или подать даже и себе чего. Она смело отвечала ему:
– Помилуйте, у нас этого нет, хотя и есть немножко, так я держу для барыни.
И уже ни за что не выдаст чего лучшего, хотя бы и сама барыня приказывала. Один ответ у нее был:
– Хорошо вам раздавать или тратить; а не станет, где возьмем?
А очень часто, скупясь раздать что из кладовой, увидевши согнившим, выкидывала вон тихонько, чтобы и барыня не видела. Беда ей была, когда наезжали гости и должно было подавать и сего и того. Она даже плакала, когда не могла изворотиться, чтобы не отпустить чего‑нибудь. Особливо при разливке чаю и кофе и подаче сахарного варения, вещей, стоящих значительных денег, она уже выходила из себя. Кроме того, чудесная была смотрительница за работами девок и всегда задавала уроки вдвое против того, что приказала барыня. Все в доме улягутся, а она все собирает оставленные корки хлеба, огарки сальные, недопитый квас; все приберет, спрячет и тогда уже идет к Фенне Степановне, окончившей молитвы на сон грядущий, отдает отчет за прошедший день, принимает приказания на завтра, рассказывает все происшествия, случившиеся во дворе: кто с кем бранился, кто что разбил, украл, говорил и проч., и проч. Когда уже Фенна Степановна при всяком отдыхе Мотри переставала издавать свое: «ну!», тут Мотря догадывалася, что барыня уже започивала, выходила от нее и сама ложилась. Но вставала всегда прежде всех, будила и заставляла приниматься за свои дела. Редкая, золотая женщина! На сто верст кругом все ключницы брали с нее пример.
Как ни любила Мотря Ивана Семеновича за то, что он не прихотничал, кушал, что ни подадут, и от лакомств, предлагаемых ему Фенною Степановною, всегда отказывался; когда оставалось на тарелках варенье после гостей, он приносил это к Мотре и вместе с нею выкладывал назад в банки. При недосугах Мотри сам за нее ходил в кладовую и выдавал повару масла еще меньше, нежели бы она отпустила, и много таких похвальных качеств видела в нем Мотря. Но когда отказали ему в Пазиньке, она очень одобряла такую решимость господ своих.
– Что нам с него, барыня? – говорила она. – На рубль амбиции, а на грош амуниции. Только что золотые подсолнечники на плечах отдуваются, а карманы приплющены, как досточки. Нам надобно такого зятя, который бы к нам привозил, а не от нас вывозил.
В это утро Мотря, не имея кого надежного послать в сад для собрания упавших сырых и вовсе незрелых яблок для пирожков, кои очень жаловал Кирилл Петрович, вышла сама подбирать, и тут‑то нашел ее Шельменко.
Не зная, чьей стороны она держится, он расположился действовать осторожно, и потому, подступя к ней, поклонился со всею ловкостию и после первых приветствий в пожелании доброго дня и по выслушании «взаимно и вам также» он повел атаку.
Шельм.  (посматривая на Мотрю, подбирающую с земли яблочки).  Какие вы полненькие!.. Какие вы полновидные!.. Какие стройные да какие проворные!
Мотря  (без внимания к нему, продолжает свое) . Такую меня Бог создал.
Шельм.  Знаете что? Я вас, будучи, крепко полюбил…
Мотря.  Какое же мне до того дело?
Шельм.  Как какое? Я вас, стало быть, так крепко полюбил, что в день, будучи, не сплю, а в ночь ничего не ем и все даже на стену дерусь, а вас, будучи, вспоминаю.
Мотря.  Деритесь вы себе куда хотите, мне нужды мало.
Шельм.  Как нужды мало! Будучи, полюбите и вы меня также.
Мотря.  Полюбить не долго, да какой из этого толк будет?
Шельм.  А такой толк, что, будучи, мы себе, стало быть, одружимся.
Мотря.  Боже меня сохрани, чтобы я за солдата свою голову утопила!
Шельм.  Какой я, стало быть, солдат? Был когда‑то, будучи, солдатом, но как себе такой храбрый, что только завижу турка, то так его и срубаю, так за то меня и пожаловали чином денщика, и уже я из простых вышел, а уже я, будучи, капитанский денщик.
Мотря.  Так вы уже и благородные?
Шельм.  (с равнодушною важностию) . Эге!
Мотря.  И жена ваша, по вас, станет благородная?
Шельм.  Вот‑таки точнехонько, как и я. Чего доброго, может, будучи, дослужуся и до генеральского денщика. Гм! У нас так.
Как бес‑искуситель, Шельменко льстивыми своими рассказами возбудил в Мотре тщеславие до того, что она, забыв свое долговременное девическое состояние, полную доверенность к себе Фенны Степановны и неограниченную власть свою над дворней господ своих, не читав никогда табели о рангах и не слыхав, в каком классе денщики офицерские и генеральские, поверила льстивым уверениям искусителя Шельменко, допустила в себе зародиться желанию стать благородною, а потому, оставя собирать яблоки, начала осматривать жениха со всем вниманием и спросила с удивлением:
– Дослужитесь до генеральского?.. Когда так, то хотя вы и очень нехороши собою, пыкаты, мордаты и пузо у вас нелюдское, но нужды нет, я, хоть и несчастлива буду с вами, но пойду за вас, чтоб стать благородною. Когда же вы пришлете старост сватать меня?
Шельм.  Знаете что? Будучи, иногда паны ваши вас не отдадут за меня, так мы прежде так сделаем, чтоб мой капитан, стало быть, на вашей барышне женился.
Мотря.  Мои господа ни за что на свете не отдадут ее за него. Он гольтепа, бедный.
Шельм.  Так мы, будучи, так смастерим, чтоб они, стало быть, одружились. Ее не отдают, так мы хотим ее украсть, а вы нам, будучи, помогайте. Вот письмецо от моего капитана к вашей, будучи, барышне; отдайте его секретненько, тут все написано.
– А чтоб вы не дождали с вашим капитаном, чтоб я вам помогала против моей барыни… – вскричала Мотря, увидев, что искание руки ее был только предлог, чтобы через нее действовать ко вреду Фенны Степановны.
На беду Шельменко, в самое это время Кирилл Петрович, как это была суббота, поломойками был выгнан из своего кабинета и, схватив «Московские ведомости», ушел в сад и явился у самой той яблони, где Шельменко льстиво изъяснялся в любви Мотре, сел на скамейку и расположился читать о подвигах христиносов.
Увидев барина, Мотря пришла в большое замешательство, опасаясь, что он заметил ее, скромную до сего и целомудренную Мотрю, гнавшую и иско ренявшую самый призрак разврата, увидит в тени, под яблонею, с молодым денщиком. Что подумает барин про нее и даже барыня, когда узнает? И так она решилась лучше притаиться под деревом, пока уйдет барин домой, а Шельменко начала махать рукой, чтоб он удалился.
Шельменко был в большой беде. Выйти из‑под яблони ему невозможно было: Кирилл Петрович увидит, наверное схватит, и сбудутся тогда все его опасения. Не придумывая, как бы выпутаться из беды, почесал затылок и не выдержал, проговорил: «Вот теперь, жучку, попался пану в ручку».
Мотря  (сколько можно тише) . Да убирайтесь себе к черту с вашим сватовством, пропадайте и с вашею любовью. Пролезайте через кусты, чтоб барин не увидел…
Но этого уже нельзя было сделать. Кирилл Петрович, услышав легкий шум в гуще дерев, подумал, что кто‑нибудь пришел красть яблоки, и, желая прекращением такого зла угодить Фенне Степановне, потому что эта часть принадлежала к ее хозяйству, о ставя сражающихся христиносов, по спешил на шум и, открыв скрывающихся, вскричал: «А чего это вы забрались сюда? Что это значит? Не куры ли какие, а?»
Шельм.  Да так‑таки, точно так. Знаете? Будучи, наша курочка, стало быть, вон там, так я, будучи, спрашивал… не можно ли ее… будучи… стало быть…
Кир. Петр.  Я тебе дам курочку! Живого тебя не выпущу. Ты, Мотря, зачем здесь? Это любовные шашни? А?
Шельм.  Да она… знаете?.. Она тут со мною… будучи… так…
Кир. Петр.  Я не тебя спрашиваю, с тобою разделаюсь после. Ты, Мотря, зачем здесь? Говори мне всю правду.
Мотря.  У меня нет никакой правды ни неправды, я вся перед вами. Я собирала упавшие зеленые яблоки вам же на пирожки, а он и пришел, и уговаривал меня, чтобы я помогала капитану взять барышню за себя, а подчас и увезти ее. Вот и письмо отдал барышне.
Кир. Петр.  А ты и взяла?
Мотря.  Взяла, чтоб вам отдать. Вы знаете меня.
Кир. Петр.  Хорошо. Подай сюда письмо. А ты, бездельник, что теперь скажешь?
Шельм.  Я за тем, будучи, и пришел сюда, чтоб всю правду сказать вам, ваше благородие.
Кир. Петр.  Во‑первых, не смей меня величать ваше благородие! Я хоть и прапорщик в отставке, но я сын бунчукового товарища, а этот чин равняется с чином коллежского асессора, а тот с чином сухопутного майора. Так видишь ли, что меня нельзя равнять с благородными?
Шельм.  Я, будучи, только увидел вас, то и сам это же подумал. Куда вам до благородных, ваше высокоблагородие!
Кир. Петр.  То‑то же. Сейчас открой мне всю правду. Видишь ли, ты в моих руках. Мотря, поклич сюда конюхов.
Шельм.  Да зачем их беспокоить, ваше высокоблагородие! Им, будучи, некогда. Я и вам все расскажу. Пускай и Мотря идет пирожки готовить.
Кир. Петр.  Хорошо! Мотря, поди расскажи все барыне, а я и сам скоро прийду к ним. (Пробежав письмо, а между тем Шельменко расположил в уме роль свою.)  Ах, он бездельник!.. Ну, говори ты; что‑то ты скажешь?
Шельм.  Мне, будучи, не долго рассказать, потому что я правду расскажу. Вот что я, в<аше> в<ысокоблагородие>, расскажу. Как меня взяли… стало быть, как я пошел охотою в солдаты, вот уже будет семь лет… Нет, брешу, это было в Филипповку, в тот год…
Кир. Петр.  Да что ты мне путаешь? Говори, зачем ты здесь?
Шельм.  С ротою, ваше высокоблагородие, капитан мой пришел с ротою, так и я, будучи, при капитане…
Кир. Петр.  Да не то! Я знаю, что вас нелегкая принесла сюда на мое мучение. Но зачем ты здесь в саду?
Шельм.  Э! В саду? Так вам это желается знать? Извольте. А как я в службу, будучи, вступил, этого не хотите слушать?
Кир. Петр.  Пропадай твоя голова! Мне это не нужно. Ты скажи мне, как ты смел войти в мой сад и приносить письмо к моей дочери.
Шельм.  Эх! Ваше высокоблагородие! Что бы вы делали, как бы, будучи, не я, Шельменко, пошел с этим письмом? Капитан уже посылал Усачева, а тот, я знаю, не только письмо отдал бы сам в руки барышне, да и ее увел бы к капитану, да не только ее, и самую барыню украл бы у вас. Это черт, а не человек! Вот я вижу, что вам готовится беда, жаль мне стало вас… (Всплакнул немного… будто плачет.) 
Кир. Петр.  Чего же тебе так жаль стало?
Шельм.  Помилуйте! Как не жалеть, будучи, такого доброго барина? Я, ваше ваше высокоблагородие, так вас, будучи, полюбил, что готов за вас и на смерть, и на муку!
Кир. Петр.  Спасибо тебе, добрый Шельменко! Вот тебе на первый случай поцелуй руку мою, а будешь больше служить, я больше награжу.
Шельм.  (целуя руку) . Мне и это великая награда!
Кир. Петр.  Ну, рассказывай далее.
Шельм.  Вот я, чтоб лучше, будучи, вам услужить, вызвался сам отнести. Рассказал капитану, что у меня все знакомые во дворе и что я так и сяк поступлю и письмо отдам. А капитан, как дуралей, будучи, развесил уши и слушает, словно вот как теперь вы, и верит всему.
Кир. Петр.  То у ж подлинно дуралей! А тебе проводить дураков и не впервые.
Шельм.  Ого! Лишь бы попался. Иногда, вот как и теперь, будучи, брешу без милости, а тот дуралей, что слушает, вот как и вы, всему верит да еще и хохочет.
Кир. Петр.  (хохочет от чистого сердца) . Ну, далее что?
Шельм.  И далее все, будучи, слушает, верит и хохочет. Да, про письмо? Так вот, я и получил письмо и хотел прямо нести к вам, да повстречался с Мотрею. Она мне, будучи, и скажи, что вам некогда и вызвалась сама письмо отдать. Я же, чтоб, стало быть, еще больше привлечь на свою сторону, так я тут, знаете?.. Известно, наше молодецкое дело, как обыкновенно служивый… ну… тее‑то…
Кир. Петр.  Понимаю, понимаю! Я и сам служил и молод был. Ай, да молодец, Шельменко!
Шельм.  Вот и хорошо, что вам только намекни, а вы, будучи, и понимаете. И как только что… стало быть, а вы тут и вошли.
Кир. Петр.  Хорошо же. Теперь ты скажешь капитану, что письмо отдал самой барышне…
Шельм.  Да уж меня, ваше высокоблагородие, не учите, как людей одуривать… Я… будучи, такого ему нагорожу, а он все выслушает, поверит и станет благодарить, вот как и вы.
Кир. Петр.  Как же, как же. Я тебе очень благодарен.
Шельм.  (вытянувшись) . Прощения просим, ваше высокоблагородие!
Кир. Петр.  Прощай, любезный Шельменко! Когда новое что узнаешь, приходи прямо ко мне и расскажи. Я особенно буду тебя благодарить.
Шельм.  Рады стараться, ваше высокоблагородие!.. Не извольте сомневаться во мне и людям прикажите не трогать меня. Я здесь часто буду бродить и хочу заманить сюда капитана. Как он, будучи, придет сюда, а я вам подам знак, стану кашлять громко, а вы и выйдете к нему и тут выговорите ему, устыдите его…
Кир. Петр.  Я его устыжу по‑своему. Я проучу его восставлять дочь против родителей! Я ему все припомню тогда!
Шельм.  Как знаете, так и сделаете. На то воля вашего высокоблагородия.
Уладивши все дело, Шельменко пошел к капитану, придумывая дорогою, как бы отолгаться и у него.
Кирилл Петрович, успокоенный мудрым своим распоряжением к отвращению всех злонамеренных действий Ивана Семеновича и обольщенный обещаниями Шельменко, принялся дочитывать оставленную им газетную статью и потом пошел к Фенне Степановне, но, идучи дорогою, придумал «позабавить ее маленькою аллегорией», как он выражался.
Кир. Петр.  (войдя в комнату Фенны Ст.).  Знаете ли, маточка, что я придумал? И кажется, оно будет хорошо!
Фенна Ст.  (считает в простом мотке нитки вполголоса) . Шестнадцать, семнадцать… (Мужу громко.)  А что вы, душечка, придумали? Уж, конечно, будет хорошо, когда это вы своею головою придумали… (Тихо.)  Восемнадцать, девятнадцать… (Мужу.)  Скажите же, что такое?
Кир. Петр.  А вот такое. Я думал о нашем Иване Семеновиче. Мне жаль его: он от глупости влюбился в Пазиньку и с бухты‑барахты, не рассчитав невозможностей и не видя различия между собою и нами, решился свататься. Конечно, мы отказали ему, как и следовало, но кто знает, чего не знает? Может быть, он теперь и сам раскаивается в своей дерзости, желал бы поправить дело да не знает, как приступить, потому что мы отказали ему от дому. Так не послать ли пригласить его, выговорить ему порядочно и, запретив, чтоб уже не смел любить Пазиньки, оставить его у нас на прежней ноге?
Фенна Ст.  Тридцать девять, тридцать десять, сорок. Вот же вы прекрасно выдумали и никогда еще так умно не рассуждали. Я и сама без него как без рук. Он мне много помогал. Теперь водку перепускаю без него, некому за штофами смотреть, уже Ваську колченогую посадила… Сорок один, сорок два…
Кир. Петр.  А Мотря была у вас?
Фенна Ст.  Приходила с какими‑то рассказами, но не до них теперь. Много баб сошлось с мотками, поручила уже ей принимать: сама, ей‑богу, не управлюсь… Пусть же ввечеру расскажет, что там такое она подметила. Пошлите же, душечка, за Иваном Семеновичем, мне он очень нужен. Скажите ему, что когда он кается…
Кир. Петр.  (показывая письмо) . А прочитайте‑ка, вот он как кается!
Фенна Ст.  Вы же знаете, душечка, что я не умею скорописи. Прочитайте мне. Когда же очень жалко, то, не читавши, расскажите, а то при жалком я тотчас расплачусь.
Кир. Петр.  (в гневе) . Вот как жалко! Тут он пишет, что у нас жестокие сердца…
Фенна Ст.  (оставляет свой счет, вскрикивает) . У нас? Сердца?
Кир. Петр.  Что дочь не обязана слушать родителей, когда противное предлагает ей сердце.
Фенна Ст.  Противное сердце? У нас?
Кир. Петр.  И что з таком положении она должна с ним бежать.
Фенна Ст.  С положением? Бежать?
Кир. Петр.  И это письмо писано к Пазиньке.
Фенна Ст.  (вскрикнув громко) . К Пазиньке?! (Работа выпадает у нее из рук, и она, всплеснув руками, стоит в оцепенении.) 
Кир. Петр.  Да, к Пазиньке, нашей единородной дочери. Тут он назначает время и место, куда она должна выйти, а он подъедет и увезет.
Фенна Ст.  Увезет?! Ох, Мати Божия! И Пазинька согласна? А может, и уехала?
Кир. Петр.  Куда ей уехать? Я перехватил письмо, и она не знает про него. Теперь бы только наблюдайте за всяким шагом дочери, а капитан у меня в руках; что захочу, то с ним и сделаю.
Фенна Ст.  Знаете, душечка, что? Зазовите его, под видом ласки, к себе, да тут так его отпотчуйте, чтоб не только о дочери, но и о последней кухарке нашей не думал.
Кир. Петр.  Нет, это нехорошо. Он будет жаловаться.
Фенна Ст.  А вы отговоритесь своею холерическою комплекциею. Но как же вы себе хотите, а взыскать на ком‑нибудь надобно. Дайте мне волю над Пазинькою. Я ее так доведу, что она и через сорок лет не влюбится ни в кого.
Кир. Петр.  И это не годится. Чем бедное дитя виновато, что в нее влюбляются? А тут, чтобы истребить это зло, надо тонко поминистровать. Не говорите Пазиньке ничего, чтоб она и подозрения не имела, а только наблюдайте, как она выйдет в сад, чтоб не сошлась с капитаном; а за ним я уже буду стеречь. Только смотрите, чтоб молодые не провели вас. Вспомните и себя, как, может быть, обманывали присмотрщиц своих!
Фенна Ст.  Вот уже чего не было. И родилась, и выросла, и в девках сколько пробыла, а ни в кого не влюбилась, и что‑то есть за любовь, не знаю и никакого понятия об ней не имею. Цур ей от меня! В кого и Пазинька родилась такая, не знаю.
Таким образом супруги расположили действовать, а колченогой Ваське приказали наблюдать за барышней и, как скоро она выйдет в сад, тотчас дать знать Фенне Степановне.
Иван Семенович, не видя возвращения Шельменко из экспедиции, крепко беспокоился от неизвестности. Наконец, потеряв всякое терпение, схватил по какому‑то расчету, на случай встречи с Кириллом Петровичем, кивер, шпагу и пошел прямо в сад.
Не успел войти в него, как тут ему пырь в глаза сам Шельменко. Он шел в больших мыслях, придумывая, как бы отолгаться перед капитаном, как вдруг наткнулся на него и от нечаянности вскрикнул обыкновенное свое «тю!».
Ив. Сем.  Шельменко! Что это ты?
Шельм.  Испу… испугался, ваше благородие!
В самом деле, он крепко испугался как от нечаянности, так и от того, что не придумал, какой отчет дать в успехе посольства, а тут еще увидел капитана во всей форме, то до того потерялся, что, ставши в позитуру, едва мог дышать.
Ив. Сем.  Говори скорее, есть ли какой успех?
Шельм.  (в замешательстве) . Все… все благополучно, ваше благородие! Нету‑те, будучи, никакого успеха.
Ив. Сем.  Как это? Почему же ты не исполнил моего поручения?
Шельм.  Я все, будучи, исполнил исправно.
Ив. Сем.  Отыскал девку в саду?
Шельм.  Никак нет, ваше благородие!
Ив. Сем.  Может быть, самую барышню видел?
Шельм.  Никак нет, ваше благородие!
Ив. Сем.  Стало, и письма не отдал?
Шельм.  Никак нет, ваше благородие!
Ив. Сем.  Зачем же ты не отдал?
Шельм.  Не могу знать, ваше благородие.
Ив. Сем.  Почему же ты не исполнил? Ведь я тебе приказал!
Шельм.  Эге! Пожалуй; ваше благородие приказали, так что же? Собака за плетнем, будучи, крепко залаяла, так я, стало быть, и драла назад.
Ив. Сем.  Ах ты трус! Собаки испугался?
Шельм.  Собаки, ваше благородие! Вестимо, видимая смерть страшна.
Ив. Сем.  Я тебя еще не так напугаю! Прикажу тебе отпустить обещанных сто палок.
Шельм.  Ваше благородие! Будьте милостивы, как командир и начальник. А то, что обещали, бог с ним, пусть остается, я согласен и оставить. Только, поверьте моему слову, так испугался собаки, а тут и вас, ваше благородие! Слова не могу проговорить. Теперь мне немного отлегло, так я все припомнил и все расскажу. Будучи, ваше благородие, как пошел я, да, стало быть, и пошел в сад, ан там барышня, будучи, все ходит, да плачет, да, будучи, вас вспоминает. А я подошел и говорю: – Не плачьте, ваше благо… нет, говорю, ваше высокоблагородие; она ведь, ваше благородие, будучи, дочь сына отца бунчукового товарища, так регула вели величать ваше высоко…
Ив. Сем.  Все равно, все равно. Ты мне говори про дело. Ты отдал ей письмо?
Шельм.  Нет, ваше благородие, будучи, еще не отдавал, а говорю: «Не плачьте, ваше высокоблагородие! Вот вам письмо», – и тут уже и подал.
Ив. Сем.  Что же? Она прочитала его?
Шельм.  Как же, прочитала и тут же заплакала, да так жалко, что и я всплакнул… (Будто плачет.) 
Ив. Сем.  Спасибо тебе, добрый Шельменко!
Шельм.  Рады стараться, ваше благородие!
Ив. Сем.  Что же? Барышня обещала прислать ответ?
Шельм.  Никак нет, ваше благородие! А сказала, будучи, чтобы вы ходили в саду, около дому. Она увидит, и к вам выйдет, и обо всем переговорит.
Ив. Сем.  Это лучше всего.
И скрылся в саду, пробираясь к дому, а Шельменко доволен, что выпутался из беды, наговорив небывальщины, пошел в другую сторону, предполагая, если капитан встретится с барышнею, тогда явится к ним для услуг, но если вместо барышни встретится Кирилл Петрович, то бежать и, кашлем объявив о присутствии капитана, предать его в руки раздраженного Кирилла Петровича и тем отплатить капитану за прежние и будущие палки.
Фенна Степановна, как обыкновенно, занята была чем‑то важным по хозяйству. Не помню настояще, наблюдала ли за выбором самых зеленых и здоровых огурцов для соления или присутствовала, как домашний башмачник из большой воловьей кожи выкраивал для горничных башмаки, и она присматривала, чтобы не прирезал он чего в пользу свою, как вдруг колченогая Васька вбежала к ней с донесением:
– Барысня посли у сад и усе оглядывалися, цтоб никто не увидал.
– Хорошо же, – сказала Фенна Степановна и мигом составила план помешать свиданию любовников.
Судьба, однако, им поблагоприятствовала. Они скоро сошлись, и пересказано было все, кто что вытерпел, что и как будет терпеть вперед в доказательство сильной, вечной любви. Иван Семенович, объяснив чисто и ясно, что не выдадут ее за него ни за какие блага, предлагал, как предлагает всегда страстно любящий богатую наследницу, уехать тихонько и явно обвенчаться с ним.
Пазинька, как прилично не воспитанной, а здравомыслящей девушке, слышать о том не хотела. Иван Семенович возражал, убеждал, умаливал, упрашивал. Пазинька стояла на своем и ни за что не соглашалась, как вот подошел и Шельменко.
Заметив любовников сошедшихся, он прилежно высматривал, нет ли в саду Кирилла Петровича или кого из людей. Не заметив нигде и никого, он все‑таки с осторожностию подошел к ним и сказал:
– Да сделайте милость, будучи, меньше говорите, а скорее дело оканчивайте. Вот как сделаем: мы договорим священника, чтоб вас обвенчал, подъедем вон к той калитке, подадим вам знак, а вы, барышня Кирилловна, тогда смотрите, всякое дело, будучи, бросьте, да бегите в коляску, да к церкви, да как свенчаемся, тогда…
– А что это такое? – раздался за ним голос раздраженной Фенны Степановны. – Чему это ты научаешь?.. Что у вас за умыслы? Увозить мое дитя?.. Не стыдно ли вам, Иван Семенович: за нашу хлеб‑соль платите такою неблагодарностью!
Ив. Сем.  (оправясь несколько от первого смущения) . Одна сильная любовь к вашей дочери извиняет меня за такое решительное намерение, и поверьте, сударыня…
Фенна Ст.  Не смейте меня так называть!.. Что я вам за сударыня далась? Благодаря бога, я имею имя и отчество, и я мужнина законная жена, а не сударыня какая‑нибудь… Сильная любовь, говорите вы? Поэтому, какое бы зло вы нам ни сделали, так все будете отговариваться сильною любовью?
Шельм.  (собравшись с духом) . Вот что! Писание глаголет; на волка поговорка. Сами, будучи, во всем виноваты, да на любовь сворачиваете? О, чтоб вас (делает знак капитану) .
Фенна Ст.  А ты, плут, зачем мешаешься? Не ты ли тут давал советы, как уходить?
Шельм.  Хе, хе, хе, хе! О, чтоб вас! Не знают ничего да, будучи, и говорят. Жаль мне, что не можно, стало быть, всего при всех рассказать. Вот пойдем, пани, под ту яблоню, там я вам, будучи, все расскажу.
Фенна Ст.  (все больше и больше сердясь) . Еще он смеет меня дурачить и звать на секреты! Вон из моего сада и не смей ни здесь, ни во дворе показываться, велю дубьем прогонять. А вам, Иван Семенович, однажды навсегда сказано, что она вам не суженая. Оставьте нас в покое, и ее не смущайте более.
Пазинька.  Умилосердитесь, маменька! Составьте мое счастье!
Ив. Сем.  Я умру, если вы меня разлучите с нею!
Фенна Ст.  Я вам опять повторяю, оставьте нас навсегда и скорее. Муж мой, если увидит вас здесь, то, не прогневайтесь, нанесет вам неприятностей. Пазинька! Иди домой, я тебя с глаз не спущу.
Ив. Сем.  Знай, милая Пазинька, что если отвергнешь мое предложение, то завтра же узнаешь о моей смерти. (Ушел.) 
Шельм.  А я и отрепортую.
Пазинька  (уходя) . О, боже! Кто наставит меня?!.
Фенна Ст.  Ты зачем здесь остаешься? Вон и ты!
Шельм.  (увидев, что капитан уже далеко зашел, начинает кашлять) . Кахи, кахи, ках‑кахи!
Фенна Ст.  Он еще и раскашлялся! Вон, говорю я. Тебя не долго: велю и в дубье принять.
Шельм.  (все громче кашляет) . Да кахи, кахи, кахи! А гов, кахи, кахи, кахи!
Фенна Ст.  Он меня бесит своим кашлем. Убирайся вон, или я пришлю людей выпроводить тебя.
Шельм.  Да кахи, кахи, кахи… Насилу и он.
Кир. Петр.  (поспешая) . Что тут? А, это ты, Шельменко? Что тебе надобно?
Фенна Ст.  Ему то надобно, что он здесь славные дела завел: вызвал Пазиньку да и свел ее с капитаном и поучал, как им уйти.
Кир. Петр.  Шельменко, что я слышу?
Шельм.  (хладнокровно) . То, будучи, слышите, что пани вам рассказывает.
Кир. Петр.  Так ты уже с капитаном заодно?
Шельм.  Это им так показалось.
Фенна Ст.  Какое показалось? Я пришла, душечка, сюда, а они все трое советуются, как им Пазиньку увезти. Но она не соглашалась, что же? Не хочу брать греха на душу, не соглашалась. Так он тут и пристал:
– Подговорим священника, подъедем, а вы выйдете, уедете, и обвенчаемся.
Как я тут и отозвалась. Как же он, увидя меня, побледнел, испугался, что плутни его открылись. А? Не так ли? Что же ты молчишь?
Шельменко  (в мыслях сказал) : Теперь молчу, а после отбрешусь. (Громко:)  Молчу, что не так это было.
Фенна Ст.  Как не так? Не ты ли здесь стоял?
Шельм.  Стоял.
Фенна Ст.  Не сказывал ли ты, как смеркнет?
Шельм.  Сказывал.
Фенна Ст.  Не говорил ли ты, что вы подъедете к калитке?
Шельм.  Говорил.
Фенна Ст.  Не говорил ли ты, что дашь знать Пазиньке…
Шельм.  И сказывал, и говорил, и все это рассказывал, так что же? Оно все, будучи, так, да, стало быть, и не так.
Кир. Петр.  Нет, Шельменко, как я вижу, это похоже на мошенничество!
Шельм.  Будучи, похоже, ваше высокоблагородие!
Кир. Петр.  Так прочь же с глаз моих, бездельник! Ты думал меня обмануть, будто взявши мою сторону против капитана, да не на того напал. Я сейчас заметил, что ты, как литовский цеп, в обе стороны молотишь. Не удастся тебе провести меня. Вон отсюда, не смей мне на глаза показываться!
Шельм.  (вытянувшись) . Прощения просим, ваше высокоблагородие, счастливо оставаться… (и вдруг зарыдал притворно.) 
Кир. Петр.  Чего ты разрюмился?
Шельм.  (все плача) . Жалко… будучи, такого отца и родителя… покидать! Я думал, будучи, усердно служить вам.
Кир. Петр.  Думал да споткнулся, а?
Шельм.  Не спотыкался ваше благо… или, бишь, ваше высокоблагородие, ни разу ни на ученье, ни перед вами, а маршировал, стало быть, прямо, ровно и все в ногу: левой, правой, левой, правой. И для вас делал как лучше.
Фенна Ст.  Хорошо лучше, когда было совсем увезли Пазиньку, если бы не я. Скажи, не правда ли моя?
Шельм.  Да оно так: будучи, и чистая правда, да немного, стало быть, заржавела.
Фенна Ст.  Как заржавела? Смеешь так говорить? Вон отсюда!
Кир. Петр.  Постойте, маточка, не горячитесь. Прогнать всегда можно. Послушаем, что он скажет в свое оправдание.
Фенна Ст.  Чего его слушать? Он наговорит, что и на вербе груши родятся, так ему и верить? Я же сама слышала…
Шельм.  Пожалуй, вы и слышали, что я, будучи, говорил вот этим языком, да не были у меня, будучи, на душе, не знаете моих мыслей!
Кир. Петр.  Что же у тебя было на душе? Рассказывай да знай, что уже меня больше не проведешь и я тебе на волос не поверю.
Шельм.  Куда уже мне вас обманывать! Мне жаль и смотреть на вас, что вы, будучи, чуть‑чуть и сами не майор, да верите тому, что неправда. А мне хоть верьте, хоть совсем не верьте, но я есть солдат, присяжный человек, должен всю правду сказать. Вот как я, по приказу вашего высокоблагородия, присматривал, не увижу ли где капитана, как, глядь! они, будучи, и сошлись. Мне так жалко стало, что такого важного и доброго пана, будучи, бунчукового товарища, что совсем на майора сдается, да кто же обманывает? Капитан, не больше. Гай, гай! Вот я подошел к ним и начал им всякий вздор молоть, чтоб его задержать, а сам все силюсь кашлянуть, по нашему условию с вами, и уже сам не помню, что говорю, а сам все кашляю, все кашляю… Как тут и пришла барыня и сцепилась со мною. Тут надобно, будучи, и ей отвечать и к вам кашлять, а тут капитан и ушел от меня. Так вот что вы, пани, наделали! Капитан ушел из рук, а я во всей вине виноват. О горе мне!
Кир. Петр.  Ах, маточка, что же вы это наделали? Помешали Шельменко выдать капитана руками. Всегда беретесь не за свое дело. Дать было ему волю; он бы славно все кончил. Я вас прошу, маточка: что будете видеть или слышать, отойдите прочь, не вмешивайтесь!
Фенна Ст.  Это преудивительные порядки выходят! У матери хотят похитить ее рождение, а она не должна мешаться! Вы, Кирилл Петрович, хоть и муж мой и почитаетесь умнее меня, простой бабы, но я вам единожды навсегда скажу, что он вас обманет. Не с вашим умом этого не видеть.
Кир. Петр.  (уже с досадою) . Не с вашим же умом делать мне наставления. Я все предвидел, рассчитал, устроил и никому не верю больше, как Шельменко. Идите, маточка, к своему делу и своим вмешиванием не портьте здесь…
Фенна Ст.  Прекрасно! Благодарю вас, Кирилл Петрович! Заслужила двадцатилетнею моею с вами жизнию, угождая и покоряясь вам во всем, заслужила, что меня меняете на пришлеца, бродягу, мошенника, плута… От вашего ума не ожидала такой себе пощечины!
Кир. Петр.  Ох, Фенна Степановна, не принимайте всего прямо к сердцу. Я действую осторожно, не всем открываю, чтобы не было разболтано.
Фенна Ст.  Так… Я стала у вас и болтунья, и бессмысленная, и бестолковая. Давно ли было, как я была и душечка, и голубочка, и распрекрасна, и преразумница, а теперь – тьфу! Благодарю вас: оценили мою любовь и верность! Оставайтесь же себе с Шельменко!.. Заслужила честь… Благодарю вас… Премного благодарю. (Ушла в большой досаде.) 
Еще никогда не была так огорчена Фенна Степановна, и Кирилл Петрович видел это. Ему было досадно на себя. Он несколько раз почесал голову левою рукою, обдергал халат свой правою, призадумался, но, вспомнив, что он имеет холерический темперамент, успокоился и занялся с Шельменко. Рассказал ему все бывавшие переговоры с Фенною Степановною во все время их супружеской жизни, по какому предмету были размолвки, как долго продолжались и чем оканчивались. Тут необходимо было для ясности рассказа присоединить полную историю процесса с Тпрунькевичем и в каком положении находилось это дело в поветовом суде. Вспомнив о всех обидах, нанесенных Тпрунькевичем знаменитым Шпакам, Кирилл Петрович выходил из себя, клялся отомстить ему за весь свой род и тут же, обращаясь к Шельменко, просил его придумать, как нанести Тпрунькевичу такую обиду, которой бы он не забыл и от которой бы не утешился во всю жизнь свою.
Шельменко, не переставая поддакивать во всем его высокоблагородию и одобряя все его действия и намерения, на последний предмет, подумав, тотчас нашел средство и сказал:
– Я, ваше высокоблагородие, будучи, рассуждаю по простоте. Иное дело один, а иное два. Вдвоем удачней вам действовать против одного. Так я и рассуждаю. Пристает мой капитан, чтоб вы отдали за него свою дочь – сгинь его голова – отдайте уже за него, пусть вам не скучает, да тогда вдвоем скорее приберете в свои руки пана Тпру… как вы его назвали?
Кир. Петр.  Этого ты мне не говори, я и слышать не хочу. А с Тпрунькевичем я и один слажу, и хоть не прямо ему, а через дочь его, которая у него одна и есть и которой он ни за кого не выдает, такую ему штучку под в еду, что он меня целый век не забудет. Хотя же бы я видел к исполнению сего намерения и явную помощь от капитана, но дочери за него не отдам. Кто он? Скворцов! Может быть, предок его торговал скворцами. А я Шпак и от Шпака происхожу. Когда, не помню какой‑то, ясновельможный наш гетман сидел у ляхов в темнице, то мой родоначальник из усердия и преданности приходил к той темнице и под окном выпевал подобием шпака, в чем он очень искусен был, разные штуки и мелодии, и тем много утешал в скорби горестного ясновельможного добродея. Гетман по освобождении своем подарил ему большие местности, дал шляхетство и герб (в гербе изображен поющий шпак), повелев ему и роду его именоваться в вечные времена Шпаками. Я в прямой линии происхожу от этого Шпака. Вот что!
Шельм.  Вот теперь и я знаю, какого вы знатного рода. Я, будучи, только догадывался, что вы не простая птица, а теперь вижу, что вы точный, настоящий шпак. Куда же моему капитану с вами равняться? Вы жупан, а он свита.
В подобных разговорах два приятеля долго проводили время и заключили на том, что Шельменко должен подвести капитана своего так, чтобы он попался в руки Кирилла Петровича и, если можно, сегодня или завтра. За то же Кирилл Петрович обещевал, поговоря с полковником, Шельменко выхлопотать увольнение, а на его место поставить одного или и двух рекрут. Шельменко уверил его, что это очень возможно сделать. Для удобного же действия Шельменко дозволено приходить во всякое время не только в сад, но и в самый двор Кирилла Петровича. На том приятели и расстались.
Оставшись один, Кирилл Петрович тотчас вспомнил о причиненной им обиде законному другу своему, сожительнице нежной, никогда его не огорчавшей, а теперь, может быть, плачущей от его сильных выражений. Но как холерический припадок уже у него затих и погас, то он и решился, расположивши, как и что говорить, идти к Фенне Степановне, как вдруг увидел ее подходящую к себе с встревоженным лицом, показывающим, что нечто произошло и беспокоит ее.
Обрадовавшись такому неожиданному случаю, Кирилл Петрович поспешил встретить ласково супругу свою и, употребив самые нежные наименования, заставить забыть случившееся. На сей конец он спросил:
– А что случилось у вас, душаточка? – словцо, употребляемое им в первые дни брака, а после как‑то вышедшее из употребления.
Фенна Ст.  Тут чудеса, душечка! А где бы вы думали находится Осип Прокопович с Горпинькою?
Кир. Петр.  Как где? Известно, он поехал в Петербург.
Фенна Ст.  Да, подите же за ним. Поехал да и приехал.
Кир. Петр.  Ну, так теперь заважничает еще больше. А как вы думаете, маточка, не поехать ли мне поздравить его с благополучным возвращением?
Фенна Ст.  Бог знает, что вы, душечка, выдумали! Вам, в вашем чине, с вашим состоянием, с вашим умом и ехать к нему? Он должен прежде побывать. Он помнит долг свой и сам будет сегодня к вечеру с Горпинькою и с дочкою. Вот пишет к вам.
Кир. Петр.  (читает письмо) . «Возвратясь из столичного города Санкт‑Петербурга, где я провел три месяца, располагаю навестить вас с моим семейством. Причем, будет и еще один мой родственник, любопытствующий видеть ваши агрономические учреждения, и, если благопринято вами будет, присоединить свои познания к вашим и усовершенствовать благосостояние семейства вашего. До свидания, мой почтеннейший!» – Ого! Уже называет «Мой почтеннейший!» Вот каково побывать в столице! И сколько в немногих строках наставил модных слов? Теперь к нему ни приступу. Когда еще собирался только выехать в Петербург, так уже всегда носил манишку с большими складками и блестящею пуговкою, а теперь у него, полагать должно, и не одна такая пуговка. Что же, маточка. Будем ожидать.
Фенна Ст.  Конечно, будем ожидать, отказать нельзя. Так послал бы за Шельменко; он все знает лучше, нежели я. Так он бы…
Кир. Петр.  И, полно уже, душаточка! Не вспоминайте того…
Кирилл Петрович, взяв за руку Фенну Степановну, повел ее к дому. Она положила к нему на плечо свою голову, и оттого они шли тихо, и что говорили, не слышно было; только и видно, что он почасту целовал руку ее, а изредка целовал в голову или щеку, – не умею сказать: неясно было видно.
Сколько хлопот нашей Фенне Степановне! А Мотре еще и больше! Прежде всего отпущена на кухню вся должная провизия для ужина. Фенна Степановна беспрестанно «кухарю» подтверждала, чтобы все было изготовлено чисто, вкусно и жирно, и для того приказывала неоднократно Мотре не скупиться и выдавать всего вдоволь, но Мотря была себе на уме: обвешивала и обмеривала кухаря, как и всегда, окороки, масло коровье и прочее такое, кроме учета, отпускала не первой доброты и на возражения кухаря отвечала:
– Так что же, что барыня приказала отпускать лучше? Не у барыни на руках, а у меня. Она поприказывает, а на мне спросит, как не станет. Пускай как приедут лучшие гости, тогда и будем выдавать лучшее. Для этих «Опецков» и это годится; они и дома того не едят.
Я и говорю, что Мотре было больше хлопот, нежели самой барыне. Та думала только о настоящем, а Мотря смотрела вдаль и рассчитывала на последующее и предбудущее. Фенна Степановна, как радушная хозяйка, ценила одинаково всякого гостя, одолжающего ее своим посещением, а Мотря различала достоинства их, соображала состояния гостей, а более рассчитывала, могут ли приезжие одинаковым образом угостить барыню ее? Если она находила, что «куда им против нас!», то отпускала окороков не так удачно выспелых, птицу не совсем откормленную, масло не из меньшей кадочки, где было чистое, майское, без всякой примеси, а выдавала из большой кадки, где было всякое, сборное, для своих господ.
Фенна Степановна только приказывает, а Мотря исполняет: выдает лакеям сюртуки, сапоги; надсматривает, чтобы заранее оделись; отбирает вчерашние огарки… и одного не досчитывается!
Злодей Кузьма, буфетчик, даже из‑под глаз ее успел один утянуть, и пока она отыскивала по горячим следам, он уже употребил его на смазку сапог своих и поделился с Трошкою, бариновым камердинером. Постойте же вы, канальи! Она вам этого никогда не забудет! А между тем ей досадно, что ее обманули. А тут везде хлопоты: чистят двойные подсвечники, одинарные, вправляют в них сальные свечи домашнего приготовления, они тускло, но зато долго горят. Мотря провела и самую Фенну Степановну, распорядившую сделать тонкие светильни, а Мотря убавила еще одну нитку, и дело ладно было; одной свечи становилось на три вечера, а что неясно горели, не беда! Какая бы ни была свеча, все не солнце, так и ничего. В другом месте мальчишки, недавно взятые во двор, чистят столовые ножи, но не те немецкие, что барин еще к свадьбе своей купил в Ромнах на ярмарке; те на завтра, к обеду, а теперь пойдут тульские, что выменены у разносчика за две четверти овса. Мальчишки усердно отчищают показавшуюся кое‑где ржавчину, и как сухой песок неудачно отчищает, то препроворно они увлажнивают его. А там посуду перемывают, в комнатах с мебели сняты чехлы, свечи расставлены, но не зажжены. Третий самовар кипит воды, чашки приготовлены, ложечки вынуты, сухари, сливки, все готово.
Фенна Степановна, облачившись в свой распашной капот и взложивши на голову имеющийся для таких необыкновенных случаев чепчик, с глиняным подсвечником в руке, в коем пылал догорающий сальный огарок, ходила по гостиной и осматривала, вся ли мебель в порядке, сняты ли затрапезные чехлы и нет ли пыли или чего нечистого на ситцевых подушках. Поминутно посылала колченогую Ваську послушать, не едут ли гости; видеть же не можно уже было, потому что был темный вечер. Васька возвращалась и все с одинаковым донесением:
– Нету, барыня, не слысно.
Один только раз она дополнила свой рапорт замечанием:
– Только и слысно, сто бресут поповы собаки; так они так, на кого‑нибудь, так зараз и бресут. Там такие злые, что не можно! Одному целовеку недавно усю свиту порвали.
– Пойди еще послушай, – прервала Фенна Степановна и продолжала рассуждать сама с собою:
– Это, бог знает, на что похоже! Сколько чайной воды изошло на самовары, и все не едут. А ну, как не будут? Куда девать этот ужин?.. Кирилл Петрович, идите сюда, душечка! Полно вам с мериносами ворваться, идите сюда. Мне что‑то сумно. А ты, Пазинька, когда Ивги Осиповны, барышни, не будет, так ты разденься и ляг спать. Тебе нечего тут слушать.
Кирилл Петрович, окончивши газеты, вышел в гостиную и уже наряженный. Он надел свой длинный без разреза назади сюртук и застегнул его на все пуговицы, чтобы скрыть неполноту туалета: он в летнее время одевался полегче. На шее же был у него завязан платок. Все было пристойно. Даже и коса его, увитая черною лентою, торчала вверх из‑за высокого воротника сюртука.
Вот как они сидят чинно и ожидают гостей, вдруг вбегает колченогая Васька и, запыхавшись, доносит:
– Едут, барыня, ей‑богу, едут! Там так нюкают на лосадей, сто не то сто, аз страсно! А собаки и поповские, и у Миросника, и у Пархоменко так бресут…
Фенна Степановна уже не слышала сих подробностей, она во весь голос закомандовала:
– Едут! Зажигайте все свечи! Мотря, клади чай в чайник… Светите, лакеи, на крыльцо: там одна доска проваливается, так чтоб не упал кто…
Шум, крик на лошадей, стук экипажей, хлопанье бичей возвестили о приезде долго ожидаемых гостей.
Хозяева приняли радушно и со всеми ласками Осипа Прокоповича Опецковского и Аграфену Семеновну, жену его. Все неудовольствия Фенны Степановны за оскорбления Пазиньке давно были забыты. Они после того виделись неоднократно, объяснились, и дело кончено. Вот и теперь хозяева встретили их со всем усердием. Но гости, Осип Прокопович и супруга его, что‑то не отвечали на ласки их. Осип Прокопович был надменен более обыкновенного и, как будто снисходя, отвечал Кириллу Петровичу, а Аграфена Семеновна с насмешливым видом осматривала Фенну Степановну и отворачивалась от нее, когда та, по‑старинному, величала ее Горпинькою.
С ними приехала и Эвжени, дочь их. Свидевшись с прежнею подругою своею, Полиною, Пазинькою тож, она с радостию схватила ее за руку и пошла ходить с нею по «зале», где был накрыт стол для ужина. С первых слов Эвжени рассказала подруге, как она была в Ромнах на ярмарке, кого видела, кого заметила, кто ее заметил, кто что сказал, кто, проходя мимо нее, что шепнул; как она была в собрании, с кем танцевала, какие офицеры там были; описала подробно их наружность и каждое слово, ими сказанное насчет ее. Наконец, как водится, чистосердечно призналась, как он, чуть ли не князь, а верно, граф, богатый и пребогатый, молоденький да красивейший всех, теперь еще корнет, но скоро будет полковник (он сам это говорил), так он‑то в первом собрании пожал ей руку и, вздыхая, открылся в любви; во втором, как она ему пожала руку и сказала: «да». Потом, как он выпросил у нее колечко, как обещался приехать к ним в деревню, за тем… «за тем… ну, сама знаешь, зачем…»
Между тем мы и забыли, что с Опецковскими был еще один приезжий, молодой и очень порядочный человек. Он был во фраке светло‑синего сукна с зеленым бархатным воротником; пуговицы перламутровые в один ряд; жилет оранжевого рытого бархата с черными костяными пуговками; на шее белый галстух, довольно пристойно повязанный; длинные его концы прикрывали манишку, а жаль: кроме того, что она была чиста, но сложена – канальство! – очень манерно. Он не знал, что длинные концы галстуха закрывали изящество манишки, а то бы он их запрятал подалее. О прочем его наряде, что был из планжевой нанки, мы умолчим, равно и о гусарских его сапожках с кисточками. С руками он не знал куда деваться. Еще‑таки, когда держал в руках свой картуз, хитросплетенный из белых конских волос, так и ничего, но когда Осип Прокопович положил в угол свою круглую пуховую шляпу, а, на него глядя, и этот молодой человек должен был то же сделать, так уже вовсе терялся со своими руками. Положит их, как следует франту, в нанковые карманы – на него взглянет Аграфена Семеновна, и он поспешит вынуть; положит одну за жилет, другую опустит на колено – Осип Прокопович глядит, надобно переменить положение. Беда да и только! К спокойствию его, хозяева не обращают на него никакого внимания, а особливо хозяин. Но вот все оживилось, и в пользу его.
Фенна Степановна подошла к мужу и шепнула ему:
– Займитесь, душечка, гостем. Это не простой гость.
«А!» – подумал Кирилл Петрович и только лишь располагал встать и подойти к нему, как вот и Осип Прокопович что‑то пошептал ему долгонько, встал и подошел к гостю, подвел его к хозяину и сказал:
– Позвольте, почтеннейший Кирилл Петрович, рекомендовать вам родственника моего, Тимофея Кондратьевича Лопуцковского. Он, хотя и молодой человек, но признательно скажу вам, что в Петербурге подобных ему я мало встречал.
Тимофей Кондратьевич, шаркая, кланялся и говорил бойко, безостановочно:
– Честь имею себя рекомендовать: я Тимофей Кондратьев сын Лопуцковский. Прошу меня любить и жаловать; я же, с моей стороны, употреблю все старание, чтобы почтением моим и преданностию приобресть ваше доброе расположение, столь лестное для меня во всяком случае.
Кирилл Петрович также пустился было на комплименты и начал произносить форменную рекомендацию своего времени, но на третьем слове как‑то сбился и чуть не съехал на песню: «Чем тебя я огорчила, ты скажи мой дорогой!». Он продолжал что‑то отчитывать, пока договаривал свое Лопуцковский. Тут он спохватился, что не на то попал, хотел начать снова, но уже вовсе ничего не вспомнил, поскорее обнял гостя (так требовал церемониал: после рекомендации обняться) и, сев сам, усадил его подле себя и начал разговор:
– В деревне изволите жить?
Лопуцк.  Большею частию, так‑с.
Кир. Петр.  Имеете фамилию?
Лопуцк.  Как же; я Лопуцковский, как и докладывал вам.
Кир. Петр.  Да, то есть семейство?
Лопуцк.  Нет еще‑с; холост, не женат.
Кир. Петр.  Знаю. Но родителей, родных?
Лопуцк.  Родных много, но родителей имел, теперь нет‑с, померли.
Кир. Петр.  Родные, то есть братцы и сестрицы, с вами живут?
Лопуцк.  Никак нет‑с. Я у покойных моих родителей один сын.
Кир. Петр.  Занимаетесь хозяйством?
Лопуцк.  Возвратясь из вояжу, я еще не принимался.
Кир. Петр.  Вы вояжировали? А куда?
Лопуцк.  Из Чернигова в Воронеж.
Кир. Петр.  И только?
Лопуцк.  Нет, извините‑с; потом из Воронежа в Чернигов обратно, и все на своих, в собственной коляске.
Кир. Петр.  Заметили что любопытное на пути, а?
Лопуцк.  Как же‑с! Много любопытного! Иной день местоположения бывали отличные. Смотришь и видишь: весь небесный «гардероб» усеян звездами, словно рябое лицо от оспы, а тут вдруг станет солнце на восходе и светло‑светло! Чудесные местоположения.
Кир. Петр.  А замечали ли вы разность в жителях, обычаи, различие в ценах?
Лопуцк.  Как же‑с! По Воронежской губернии на постоялых все дорого, приступу нет! А вот французский хлеб в Воронеже, хоть и одна цена с Черниговом, но хлеб больше. В Харькове, напротив, фрукты, как‑то: икра, балык, швейцарский сыр дешевле, нежели в Воронеже и даже в Чернигове.
Кир. Петр.  Преполезные сведения. Занимаетесь политикою?
Лопуцк.  Как это‑с?
Кир. Петр.  Читаете ли «Московские ведомости» или что другое?
Лопуцк.  Это все обман. Пишут то, чего не бывало, лишь бы с нас деньги стянуть. Но меня не подденут. Да если бы и правду писали, какая мне нужда до Англии, до Туреции? У меня и по своему хозяйству много дела.
Кир. Петр.  Напротив, очень приятно, например, из «Московских ведомостей» узнавать, как храбрые христиносы поражают…
Фенна Ст.  Вот уже пошли сражаться! Просите, душечка, гостей выкушать водки да закусить, чем бог послал. Это лучше, нежели ваше кровопролитие. Пожалуйте выкушайте. Вот мятная, вот зоревая, а это золототысячниковая, самая здоровая. Я только ею от живота и спасаюсь. Выку шайте.
После дороги гости сделали уважение просьбам хозяйки, поочистили закуску порядочно; как вдруг подают те же водки и просят выкушать перед ужином…
Агр. Сем.  Помилуйте, что за ужин после такой огромной закуски?
Фенна Ст.  И! Что за закуска? Так только перекусили. Покорно прошу к ужину. «На лакомый кусок сыщется уголок!» Покорно прошу, пожалуйте.
Агр. Сем.  Это странный обычай ужинать! У нас в Петербурге вовсе не ужинают.
Фенна Ст.  Что там у вас за город такой, что не ужинают? Стало быть, там можно умереть с голоду?
Агр. Сем.  Ах, какой город, какой город!
Лопуцк.  Когда я вояжировал из Чернигова в Воронеж, то на пос тоялых дворах всегда ужинал. Оно как‑то здоровее.
Как ни отговаривались гости, но уселись за стол, и пошло угощение.
И Кирилл Петрович не дремал: он прихваливал каждое блюдо и упрашивал больше кушать; для возбуждения же аппетита предлагал пить чаще вино. Осип Прокопович, отведав первой рюмки, с удивлением спросил: – Почтеннейший Кирилл Петрович, что это у вас за вино?
Кир. Петр.  Алонское, Осип Прокопович, отличное, цельное. Под него подделаться нельзя.
Осип Пр.  (прихлебнув из рюмки) . Признательно вам скажу, что, в бытность мою в Петербурге, я на всех обедах, куда был часто приглашаем, такого вина не пил. У нас все там французские. А вот попрошу у вас портера.
Кир. Петр.  Портера? Я его не держу.
Осип Пр.  Очень жаль. В бытность мою в Петербурге я только его и пил.
Фенна Ст.  Нашли же напиток! И называется портир, испорченное пиво. У моей Мотри часто бывает его много, как додержит бочонок с пивом до того, что испортится.
Аграф. Сем.  Однако ж, моя любезная, у нас в Петербурге без него не бывает ни один стол.
Фенна Ст.  (докушивая с аппетитом молочную кашу) . Как я посмотрю, так ваш славный город Питербурх не стоит и нашего Пирятина: не ужинают, пьют порченое пиво, и все французское в моде… тьфу! Просим не прогневаться. (Встают.)  Не взыщите за нашу убогую трапезу.
От стола гости были проведены в назначенные им покои. Кирилл Петрович остался на часок у Фенны Степановны и начал говорить:
– Это, маточка, жених к нашей Пазиньке.
Фенна Ст.  Знаю, душечка, мне Горпинька тотчас сказала, и говорит, что муж ее вас предуведомил еще в записке.
Кир. Петр.  Он и мне это говорил, но я и перечитывал записку, а все ничего не понял. Нудное дело! Осип Прокопович, побывавши в столичном городе, стал еще умнее; не то что умнее, а замысловатее начал говорить. Я целый вечер слушал его, а ничего не понял.
Фенна Ст.  Да и Горпинька туда же. Но бог с ними. Как вы думаете, отдавать ли Пазиньку за этого жениха?
Кир. Петр.  Боже сохрани! Дурак пошлый и ничего не знает, что происходит в Европе.
Фенна Ст.  Нам что до Европы? Хоть бы она себе и пропала! Нам свое семейное дело важнее. И почему бы не отдать? Он молодой, красивый собою, одевается благопристойно. Вот узнаю, сколько у него чего именно и добрый ли он. Поручила Мотре все выспросить.
Кир. Петр.  Так тогда же и скажите свое решение, чтобы и мне действовать заодно. А теперь прощайте. (Обняв ее, целует.) 
Фенна Ст.  Пустите же меня, пустите. Мне еще много приказывать Мотре.
И Кирилл Петрович ушел, а Фенна Степановна начала читать молитвы на сон грядущий в ожидании Мотри с донесениями.
– Со всем ли ты управилась, Мотря? – спросила Фенна Степановна вошедшую Мотрю, снимая свой парадный чепчик и поспешая покрыть бумажным платком свою голову, чтоб ложиться в постель.
Мотря.  Со всем. Хорошо вы делаете, барыня, что не часто такие банкеты даете, а то бы сил моих не стало.
Фенна Ст.  (лежа и закутываясь в одеяло) . А что разве?
Мотря.  А то, что с этим народом беда.
Тут она подробно рассказывала, как и в чем Афроська ее не послушала, Парашка нагрубила, Домашка чай рассыпала, Тимошка две котлеты украл и проч., и проч. Отдала отчет, какие кушанья отдала гостинным людям, какие спрятала надаль, и, слыша от барыни уже только одно «хорошо», без дальнейших замечаний, боялась, чтобы она не уснула совсем, и потому прямо приступила к цели: «А что, барыня, отдадите барышню за этого жениха?»
Фенна Ст.  А как ты думаешь?
Мотря.  А почему бы и не отдать? Какого нам еще ждать? Вот послушайте, что люди про него рассказывают.
Фенна Ст.  А ты‑таки выспросила? Что же они говорят?
Мотря.  А то говорят, что, говорят, добрый, плохой, говорят, и смирный. Как рассказывают, так, говорят, живет по‑нашему. Говорят, как один, так, говорят, мало чего и ест; редко, говорят, ему и готовят. А гостей, говорят, не очень жалует, а людям, говорят, у него хорошо жить: кормит, говорят, хорошо и не наказывает. Какого его лучшего хотеть?
Фенна Ст.  Я и сама так думаю, так вот же Кирилл Петрович!
Мотря.  А чего вам на него смотреть? И будто вы не знаете, как с ним управляться? Затужите, да заплачьте, да начните жаловаться, что вам никогда ни в чем воли нет, то он и поддастся. Он еще вас и до сих пор любит, и жалеет, а как заплачете, то все для вас сделает. Помните, как продавалась мельница, и он не хотел купить, а вы, по моему совету, заплакали, так он и купил? Сделайте и теперь так, то и увидите, что будете мне благодарить. А жених, право, годится.
Фенна Ст.  О, и очень. Да такой красивенький и учтивенький. Не заговорил бы с ним Кирилл Петрович, так он бы целый вечер молчал. И говорил все такое разумное: где побывал, и где, что, почем продается, все знает.
Мотря.  Отдавайте же, отдавайте, хоть и завтра. Гости так и хотят. Чуть посватаете, так и под венец, а свадьба хоть и через год. Да чего и дожидать? У нас все готово. Мало у нас сундуков? И все полнехонькие. Покуда будете думать, а тут офицер чтоб чего не выкинул! Ой мне этот офицер!
Фенна Ст.  А что разве?
Мотря.  А то, что тут мне некогда, а тут его солдат, Шельменко ли он, или целая шельма, все тут и шнырял. Я приказывала его в шею гнать, так, говорит, барин позволил. А барин очень знает, что может случиться! Он мужской пол, а у вас материнское сердце. Не давайте ему и в этом воли.
Фенна Ст.  И, бог с ними, Мотря! Сегодня помешалась немного, да и жизни своей не рада была. Я у него и дура, и ничего не знаю, и все разболтаю, а с Шельменко все шу‑шу да шу‑шу. К чему‑то он доведет, а я рукой махнула.
Мотря.  А ему того и надо. А после доведете до того, что он все по своей воле будет делать, а вы станете на все из рук смотреть. Послушали бы вы, что другие барыни делают со своими мужьями! Недалеко сказать, и наша казначейша, что в Москве, или где там взял себе, так, говорят, что хочет, то муж, говорят, и делает для нее; а чуть что, говорят, не уважит, так, говорят, упала на пол и начнет ее, говорят, корчить…
Фенна Ст.  Сила крестная с нами, чтоб я наслала на себя корчи! Хоть он тут себе что хочешь, так и не поддам себя греху.
Мотря.  Да это она притворно делает. Ну, а вы, барыня, когда боитесь того, так плачьте и жалуйтесь на какую болезнь.
Фенна Ст.  Я и сама давно уже знаю, что чуть я в слезы, так он тотчас не тот станет и поддастся. А тут и мне его жаль станет, и я отступаюсь от своего. Болезнь же наслать на себя не смею, боюсь греха!
Мотря.  И, барыня, что в том за грех? Вы для своей пользы это делаете. А через такое притворство устроите барышнино счастье. А говорят, какие подарки приготовил вам! Всю дворню хочет дарить; а ключнице, это быто мне, говорит, ситцу на платье подарит. Бог с ним! Я о себе не думаю, лишь бы моим господам было хорошо.
В подобных сему рассуждениях и советах Мотря истощалась до того, что наконец барыня ее, вместо ответов, издавала только: «м‑м‑м». Тут Мотря, знав, что пора оставить засыпающую, не докончив фразы, умолкла и пошла себе спать.
Уже и Мотря уснула, а она засыпала последняя во дворе, но барышни в своей комнате еще и не думали уснуть. До ужина Эвжени объяснила причину приезда родителей и прямо сказала, что Тимофей Кондратьевич понаслышке смертельно влюбился в Пазиньку и приехал сватать ее. Все сообщив ей это, она советовала Пазиньке рассмотреть его хорошенько за ужином, а потом сказать свои мысли. Улегшись в постели и выслав служанок, они начали между собою разговор.
Эвжени.  Ну, моя милая машер, рассмотрела ли ты своего жениха?
Пазинька.  Я на него и не смотрела.
Эвжени.  Пуркуа же?
Пазинька.  Говорите со мною по‑русски, а то я вас и не пойму.
Эвжени.  Ах, моя машер! Я же не могу и так привыкла говорить все по‑французски, что мало чего и понимаю на вашем языке. Пуркуа твоя «машермер» взяла тебя от нас? Ты бы так же была образованна, как и я. Пуркуа, то есть для чего ты не смотрела на него?
Пазинька.  Так.
Эвжени.  Не нравится, видно?
Пазинька.  Я и не примечала его.
Эвжени.  И хорошо делала. Ведь он штатский, а в них что за толк? Военный совсем другое дело. Я насмотрелась на своих соседей, это умора! Как же приехала в Ромны, увидела этих купидончиков, с усиками, с эполетами… Да говорят как? Засыплют славами. Да какие влюбчивые! Не успел взглянуть на тебя, тотчас и влюблен страстно, пламенно! Слышишь от него, как он страдает, ну, как не сжалиться над ним? Скажешь ему что‑нибудь в отраду. Там, глядишь, другой и еще сильнее страдает – и того утешишь. Да пока кончится собрание, так залюбишься и налюбишься вволю.
В таком тоне продолжался рассказ Эвжени гораздо за полночь. Пазинька слушала, но мало интересовалась всеми сообщаемыми новыми для нее сведениями. Она сличала и находила, что ее Иван Семенович не так ее любит, и она любит его совсем не так, как Эвжени своих кадрильных кавалеров. Чуть‑чуть не призналась было ей в своих отношениях к Ивану Семеновичу, но удержалась пока до случая. Приезд жениха очень беспокоил ее, и она только надеялась на советы подруги. «Если начнут меня принуждать, – думала она, не слушая вовсе рассказов Эвжени, – тогда откроюсь ей и буду просить ее совета… Но уехать тихонько… бежать… ах, страмно!» И чтобы скрыться от этой мысли, испугавшей ее, она завернулась поспешно в одеяло и запрятала головку свою далеко в подушки.
Эвжени говорила долго, рассказывала все свои приключения в мазурках, котильоне, предсказывала, как она будет счастлива, вышедши замуж за того кавалера, кто он, она не знает, но он ей очень нравится… Но не слыша ответа подруги своей, замолчала и сама вскоре уснула.
Тимофей Кондратьевич уснул, как счастливый любовник и почти обнадеженный жених, прежде всех. Начал было рассчитывать: ну что, если завтра придется ему венчаться с Пазинькою? Но тут невольно вспомнил о своем вояже в Воронеж, начал пересчитывать станции и расстояние одной от другой, да, не доехав мысленно и до Харькова, предался покойному сну.
На другой день, утром… Ах, этот день был важный и замечательный для Кирилла Петровича Шпака, и едва ли не важнее дня, когда он в холерическом припадке перебил тринадцать гусей Никифора Омельяновича Тпрунькевича. День важный для Кирилла Петровича настал, а он еще покоится в глубоком сне. Правда, он ничего не предчувствует и потому спит спокойно. И не только он, как хозяин, спит, но и все в доме спят, даже сама Мотря спит, потому что еще очень‑очень рано.
Так, рано. Но Иван Семенович, несмотря, что еще очень рано, уже и вскочил, и потребовал к себе Шельменко выслушать от него донесение, что происходит в доме Шпаков и что за гости к ним приехали.
Шельм.  Это гости, ваше благородие, будучи, оченно важные!
Ив. Сем.  Кто же такие? И почему они важные…
Шельм.  Важные, ваше благородие, очень важные: карета вся в окошках; две барышни, шестерка лошадей везут ее; а там бричка и четыре девки едут, а там еще бричка, так там уже люди. Думаю, будучи, ваше благородие, что‑то либо губернатор, либо пади полковой лекарь, потому что очень важные…
Ив. Сем.  Чего же они приехали и куда едут?
Шельм.  Едут, в<аше> б<лагородие>, сюда, а приехали барышню сватать.
Ив. Сем.  Этого еще недоставало! За кого же сватать, и кто жених?
Шельм.  Неизвестно, в<аше> б<лагородие>, только он в кафтане, и у него белая фуражка, и сидел там, где шестерка лошадей.
Ив. Сем.  Понимаю. Почему же известно, что это жених?
Шельм.  Неизвестно, в<аше> б<лагородие>, ни почему, а только недаром к ужину готовили два соуса, а сегодня к обеду будет, стало быть, четыре и сладкий пирог. Так люди и говорят, что, наверное, сегодня и сватанье запьют.
Ив. Сем.  Что же барышня?
Шельм.  Плачет смертельно, ваше благородие.
Ив. Сем.  Все надежды пропали! Сегодня сговор… Пазинька плачет… бедная! Видно чувствует свое несчастье и не хочет за предлагаемого жениха.
Шельм.  Никак нет, в<аше> б<лагородие>, она, будучи, оченно желает.
Ив. Сем.  Как же это? Желает и плачет? Верно ли тебе пересказали?
Шельм.  Мне никто ничего не говорил, потому, будучи, что я никого не спрашивал, да они все отгоняли меня, чтоб я и не смотрел.
Ив. Сем.  С чего же ты взял, что она желает идти за этого жениха и будто плачет? Как это согласить?
Шельм.  Да она уже, будучи, и так согласна. Какая бы барышня замуж не хотела? А когда хочет, так, стало быть, и плачет. Это уже не от нас, в<аше> б<лагородие>. Так я это, будучи, сам себе и рассудил, когда жених приехал, так верно сегодня и просватают.
Ив. Сем.  Экой болван! Нагородил пустяков и меня потревожил. Ступай опять во двор, старайся все узнать. А если будут прогонять, дойди к самому барину и проси его о защите себе. Бывши там, найди случай сказать барышне, чтобы в два часа ровно вышла к тому пруду, куда выгоняют утят. Я там буду ожидать ее. Слышишь?
Шельм.  Слушаю, ваше благородие.
Ив. Сем.  Понимаешь все?
Шельм.  Понимаю, в<аше> б<лагородие>.
Ив. Сем.  Этого недоставало к моему горю!
Шельм.  Слушаю, в<аше> б<лагородие>.
Ив. Сем.  Кроме этого болвана, некому препоручить!
Шельм.  Понимаю, ваше благородие, все понял.
Ив. Сем.  Пошел же скорее и делай, что приказано.
Шельм.  Счастливо оставаться, ваше благородие.
И Шельменко, сделав с необыкновенною своею ловкостию налево кругом, пошел исполнять препоручение. Он не от глупости путал вздор в донесениях: он не был глуп; напротив, он видел, что капитану уже не оставалось никакой надежды за приездом с такою пышностью жениха, и все капитанские препоручения ему крепко надоели, тем более, что он в вознаграждение не предвидел ничего, кроме неприятностей себе или от капитана, или от Кирилла Петровича. А потому он и решился донесениями своими отнимать у капитана всякую надежду, а, в случае его настояния, навести на него самого Кирилла Петровича и предоставить ему действовать по собственному благоразумию. И теперь, хотя и отправился будто бы и со всем усердием для разведывания, но вместо того, избрав в саду густую тень и мягкую траву, расположился на ней и уснул.
Тем временем в доме Шпака проснулись хозяева, а потом и гости. По обычаю, собрались около стола для выпития двух чашек чаю и столько же кофе и все с густыми сливками и сдобными кренделями, сухарями и разными хлебами. Случай попрепятствовал Фенне Степановне окончить всю эту процессию. Она начала ее со всем усердием и неумолкно упрашивала гостей выкушать еще по чашечке: много‑де приготовили и чаю, и кофе, куда же его девать? Но вдруг должна была выбежать из комнаты на воздух. Изволите видеть, ее встошнило и голова кругом пошла, как будто в молодые годы. Фенну Степановну это очень смутило, и она уже начала было вздыхать, но вспомнила, что дурнота приключилась ей от проклятого табаку, что курил при ней за чаем Осип Прокопович.
Он прежде никогда не курил табаку, но, возвратясь из Петербурга, курил сигары, когда бывал в гостях или когда гости бывали у него, а один никогда. Теперь, при чае, он закурил, но от непривычки, потянув много дыму, крепко закашлялся.
Кир. Петр.  Вам, конечно, вреден табак? Вы прежде не куривали.
Опецк.  Я же, почтеннейший Кирилл Пет… Пет… (кашель мешает ему говорить)  Петрович в Петербурге не бывывал, но после был… Во время пребывания моего в столичном городе Санкт‑Петербурге я очень ясно видел, что все вообще занимаются курением сигар от мала до велика и во всякое время. При том же, если исследовать вещь «субъективно», то мы получим «результат», что это не табак, а существенно сигара.
Кирилл Петрович, пораженный мудрыми словами, о которых он и не слыхивал, а понимать вовсе не мог, махнул рукою и сказал: «По мне все равно, но видно, эта трава противна вашей натуре: вы беспрестанно кашляете».
Опецк.  Это от «объективного» раздражения горла. Ничего.
И чтоб предохранить себя от кашля, он начал проворно выпускать дым, а через то так накурил, что бедная Фенна Степановна не могла высидеть и выбежала. Место ее заняла Мотря, потому что Пазинька должна была заниматься с Эвжени.
Позже всех вышел Тимофей Кондратьевич. Он, как жених, наряжался долго да и нарядился изящнее, нежели вчера.
Мотря, желая его угостить, и чтобы отличить его, как жениха своей барышни, спросила его смягченным голосом и унеживая слова:
– Вам, паныченько, чего угодно: чайку или кофейку?
– И чайку, и кофейку, и со сливочками, и с булочками, – отвечал жених и расположился у стола.
Тут выбежала колченогая Васька и отворила все окна в зале.
Фенна Степановна ее прислала, чтобы переменить там воздух и истребить зловредный табачный дух. Оправясь после дурноты, вошла Фенна Степановна и просила гостей к завтраку.
Филька отворил двери в гостиную, где на большом столе уже уставлен был огромный завтрак. Чего там не было! Разного рода и вкуса пироги, пирожки, пирожочки, ватрушки, блины, блинки, яичница, копченые языки, полотки, разного рода маринованье… И начали подносить водку разных цветов и вкусов, в четырех карафинах, установленных на лотке особого устройства, называемом «кабачок». Но что это за водки были! Едва Осип Прокопович у первой снял пробку, как по всей комнате пошел аромат!..
Хозяева вступили в исполнение своих должностей. Кирилл Петрович просил о водке и напоминал отцовское предание: «по первой закусывают», и наливал пополнее, а Фенна Степановна, расхваливая каждую штуку завтрака, упрашивала кушать побольше, накладывала всем разных разностей и уверяла, что обед еще не скоро.
К завтраку явилось несколько соседей Кирилла Петровича из мелкопоместных. От обедни они зашли поздравить Кирилла Петровича и Фенну Степановну с воскресным днем, имея в виду хорошенько позавтракать, знав о изяществе блюд, предлагаемых в это время у почтенных хозяев.
Заметив их, Фенна Степановна подошла к му ж у и потом сказала: «Пригласите их, душечка, обедать. Наготовлено всего много, так оно и кстати, чтоб меньше оставалось. Куда его после девать?» – И соседи были приглашены.
Окончивши завтрак и выпив, в отвращение всяких неприятных последствий, добрую рюмку запеканной водки, Осип Прокопович просил Кирилла Петровича и Фенну Степановну переговорить с ним особо. Они удалились, и вскоре позван был к ним и Тимофей Кондратьевич.
Осип Прокопович сделал предложение, Кирилл Петрович представил возражение, но Фенна Степановна опровергла его и подала большую надежду Тимофею Кондратьевичу, дозволив ему переговорить с Пазинькою, и, если она согласится, то они, к удовольствию своему, исполнят по желанию дочери. Хитрая Фенна Степановна! Она расположила уже строжайше приказать дочери, чтобы изъявила тотчас свое согласие. И так, будто без принуждения, но по собственному согласию, она выйдет за достойного Тимофея Кондратьевича Лопуцковского. Кириллу Петровичу не оставалось ничего более, как согласиться на предложенное Фенною Степановною. В полном удовольствии все возвратились в гостиную.
Осип Прокопович, видя, что кроме хозяина и Лопуцковского есть еще слушатели, и, как видно, уважающие его до того, что едва смеют сидеть перед ним, принялся блистать разговором.
– Странное дело, – начал он. – В бытность мою в Петербурге я заметил, что подобные завтраки, как у вас, Фенна Степановна, совершенно не в употреблении. Рюмка водки и кусочек хлеба и только.
Фенна Ст.  Мудреные мне там люди живут. Известно, что через пищу мы только и живем; не только мы, но и всякое животное. Ни за какие миллионы не согласилася бы жить там.
Агр. Сем.  Ах, нет, моя любезная! Стоило бы вас туда привезти, так вы бы и не захотели из него. Что это за город! Какая разница здесь! Где вы найдете здесь Невский проспект? Где тут Острова? Ничего и подобного нет.
Лопуцк.  Это я заметил, что всякое место отлично от другого. Когда я вояжировал из Чернигова в Воронеж, то не только в городах, но и в селениях я не находил сходства одного с другим.
Опецк.  Это весьма естественно. Когда принять в соображение местность одного с другим предметом, то субъективность выведена будет сама собою.
Кир. Петр.  И, кроме того, я думаю, сколько диковинок таких, каких мы здесь никогда не увидим, а вы там вдоволь насмотрелись!
Опецк.  Одни железные дороги здесь не могут быть даже поняты.
Кир. Петр.  И не мудрено. Они ведь в Англии деланы все до последнего гвоздя.
Опецк.  (усмехаясь) . Кто вам это сказал?
Кир. Петр.  Я читал вот в газетах.
Опецк.  И вы, читая газеты, так буквально все и понимаете? Эх, почтеннейший Кирилл Петрович! Надобно по бывать в Петербурге и не просто, а так, как я, вникнуть во все, и тогда уже размерять всю объективность. Вы читали, что в Англии делается железная дорога для Петербурга. Хм! Надобно смотреть на это в дипломатическом смысле. В газетах всегда иносказание, аллегория. Я вам объясню эту железную дорогу. Англия торговый народ и издавна желает всю коммерцию прибрать в свои руки. Слыша о нашей Роменской ярмарке и завидуя удачной торговле нашего купечества, она посредством парламента возбудила свою нацию к войне с Россиею. Тут, в рассуждении реставрации, нашли себе союзников, и я, сидя за своим бюро, я видел ясно помрачение дипломатического горизонта. Вот тут‑то Англия хотела железными штыками проложить себе дорогу до Петербурга. Вот о какой дороге писали! А вы так прямо и приняли? Ха, ха, ха, ха! Нет, мой почтеннейший! Газеты не просто должно читать, но обратить при чтении всю дипломатику на предмет.
Кир. Петр.  Поэтому христиносы и карлисты тоже аллегория?
Опецк.  Да, если смотреть субъективно, то оно подходит к одной категории. Я вам, впрочем, скажу, что, в рассуждении реставрации, эти обе партии почти не существуют; они истребили сами себя одна через другую или, по крайней мере, скоро истребят. Я и небольшой дипломатик, но, сидя за бюро своим, ясно вижу весь результат и предсказываю вам это.
Кир. Петр.  Помилуйте вы меня, Осип Прокопович! Каким образом карлисты могут истребить христиносов, когда их уже маленькая горсточка остается? Возьмите «Московские ведомости». Христиносы бьют карлистов, как мух. Не знаю, как идут дела в нынешнем году; я читаю еще прошедшие, и с своею дипломатикою все назади у вас. Об новом годе буду все знать.
Опецк.  Удивляюсь вам, Кирилл Петрович, как можно так читать газеты? Вы их читаете по прошествии года, когда вся субъективность минет, и пока вы читаете, как инда… индивидуальность совершится. Я вам торжественно скажу, что, в рассуждении реставрации, газеты должно читать немедленно и выводить результаты, предваряя события.
Кир. Петр.  Читая по прошествии года, я наслаждаюсь сведениями вполне. Например, я читаю: такой‑то принц женился, и в тот же вечер узнаю, чем молодая супруга его разрешилась и как назвали новорожденное. А вы, Осип Прокопович, целые девять месяцев мучитесь неизвестностью о том. Видите ли, какая выгода? Впрочем, я многих ваших слов не понимаю и не могу также сообразить, как можно предварить события.
Опецк.  В том‑то и тайна дипломатики. Вы ее еще не постигли. Для занимающихся политикою это очень возможно. Следуя за нею, я, в рассуждении реставрации, сидя за своим бюро, объективно вижу, чем и как‑такое‑то обстоятельство уранжируется. На другой день спешу в кондитерскую…
Агр. Сем.  Но это ты, мой друг, делал в столице, а здесь даже и кондитерских нет!
Опецк.  Ваша правда, Аграфена Семеновна. Этому причиной местные надобности, не говоря уже о противоположности нашего Пирятина с Петербургом, где кондитерских очень много и где в каждой вы находите ежедневно новые листы всех газет. Я читаю – и нахожу свою идею олицетворенною. Правда, что английские министры действуют совсем невпопад и часто, в рассуждении реставрации, против моих предположений, но я иногда их извиняю: они народ коммерческий и смотрят на европейскую политику с другой точки, нежели я. Вы сказали еще, что многих моих слов не понимаете. Но, мой почтеннейший! Это принято, и того требует наша образованность, чтобы выражаться на словах, а более на бумаге, так, чтобы не всяк понял; и для того изобретены новые слова, не имеющие ясного значения и смысла; оттого и выходит эта всеобщая объективность, к чести нашего века, гигантскими шагами идущего вперед. Из чего я и вывожу результат, что на семейные дела европейских принцев не следует, в рассуждении реставрации, обращать внимания.
Сидевшие тут соседи утопали в восторге, удостоясь слышать такие умные рассуждения, коих они вовсе не понимали, а только один другому шептали: «Вот дипломаты! Это чудо!»
Кир. Петр.  А мое это любимое занятие, и в особенности я люблю составлять браки, и предугадываю, на которой принцессе такой‑то принц женится, и я вам, Осип Прокопович, расскажу пресмешной анекдот. Вы знаете соседа моего, Матвея Васильевича Недрыгу? Он также наперед все знал, когда возвратились Бурбоны во Францию. Я принялся отыскивать герцогу Беррийскому невесту и нашел ему, по политическим видам, австрийскую принцессу. Партия была бы отличная! А он возьми да и женись на неаполитанской! Я об этом ничего не знаю, а Недрыга приезжай ко мне да и скажи, и начал еще надо мною подшучивать. Все это меня так взорвало, что, слово за слово, с Недрыгою рассорился, и вот с 15‑го года в непримиримой с ним вражде. Как же дело соседское, то, кроме личной ссоры, завелись у нас и тяжбы по присутственным местам, а все через неаполитанскую принцессу.
Опецк.  Меня приводят в подобную досаду дела по европейской политике, как нарочно идущие против моего предположения, и я, сидя за своим бюро, ясно вижу, что главные у нас неустройства оттого, что Европа не так разделена и дипломатическая часть слаба…
Лопуцк.  Сколько примеров найдется, что от худого раздела встречаются общие невыгоды! Это и я испытал. Когда я вояжировал из Чернигова в Воронеж, то в дороге съехался с одним славным малым. Был такой лихой, бойкий, настоящий «бомбибан». На станции две комнаты, и мы разделились. Что же? Он любил прохладу, и ему досталась душная комната, а я, любя тепло, получил холодную; и от такого контракта ни он, ни я не спали всю ночь.
В подобных политико‑мудрых разговорах проводили время наши дипломаты, как тут заботливая хозяйка просит гостей к обеду.
Агр. Сем.  Ах, моя любезная! Так рано обедать? У нас в Петербурге никогда не обедают прежде 5, 6, 7 и 8 часов.
Фенна Ст.  Да вы себе, душка Горпинька, спрячьтесь со своим Петербургом. Как я слушаю и вижу, так там и живут, и говорят, и думают все навыворот. Куда нам за ними! Пока их обед поспеет, так мы и проголодаемся. Покорно прошу к столу, чтоб кушанье не простыло.
Начался обед. Шельменко не во всем правду сказал. Холодных точно было четыре, а соусов не четыре, а шесть, и пирожных два. Кроме слоеного сладкого пирога был еще «яблошник» к сливкам. Фенна Степановна преусердно упрашивала гостей кушать больше, а Кирилл Петрович поддерживал разговор и заводил материи о разных предметах. Осип Прокопович «в рассуждении реставрации» много кушал и много осуждал английских министров и не прощал и всей Европе. Аграфена Семеновна, быв крепко зашнурована, не могла так свободно кушать и полагала тому причину, что «у нас в Петербурге не такие блюда» и что «я отвыкла от таких блюд». Тимофей Кондратьевич выдергивал отрывки из своего вояжа из Чернигова в Воронеж, как он был там обманут немцем, созвавшим народ и «анимировавшим» показать им «аллегорию», а вместо того это были на бумажках или на стекле намалеванные картины, и только деньги пропали. Как искусно делают в Воронеже «бомбояжи» – прочные и легкие в езде. Барышни шушукали свое и, подслушивая рассказы Тимофея Кондратьевича, толкались локотками. Соседи же, приглашенные к обеду, были на верху блаженства: ели отличные блюда, пили вино лучше, нежели «алония», и слушали кругом себя раздающиеся умные и непонятные им речи. После стола Лопуцковский благодарил Аграфену Семеновну, что она «авансировала» всю компанию.
А между тем Иван Семенович, ожидая Шельменко с известиями, потерял терпение и пошел сам отыскивать его. Разбуженный капитаном, Шельменко наговорил ему всякой чепухи и уверил, что он видел барышню, пересказал ей желание капитана и получил уверение, что она непременно в назначенный час будет у пруда, где плавают утята, и что она просила, чтобы капитан был уже там.
В ожидании двух часов, времени, когда должно было Ивану Семеновичу явиться у пруда, он занялся своими делами.
Обед кончился, и каждый опять за свое: Осип Прокопович начал душить себя и других дымом сигары; Аграфена Семеновна удалилась, чтоб переменить платье и немного по слабить шнуровку; Тимофей Кондратьевич также удалился, чтобы заняться туалетом и приготовиться к объяснению с невестою; барышни пошли в сад, где Пазинька обещала поведать свою тайну, а Кирилл Петрович, мигнув своей Фенне Степановне, сказал:
– А пожалуйте, маточка, сюда на часок.
И приведя ее в спальню, притворил плотно дверь. Подумавши, начал так:
– Скажите мне, маточка, отчего вы так опрометчиво выскочили утром из‑за чаю?
Фенна Ст.  Ох, душечка! Мне было так сделалось дурно, что ужас.
Кир. Петр.  Как же это вам, маточка, дурно сделалось?
Фенна Ст.  Встошнило крепко, насилу выскочила. И голова закружилась.
Кир. Петр.  (с размышлением) . Встошнило! И голова! Хм!.. (Смотря на нее с большим примечанием.)  А не знаете ли, отчего это вас встошнило и голова закружилась, а?
Фенна Ст.  Рассчитываю, что от табачного дыму.
Кир. Петр.  Я десять раз рассчитывал и весьма желал бы, чтобы дурноте вашей был причиною табачный дым, а не что другое. Я увижу.
Фенна Ст.  Бог знает, какие вам мысли приходят, Кирилл Петрович! Как вам можно думать что, когда у меня дочь выходит замуж.
Кир. Петр.  Нет‑то, еще не выходит.
Фенна Ст.  А почему нет?
Кир. Петр.  Я раздумал.
Фенна Ст.  А почему так? Он, мне кажется, человек достойный.
Кир. Петр.  Достойный, слова нет, и я в нем, кроме хорошего, ничего не вижу. Но ужасно как глуп! Все твердит, как он вояжировал, и куда же? Из Чернигова в Воронеж и обратно.
Фенна Ст.  Что же, когда ему в том фортуна благоприятствовала? А, по‑моему, лучше глуп, нежели мот и пьяница.
Кир. Петр.  И то худо, и другое нехорошо. Во избежание всего, нам с решительным словом надобно приобождать.
Фенна Ст.  Вот же попомните мое слово, что пока будете обжидать, а капитан такого наделает, что целый век будем помнить!
Кир. Петр.  О, нет, маточка! Я его так напугал, что он боится о Пазиньке и думать. Притом же при нем Шельменко: наблюдает за ним каждый шаг и тотчас скажет мне.
Фенна Ст.  Нашли человека! Как себе хотите, а я пойду к Пазиньке и научу ее, что она должна отвечать жениху в согласие свое.
Кир. Петр.  Делайте, что хотите, а с формальным сговором подождем.
На том и кончилось семейное совещание. Фенна Степановна отыскала дочь и сказала ей:
– Вот, Пазинька, сюда придет Тимофей Кондратьевич, и будет тебе делать объяснение, и будет спрашивать твоего согласия, и будет просить твоей руки и сердца, то, смотри, умненько и пристойно ему отвечай…
Пазинька.  Я очень вежливо ему откажу.
Фенна Ст.  Как это можно?
Пазинька.  Маменька! Я ни за что в свете не хочу за него!
Фенна Ст.  Я слышать не хочу!.. Смотри же, скажи ему так: «Когда вы, государь мой, так привязаны ко мне, как говорите, так мне остается только сказать, что я ваша, или вам принадлежу, или как там умнее придется сказать…»
Пазинька.  Маменька! Пощадите меня!
Фенна Ст.  Вздор, вздор! Я буду близко стоять, и если ты не скажешь слово в слово, то я за тебя скажу, да после уже не прогневайся.
Отдав такое решительное и строгое приказание, Фенна Степановна пошла отыскивать Аграфену Семеновну.
В большом огорчении возвратилась Пазинька под яблоню к подруге своей и с горькими слезами рассказала ей о приказании, полученном от матери.
Эвжени.  Повр моя машер! Что же ты предпринимаешь?
Пазинька.  Я сама не знаю.
Эвжени.  Послушай моего совета. Ты дай слово идти за нашего жениха, а со своим офицером уйди.
Пазинька.  Лучше умереть, нежели решиться на такой поступок! Конечно, и он упрашивает меня бежать, но я никогда не решусь.
Эвжени.  Ах, моя милая машерочка, почему же не решиться? Как это весело! Выходишь скрытно от всех через сад; луна освещает твой путь; ты дрожишь, пугаешься всего… Вдруг он выскакивает из‑за деревьев… Ты падаешь в обморок и на его руки; он тебя, бесчувственную, несет, сажает в коляску; лошади вас мчат; вы венчаетесь… Ах, как это весело! Конечно, твоя машермер будет сердиться, но вы будете плакать, просить, и она вас простит! Ах, какая ты «эрёз», что у тебя есть военные! А у нас ни одного близко нет. Вот тебе мой пароль, что если мой офицер предложит мне бежать, я тотчас соглашусь и уйду.
Приближающиеся Осип Прокопович и Кирилл Петрович принудили подруг удалиться в глубь сада.
Дипломаты подошли к скамейке, сели и продолжали рассуждать.
Осип Пр.  В рассуждении реставрации, не должно упускать нити европейской политики, а следовать за нею субъективно из листа в лист газеты. Иначе все перепутаете. Стало, вам неизвестно, что король греческий женился и на ком?
Кир. Петр.  Женился или нет, не знаю, но на ком он женится, отгадываю.
Осип Пр.  А на ком бы, по вашему мнению?
Кир. Петр.  Скажу и не ошибусь. На дочери турецкого султана.
Осип Пр.  Это же отчего?
Кир. Петр.  Оттого, что обе враждующие державы через родственный союз примирятся, христианство распространится, торговые сношения с Европою получат твердость.
Осип Пр.  Позвольте мне, Кирилл Петрович, эту часть разуметь больше, потому что я, сидя за своим бюро, очень ясно вижу, в рассуждении торговых сношений с Европою… то есть… как бы вам сказать… По объективному равновесию Европы, всякий торг… одним словом, на это нужно подробное объяснение.
Лопуцк.  (на последние слова выходит из‑за деревьев) . Для этого самого я и поспешил сюда, чтобы с прелестною барышнею объясниться.
Кир. Петр.  Но, по моему мнению, с объяснением можно бы и не спешить.
Лопуцк.  Почему же, когда за этим я приехал? По крайней мере, дозвольте мне поговорить с нею инкогнито, без свидетелей.
Кир. Петр.  Не могу на это решиться, не подумав.
Осип Пр.  Дозвольте мне войти в ваше весьма затруднительное положение и быть посредником в этом объективном деле. Когда, в рассуждении реставрации, в европейской политике замечена была шаткость, тогда в английском парламенте, не помню, какой‑то лорд произнес сильную речь, в которой ясно доказал… доказал, что… как жаль, что я не вспомню предмета речи.
Кир. Петр.  Скажите только, в каком номере «Московских ведомостей» эта речь, то ее тотчас найду и прочту сам. Когда я что прочту, то только то и понимаю, а слышимое тотчас ускользает из памяти. (Увидев гуляющих жену и Аграфену Семеновну, перерядившуюся после обеда.)  Время прекрасное, и вы очень хорошо вздумали, что вышли погулять в сад.
Агр. Сем.  У нас в Петербурге обыкновенно в это время гуляют… Но это не Летний сад!.. Какая разница! (Отведя мужа, говорит ему тихо:)  Я замучена, мой друг! Вообрази, хозяйка и теперь называет меня, как и до нашей поездки в Петербург, Горпинька! Ах, какая малороссиянка!
Осип Пр.  Правда, но… Обращаясь к европейской политике, ты найдешь, что англичане, которых министры, правда, часто действуют против моей субъективности, даже и своих королей, в рассуждении реставрации, зовут полуименем.
Кирилл Петрович подошел к жене и объявил, что он со сговором дочери намерен приостановиться.
Фенна Ст.  (с досадою) . Помилуйте меня, Кирилл Петрович! Я вам не наудивляюсь! И хоть вы меня сейчас убейте, так я в толк не возьму. Как можно человеку с вашим умом не обсудить, что замужеством дочери, во всяком случае, спешить должно. С чего вы вздумали еще колебаться? Это бог знает что!
Кир. Петр.  Не мешайте мне, маточка! У меня свои планы. После или вы мне спасибо скажете, или назовете просто дураком.
Фенна Ст.  Я этого об вас и помыслить не смею, а вижу ясно, что вы все делаете невпопад. Этого от вашего ума я никогда не ожидала.
Агр. Сем.  Кирилл Петрович! У вас, кроме этого сада, нет ничего более и лучше для прогулки?
Фенна Ст.  Как нет? А помнишь, Горпинька, пасеку, где мы с тобой, еще как девками были, так катались в бочечке? Прекрасно и там гулять…
Агр. Сем.  (с неудовольствием) . Через столько лет, кажется, можно все забыть. У нас в Петербурге, напротив, столько мест, где можно отлично прогуливаться: Набережная, Острова. А здесь и подобного ничего не увидишь! Ах, Петербург!
Лопуцк.  Когда я вояжировал из Чернигова в Воронеж, то много встречал мест, удобных для прогулок.
Агр. Сем.  Но все не то, что наш Невский проспект!
Осип Пр.  Петербург и тем хорош, что у вас вся европейская политика перед глазами. Сколько газет, журналов! Сколько субъективных рассуждений, объективных мнений, дипломатических воззрений!
Агр. Сем.  А право, Фенна Степановна! Вы получаете какие журналы?
Фенна Ст.  Не знаю, душечка Горпинька! Я по экономии ни во что не вхожу, всем заведывает муж. Где мне, бабе, пускаться в эти дела.
Кир. Петр.  Я только получаю «Московские ведомости» и читаю их все за один раз. Журналов же терпеть не могу. Там вечно: «продолжение впредь». А это для меня острый нож, томиться неизвестностью!
Агр. Сем.  Ах, как можно не читать журналов! Из них бы вы узнали, что уже строжайше запрещено говорить и писать «этот» и «сей»; а также, хотя бы и друзей, называть полуименем. (Тихо мужу.)  Каково?
Осип Пр.  (тихо ей).  Хотя бы и в английском парламенте.
Агр. Сем.  Что вы на это скажете, Фенна Степановна?
Фенна Ст.  Я, душечка Горпинька, просто вот что скажу: как умудряется свет все больше, так что и господи!
Лопуцк.  Вояжируя из Чернигова в Воронеж, я часто пускался в «аспазии», и в часы «мелодии» мне приходила мысль: зачем мы называем себя по имени и по отчеству? Сколько надо времени выговорить все это?
Осип Пр.  Европа вся зовет себя только по фамилии.
Агр. Сем.  Но мы, мой друг, благодаря бога, живем не в Европе.
Осип Пр.  О, конечно. У нас вежливость субъективнее и совсем на другой степени. В бытность мою в Петербурге похвалюсь вам насчет вежливого всех со мною обращения. Даже при знакомстве моем с господами министрами…
Кир. Петр.  Так вы свели знакомство с ними? Часто бывали у них?
Осип Пр.  Нет, бывать у них я не бывал, правду скажу, но встречался с ними, свидетельствовал мое им почтение снятием шляпы и уважительным поклоном, то и от них видел взаимный поклон и с улыбкою еще.
Фенна Ст.  (мужу) . Знаете, душечка, что? Чем нам тут сидеть и ничем не заниматься, так не приказать ли сюда подать чего‑нибудь закусить? Можно яичницу, цыплят жареных да грибков в сметане.
Агр. Сем.  Ах, моя милая Фенна Степановна! Мы обедали в 12 часов, а теперь еще два часа.
Фенна Ст.  И, душечка Горпинька, что за счеты? У нас в деревне это все не купленное. Прикажете? Тотчас изготовят и горяченькое подадут. Так, перекусить пока, до полдника.
Агр. Сем.  Фи, как это можно еще и полдничать. Вот идут к нам девицы. Компания наша умножится, и нам без ваших цыплят будет весело. (Эвжени с Пазинькою приходят.) 
Эвжени.  Вот где наши машермеры! Мы вас по всему саду искали. Ах, машермер, сколько здесь прелестных видов! Мы с моею Пазинькою нашли одно прероманическое место. Оно очень живо описано в прелестном романе «Путешествие по Малороссии».
Агр. Сем.  Какие здесь романические места! Посмотрела бы ты в Петербурге. Там у нас на каждой улице везде встретишь роман.
Фенна Ст.  Должно полагать, что это модное имя, когда везде Романы?
Агр. Сем.  Ах, нет, не то. (Сама с собою.)  Я с нею терпение теряю. (Дочери.)  У нас в Петербурге один Невский проспект стоит лучшего романа в четырех частях. Ты много лишилась, не быв в Петербурге. Здесь подобного ты никогда не увидишь.
Эвжени.  Пуркуа же не взяли вы меня с собою?
Агр. Сем.  Но ты оканчивала воспитание у мадам Торшон.
Осип. Пр. Чем подвергать нашу индивидуальность расстройке желудков цыплятами и грибами вашими, сударыня Фенна Степановна, так не лучше ли похвастать вам перед моею женою вашим объективным птичьим двором и показать, где кормятся эти жирные гуси, которыми за обедом вы нас закормили, а там и прочее все по хозяйству вашему.
Агр. Сем.  А и в самом деле. У нас в Петербурге таких диковин не увидишь.
Фенна Ст.  Извольте, пойдем. Я поведу вас сначала туда, где у меня доят коров, а после туда, где запирают телят, пахтают масло. Потом осмотрим кур, гусей, уток, наседок, цыплят.
Осип Пр.  Идите, идите. А мы с почтеннейшим Кириллом Петровичем осмотрим техническое его заведение испанских овец и, кстати, рассмотрим ход испанской войны. (Расходятся в разные стороны.) 
Эвжени.  Ах, ма эмабль! Они ушли экспре, чтобы дать твоему жениху случай изъясниться.
Пазинька.  Напрасно они беспокоились.
Эвжени.  По крайней мере позабавимся над ним, и он позабавит нас своею любовью. Сё сера жоли. (Тимофею Кондратьевичу, стоящему в отдалении и вздыхающему) . О чем вы вздыхаете, Тимофей Кондратьевич, или о ком?
Лопуцк.  Ни о ком и ни о чем, а мне жарко так, что пот с меня в три ручья валит.
Эвжени.  Что же вы это такое тяжелое работали?
Лопуцк.  Я еще не работал, а приготовляюсь.
Эвжени.  К чему же это?
Лопуцк.  Открыться в любви.
Эвжени.  Кому? Уж не мне ли?
Лопуцк.  Помилуйте! Я же с вами приехал. А вот им.
Эвжени.  Так открывайтесь же скорее. Я послушаю и поучуся, как нам открываются в любви мужчины.
Лопуцк.  Это делается просто, сверхъестественно.
Эвжени.  Желала бы я послушать сверхъестественного вашего объявления.
Лопуцк.  Извольте‑с. (Вынимает из кармана бумажку и кашляет.) 
Пазинька.  Позвольте же узнать, кому вы станете открываться в любви?
Лопуцк.  Натурально, вам.
Пазинька.  Отчего же натурально? И почему мне?
Лопуцк.  Натурально потому, что вы лучше всякой натуры, и потому вам, что… вам.
Пазинька.  Да кто же я?
Лопуцк.  Вы – вы‑с.
Пазинька.  Знаете ли вы хоть имя мое?
Лопуцк.  Это я после узнаю, а теперь я знаю, что вы дочь… вашего батюшки… Кирилла Петровича.
Пазинька.  Напрасно так полагаете; я только племянница.
Лопуцк.  Так дочь еще особо?
Пазинька.  Конечно, особо. (Смеются обе.) 
Лопуцк.  Где же я найду ее?
Пазинька.  В доме.
Эвжени.  Идите, вам любовь укажет путь.
Лопуцк.  Смотрите, не обманываете ли вы меня?
Эвжени.  Как это можно обманывать вас!
Лопуцк.  (уходя, сам с собою.)  Хорошо, что я расспросил, а то попал бы впросак. Племянница! Это не то, что дочь, и что ей дадут в приданое? Какие‑нибудь обноски.
Эвжени.  Мы счастливо отделались от твоего несносного жениха.
Пазинька.  Ах, нет, еще не отделались! Я предчувствую, что когда маменька это узнает, то мне достанется, и я все‑таки буду выдана за него. Мне удивительно, что мы нигде не встретили Ивана Семеновича. Хотя бы он узнал о моем горе, и мне легче было бы терпеть.
Агр. Сем. (едва идет).  Уф!.. Задыхаюсь!.. Ну, на что это похоже, в самый жар ходить так далеко! Всю эту гадость осмотрели: и кур, и наседок, и цыплят, и телят, и все это в ужасном одно от другого расстоянии. Нет, у нас в Петербурге подобного не увидишь даже и в английском магазине. Теперь пошла еще смотреть своих утят к пруду, где, говорит, и тень, и прохлада. Но я уже не могла идти за нею.
Пазинька.  Маменька моя очень любит всем этим заниматься сама, у нее все в порядке.
Агр. Сем.  И пусть будет в порядке. Но зачем же мучить других, водя так далеко и показывая все это живым, что мы видим каждый день на своем столе изготовленным отлично и в пристойном виде? Апрапо! объяснился ли с вами Тимофей Кондратьевич и какой ответ получил?
Эвжени.  Имажине, моя милая машермер! Моя машер Пазинька не может за него выйти по некоторым сирконстансам.
Агр. Сем.  Понимаю, это верно тайная любовь! У нас в Петербурге каждая хорошо воспитанная девица и даже замужняя женщина имеет свою тайную, особенную любовь. В обществе, к которому я там принадлежала, это вообще принято.
Эвжени.  Ах, машермер! Уговорите ее, машермер, чтобы она не разлучала двух страстно любящих сердец! И пуркуа бы их не соединить?
Агр. Сем.  Не предосудительно ли его происхождение?
Пазинька.  О, напротив, он благороднейший человек по рождению и по чувствам своим.
Эвжени.  Он, машермер, военный и здесь стоит с полком.
Агр. Сем.  Как? И здесь есть полки? Сколько их у вас в деревне?
Пазинька.  Здесь только одна рота.
Агр. Сем.  Одна рота! Ах, какие вы жалкие! У нас в Петербурге тысяч тридцать. Там и на полк нечего смотреть, а у вас только рота. Какая во всем разница с Петербургом, удивляюсь! Он уже полковником?
Пазинька.  О, нет, капитан.
Агр. Сем.  И всего только один капитан у вас! Ай, ай, ай! У нас в Петербурге, конечно, их тысяча и все молодцы!
Эвжени.  Меня до слез тронула ее любовь. Я бы вам об ней рассказала, но вот подходят наши моншерперы. Пусть после. Похлопочите же о влюбленных.
Дипломаты наши, разбирая права на испанский престол Дон‑Карлоса и малолетней королевы, защищали каждый свою сторону с таким жаром, что у них вышел уже крупный спор. Но к счастью подошел Тимофей Кондратьевич, требуя объяснения у Кирилла Петровича, есть ли у него дочь и где она.
Кир. Петр.  Вот моя дочь, и вы видели ее.
Лопуцк.  Но помилуйте, это не дочь ваша.
Кир. Петр.  Кому же лучше знать, как не мне, ее истинному, родному отцу? Да на что вам моя дочь?
Лопуцк.  Как же? Я должен ей открыться в любви. Вот уже и вечер приближается.
Кир. Петр.  Напрасно беспокоитесь. Это почти не нужно.
Осип Пр.  А почему это, почтеннейший Кирилл Петрович?
Кир. Петр.  Потому что я еще не решился.
Осип Пр.  На это я вам скажу пример из английской истории. Когда происходил процесс королевы с супругом…
Кир. Петр.  Знаю. Я читал его весь.
Осип Пр.  Но этого не знаете, потому что я имею секретный акт. В одно заседание в парламенте один лорд начал…
Слышен вдали крик Фенны Степановны.
– Ай, ай, помогите! Рятуйте! Кто в Бога верует, спасите!
Все бегут к ней на помощь. Она бледная, испуганная, едва может идти и стонет.
Пазинька  (бросаясь к ней) . Маменька, что с вами?
Кир. Петр.  (тоже) . Что с тобою, моя Фенночка?
Фенна Ст.  Ох!.. Насилу жива!
Агр. Сем.  Это истерика. Скорее гофманских капель, перья… У нас в Петербурге этим в истерике помогают.
Фенна Ст.  Ох!.. Какая к черту истерика! Я ее отроду не знала… не знала, что то и за обмороки, хоть сейчас убейте, не знала. А тут пришлось было совсем падать в обморок. Ох!
Кир. Петр.  Да отчего же вы, маточка, должны были в обморок падать?
Фенна Ст.  Ох, душечка, Кирилл Петрович! Вы непременно должны вызвать капитана на поединок! Непременно!
Кир. Петр.  Я?.. На поединок?.. За что это?
Фенна Ст.  Чтоб отомстить ему за мою и вашу честь.
Кир. Петр.  За вашу честь? Так ли я вас понимаю?
Фенна Ст.  Так, душечка, так. Он обидел честь мою.
Кир. Петр.  Как это?
Фенна Ст.  Как обыкновенно обижают честь. Видите, как это было. Я пошла посмотреть утят, что на пруде, а там такая густая тень, что с трудом можно разглядеть. Вот я ничего не видела, право, не видела. Хоть убейте меня сейчас, формально никого не видела и наклонилась к пруду, как вдруг капитан…
Пазинька.  Ах!..
Кир. Петр.  Ну‑те, капитан, и что же он?
Фенна Ст.  Тут стоял под деревом и вдруг схватил…
Кир. Петр.  (с большим нетерпением).  Ну‑те, ну‑те!..
Фенна Ст.  Схватил меня за руку и начал страстно целовать… потом…
Кир. Петр.  Потом?.. Ну‑те уж дорезывайте!..
Фенна Ст.  Ох!.. Язык не поворотился договаривать! Вообразите, душечка, начал говорить мне, тьфу! любовные речи, и начал, да так сладко, склонять меня, чтоб я с ним… ох!.. бежала!..
Кир. Петр.  Вы же что на его сладкие речи?
Фенна Ст.  Сами можете посудить, каково мне было все это слушать! Благодарю бога, сколько прожила, а во весь мой век никто не объявлял мне любви! Никто, даже и Кирилл Петрович, законный мой супруг! И никто до сего часу не привлекал меня к неверности мужу, а тут такой молокосос вздумал…
Кир. Петр.  (серьезно) . Что же вы сделали, когда выслушали любовные речи?
Фенна Ст.  В первом жару, к сожалению, я начала кричать, а мне бы следовало отшлепать его по щекам за такой разврат. Когда же я закричала, так он вскочил и крикнул: «Как я ошибся!» Этакой плут! Как видит, что́ не по нем, так изворотил, что будто ошибся.
Агр. Сем.  Он, конечно, бывал в Петербурге. У нас там в подобных обстоятельствах всегда так изворачиваются.
Осип Пр.  Сравнивая теперешнее происшествие с европейской политикой, я нахожу, что подобная объективность вовсе не нова. Когда английский министр Питт, в рассуждении реставрации, вздумал в… в… вот не вспомню, в котором году! Тимофей Кондратьевич, перестаньте думать! В котором это году было?..
Лопуцк.  Что я вояжировал из Чернигова в Воронеж? Это было в 1832 году.
Кир. Петр.  Ну‑те, Фенна Степановна, договорите свое. Когда он сказал, что ошибся, что потом?
Фенна Ст.  Сказавши, да и бросился бежать, и вообразите! Вместо того чтобы в калитку, он прямо в пруд, так и шубовтнулся по этое время. (Указав на грудь.)  Я так и закричала!
Кир. Петр.  Чего же вы, Фенна Степановна, закричали?
Фенна Ст.  Испугалась, Кирилл Петрович.
Кир. Петр.  Чего же вы, Фенна Степановна, испугались?
Фенна Ст.  Как же не испугаться, видевши, что живой человек тонет?
Кир. Петр.  Но этот человек испугал вас и имел дурной умысел.
Фенна Ст.  Все же по человечеству жаль, Кирилл Петрович!
Кир. Петр.  То‑то! Вы что‑то человечеству дали волю над собою, а в подобных случаях человечество играет большую ролю и погубляет нас.
Фенна Ст.  С чего вы вздумали, Кирилл Петрович, приписывать мне такие качества, когда я себя не помнила?
Кир. Петр.  И обыкновенно тут не помнят себя. Йо, может быть, я еще допускаю и эту мысль, что он в тени дерев принял вас за Пазиньку и убеждал ее…
Фенна Ст.  Образумьтесь, Кирилл Петрович! Я вам не наудивляюсь, как вы так легко судите! Возможно ли, чтоб он не распознал меня от дочери? Нет, это его злой умысел на общую нашу честь. На поединок, зовите его на поединок, только благоразумно поступите. Вызовите его, а сами подальше спрячьтесь, а на назначенном месте посадите людей. Как он явится, так пусть они и проучат его.
Кир. Петр.  Говорите вы, маточка, что хотите, а я сделаю, что хочу. Обсудивши со всех сторон это происшествие, я нахожу, что тут вышла ошибка. Чтобы пресечь все беспокойства наши и от капитана отвязаться, я нахожу полезным Пазиньку выдать за Тимофея Кондратьевича и сего же дня сделать сговор. Как вы думаете, маточка Фенна Степановна?
Фенна Ст.  Это будет самое умное дело, и я обеими руками согласна. Только отвяжемся ли мы от капитана? Разве для сохранения моей и вашей чести не просить ли высшего начальства, чтобы его от нас перевели, да куда подалее?
Кир. Петр.  Ох, маточка! Какие у вас все мысли! Кончим же главное. Тимофей Кондратьевич, Пазинька, подойдите сюда!
Пазинька.  Батенька, маменька! Сделайте милость, не губите меня! Не отдавайте меня за Тимофея Кондратьевича! Когда вам не угодно, я не пойду и за капитана. Отпустите меня в монастырь…
Кир. Петр.  Не бывать этому! Вздор! Честь моя требует решительной меры. В самом деле, не на дуэль же мне выходить! Да еще как этот сорвиголова меня убьет, так что тогда? Отдать тебя другому, а он потом хоть волком вой! (Берет дочь за руку.)  Тимофей Кондратьевич, пожалуйте сюда.
Лопуцк.  Как же это будет? Я еще не открывался в любви…
Кир. Петр.  После свадьбы все откроете. (Берет и его за руку и соединяет.)  Будьте жених и невеста. Конец делу, и капитан останется в дураках. Вечером сговорим формально.
Лопуцк.  А это еще пока анекдотом?
Кир. Петр.  Точно так. Теперь, любезные гости, прошу вечером принять участие в семейной радости нашей. Сейчас вызываю всех соседей, посылаю за музыкантами и даю пир на весь мир.
Фенна Ст.  Благодарю Создателя моего – дожила радости устроить счастие моей единоутробной дочери!
Пазинька  (горько плачет) . Маменька! Еще прошу вас!..
Фенна Ст.  С чего ты вздумала отпрашиваться, когда я уже все блюда к ужину придумала?
Лопуцк.  Самое верное средство – противным браком истребить страстную любовь.
Эвжени  (взяв за руку Пазиньку) . Чудная ты мне: идешь замуж и горюешь. Тогда свободнее можно… (Идут к дому.) 
Агр. Сем.  Ах, какой вы на мне вечером увидите костюм! Зимой он только что вышел. Пойду наряжаться. (Также уходит.) 
Лопуцк.  По праву жениха я, кажется, должен находиться при невесте неотлучно. (Идет за девицами.) 
Осип. Пр.  Да, почтеннейший Кирилл Петрович! Ваши действия одобрили бы и в английском парламенте, где редко что одобряют, от различного со мною взгляда на европейскую политику. Пойдем со мною по саду, я вам расскажу одно событие…
Кир. Петр.  Извините уже меня на сей раз, мне множество хлопот для приготовлений. Одним‑одна дочь, так надобно не упустить ничего. (Скоро идет к дому.) 
Фенна Ст.  (поспешая за ним) . Не оставляйте же меня, душечка! Того и смотрю, что капитан, увидевши меня одну, выскочит из‑за кустов со своею любовью. Тогда долго ли до беды? Пропаду с душою и телом…
Все разошлись, и каждый занялся особенным делом. Кирилл Петрович писал пригласительные письма к соседям, рассылал их, посылал за музыкантами, приказывал готовить плошки для освещения сада. Фенна Степановна с Мотрею располагали ужином, и уже Мотря, отпуская провизию кухарю, для такого случая не обвешивала и не обмеривала его; выдавала лучшие приборы и во все комнаты целые сальные свечи; на восемь блюдец разложила варенья, и все сахарного. Аграфена Семеновна наряжалась в свой модный костюм. Лопуцковский, у которого для сговора была сшита полная пара еще в третьем году, о наряде не беспокоился, но в ожидании времени лежал на диване и мысленно избирал, куда бы ему, женясь, вояжировать. Осип Прокопович, придав своими манжетам вид поважнее, пересматривал один московский журнал и отыскивал в нем слова похитрее «субъективно и объективно», чтобы блеснуть ими уже ввечеру. Эвжени вызвалась нарядить невесту отлично, и вот они и заперлись особо…
А между тем Иван Семенович после холодной ванны, напившись чаю, лежа на своей походной постели, перекурил пропасть сигар и все ещё не придумал средства, как бы ему увидеться с Пазинькою и что‑нибудь придумать к общему счастью… Как вдруг Шельменко вошел торопливо.
Ив. Сем.  Что, Шельменко, что скажешь? Что?
Шельменко.  Все благополучно, ваше благородие!
Ив. Сем.  Что слышно?
Шельменко.  И слышно, и видно все хорошее, ваше бл<агородие>!..
Ив. Сем.  Что же хорошего?
Шельменко.  Совсем дело кончено, в<аше> б<лагородие>. Барышню совсем просватали и вечером будут пить‑гулять. Гостей, будучи, назвали до пропасти. Птицы нарезали вот такую кучу, плошки наливают осветить сад, музыканты привезены. Все дворовые люди собираются завтра напиться мертвецки. Будучи, все дело кончено, и все обстоит благополучно.
Иван Семенович вскочил без памяти, ударил себя в лоб и закричал:
– Все подвину, на все пойду!
Тот же час пригласил офицеров, рассказал, в чем дело, послал во все места с препоручениями. Все, что придумал, устроил, уладил, а сам, одевшись в полную форму, приказал коляске стоять у калитки близ саду и не дремать и, взяв за собой Шельменко, пошел в сад Кирилла Петровича.
Как ни спешил он со своими распоряжениями, а когда подходил к саду, то уже солнце зашло и начало смеркать.
– Шельменко! – говорил, идучи, Иван Семенович, – нет той награды, в чем бы я тебе отказал, если ты сделаешь для меня величайшую услугу. Как хочешь придумывай, чтобы Пазинька теперь ли или хотя и поздно вечером вышла к тем трем яблоням. Умудрись и вызови ее.
– Да для чего же, ваше благородие? Можно, для вас все можно. Я, будучи, для вас на смерть пойду и все сделаю. – Так говорил Шельменко, а между тем придумывал, как, услуживая капитану, себя выворотить из беды. – Не замедлю вызвать, – говорил он, – а вы себе, будучи, секретно и переговорите, о чем вам надобно.
Ив. Сем.  Тут уже не до разговоров. Лишь бы вышла, я пойду на последнюю крайность; схвачу ее и, хотя бы бесчувственную, положу в коляску и ускачу. Товарищи мои все приготовили к венцу.
Шельм.  Ей‑богу, прекрасно выдумали, ваше благородие! Чего этому Шпаку, будучи, в зубы смотреть? Вот и турок не дает нам городов, штурмою возьмем. Так, будучи, и тут… ваше благородие. Ваше благородие, осторожнее, что‑то белеется…
Иван Семенович тоже заметил двух женщин, гуляющих в саду. Приказав Шельменко остаться и наблюдать за всем, начал тихо подкрадываться к ним.
Эти гуляющие были Пазинька и Эвжени. Приступая к одеванию для сговора, Пазинька хотела в последний раз взглянуть на те места, где она вместе с ним гуляла, говорила, слушала его. Добрая Эвжени согласилась, и они, не быв никем замечены, вышли из дому и занимались невинными разговорами. (Например, Эвжени советовала Пазиньке непременно бежать с капитаном или, выйдя за Тимофея Кондратьевича, уже и вольнее любиться с капитаном и т. под.) Так разговаривая, пробирались к известному пруду, надеясь, что Иван Семенович и после неудачи будет там дожидать Пазиньки. Вот как они идут и говорят, вдруг является перед ними Иван Семенович и вскрикивает:
– Наконец, обожаемая Пазинька, имею неизъяснимое наслаждение видеть тебя, говорить с тобою, целовать твою ручку… Но зачем ты отнимаешь ее?.. Это, верно, друг твой, и ей, конечно, известна взаимная наша любовь…
Пазинька.  Я не могу уже быть вашею… Оставьте меня, забудьте… и будьте счастливы!..
Эвжени  (будто сама с собою, но, чтобы слышали ее) . Иль э тре боку агреабль; иль э жантиль.
Ив. Сем.  Так это правда? И мне остается только умереть?
Эвжени.  Пуркуа же умирать? Изберите, что к вашему счастью, и решитесь.
Ив. Сем.  Мне не на что больше решиться, как умолять тебя, прелестная Пазинька, сей же час ехать со мною. В ближней деревне у меня все готово, и мы через час возвратимся супругами… Умоляю тебя, друг мой, решись!
Пазинька.  Ах, не напоминайте мне об этом! Я ни за что не решусь!..
Эвжени.  Пуркуа же не решиться? Пожалуйста, уйди! Это будет самое романическое приключение, наделает много шуму. Не смотрите на нее, мосье ле капитан. Когда у вас все готово, ведите ее к коляске, я провожу…
Ив. Сем.  В горестном моем положении я должен решиться на эту крайность. Пойдем, обожаемая Пазинька! Или я повлеку тебя!
Пазинька.  Нет… нет… ни за что!
Ив. Сем.  Через несколько минут мы будем навек разлучены. Ты будешь невестою другого и услышишь о смерти моей…
Пазинька.  Боже!.. Что мне делать в такой крайности?! Я умру, если навлеку на себя гнев родителей… Умру, если лишусь тебя!.. Но если я уеду, то погибла, когда нас остановят.
Эвжени.  Ничего не бойся, машер, никто не узнает, и ты благополучно возвратишься. Ведите же, мон жоли офисье!.. Ах, как это интересно, что я участвовала в этой интриге! Вся слава успеха отнесется ко мне. (Она ведет Пазиньку с Иваном Семеновичем; та ломает руки, плачет, противится им.)  Ведите ее, мосье жоли офисье, с вашим слугою, а я возвращусь домой, чтоб не заметили нашего отсутствия. Прощай, машер Пазинька! Желаю тебе теперь успеха, а потом благополучия. (Целует ее.)  Ах, она почти без чувств… Мон шер офисье! Закутайте ее во что‑нибудь и ведите хотя против воли.
Иван Семенович, схватив у Шельменко шинель и свою фуражку, закутывает Пазиньку почти бесчувственную.
Эвжени.  Ах, как она интересна в этом костюме! Точно молодой юнкер. Кто ни встретит вас, и подозревать не будет. Отправляйтесь же и возвращайтесь скорее; более двух часов мне нельзя скрываться. Оревуар! (Убегает к дому.) 
Иван Семенович, держа на руках почти бесчувственную Пазиньку, упрашивает ее.
– Друг мой! Умоляю тебя… Приди в себя… Поспешим, время дорого!..
Пазинька.  Я так слаба… Не могу кричать о помощи… Умоляю тебя… возврати меня домой!..
Ив. Сем.  Невозможно! Дело уже начато, и возвращение будет гласно!..
Шельм.  (ведя ее) . Начали, так, будучи, надобно оканчивать. Тут недолго. И не спохватитесь, как вас и обвенчают, а там и не страшно ничего. Вы думаете, что и мне вас не жаль? Видите, я плачу да веду вас. Нужда велит. (Ведя ее, остановился и, распознав, что Кирилл Петрович идет им навстречу, оставляет Пазиньку и мечется во все стороны.) 
Кир. Петр.  (в большой задумчивости идет и размышляет) . Терпения недостает, слыша беспрестанные одобрения проклятым карлистам! Что ему сделали бедные христиносы? Если бы не сговор дочери, то я, по своему холерическому темпераменту, сказал бы: «Кто враг христиносам, враг и мне!» Чтобы избавиться от его несносных рассуждений, вышел распорядить иллюминацию, да вот, кажется, и рабочий здесь. (Присматривается.)  Кто здесь? Пахом, ты ли это? Что же не отвечаешь? Кто здесь? Говори. (Схватывает Шельменко.) 
Шельм.  (крепко испугавшись) . Да это, это не я…
Кир. Петр.  А! Это Шельменко! С кем ты здесь?
Шельм.  (все труся) . Да то так, то, будучи, никто. (Тихо капитану.)  Не пускайте ее, ваше благородие, я отбрешусь.
Кир. Петр.  (все присматриваясь) . Как никто? Там двое… и мужчины… Ах, не капитан ли здесь? Точно что‑то военное.
Шельм.  (изворачиваясь) . Знаете, ваше благо… или бишь, ваше высокоблагородие, это‑таки наши солдаты пришли, будучи, звать меня на вечерницы, а я не хочу. Крикните на них, чтоб убирались из вашего саду. Видите, какие! Пришли в чужой сад.
Кир. Петр.  Мне более что‑то подозрительно. Не капитан ли это?
Шельм.  (смешавшись) . Да какой капитан? Он, будучи, дома храпит.
Кир. Петр.  А вот я все узнаю. (Схватывает Шельменко за грудь и трясет его.)  Говори, бездельник! Или я тебя тут задушу.
Шельм.  Ой, ой, ой, ой! Капитан, ей‑богу, капитан.
Ив. Сем.  О, предатель!
Кир. Петр.  (все душит его) . С кем он это? Говори. (Душит его.) 
Шельм.  Ой, ой, ой! С кем? С барышнею. Только пустите!
Ив. Сем.  Все кончилось!.. О злодей! (Оставляет Пазиньку и хочет подойти к Кириллу Петровичу.) 
Кир. Петр.  (пустив Шельменко, тихо говорит ему).  Шельменко, друг мой! Все прощу тебе, награжу. Помоги мне схватить капитана, я бы и сам бросился, так что‑то боюсь, а люди далеко.
Шельм.  (освободясь, оборачивается к капитану и говорит ему).  Не делайте ничего, сейчас кончу. (Кириллу Петровичу.)  А на что вам капитан? Знаете ли, что это за барышня?
Кир. Петр.  Это моя Пазинька.
Шельм.  Бог с вами и с вашею Пазинькою! Она уже просватана, и нам ее ни на что не надобно. А это, будучи, дочь того, что поссорился с вами за гусей…
Кир. Петр.  Дочь Тпрунькевича?
Шельм.  Истинно она. Капитан, по моему совету, посватал ее, так отец не отдавал. Так мы поворотясь и украли ее.
Кир. Петр.  Молодцы! Сполать! Зачем же ее сюда привели?
Шельм.  Видите ли, без благословения не хочет ехать к венцу. Ваше высокоблагородие! Осмелюсь просить: будьте ей как отец родной! Благословите ее на венец с капитаном!
Кир. Петр.  С большим удовольствием. Услужу же я теперь врагам своим – и капитану, и Тпрунькевичу. Парочка! Какова невеста, таков и жених. А Тпрунькевич пусть лопается от гнева. (Подходит к Пазиньке, под деревом держимой капитаном и закутанной.)  Где вы? Здесь так темно, что едва можно вас заметить. Я знаю, сударыня, о вашем намерении и поступке, одобряю его и вместо отца благословляю вас.
Ив. Сем.  Неужели вы согласны?
Кир. Петр.  Согласен и хвалю за вашу решимость. Молодец! И в доказательство моего удовольствия прошу вас от венца приехать ко мне. Я вас поздравлю и отпущу.
Ив. Сем.  Вашу руку, Кирилл Петрович, и честное слово принять, как сына, и отпустить с благословением!
Кир. Петр.  Вот моя рука, честное слово и примирительный поцелуй. Все забыто между нами.
Шельм.  Видите ли, ваше высокоблагородие, как она вас почитает, просит вашу ручку поцеловать. Пожалуйте ей скорее, им некогда.
Пазинька стала на колена, и отец благословил ее, пожелав всех благ и счастья, и требовал, чтобы от венца она заехала к нему отдохнуть. Заметив ее в шинели и фуражке, сказал: «Вот это вы хорошо сделали, что нарядили ее по‑военному; никто и не узнает».
Шельм.  (смеясь) . Хоть и родной отец увидит, так не узнает.
Кир. Петр.  Куда ему! Идите же скорее. Благополучного исполнения и счастья на всю жизнь!
Повторяя благодарения, Иван Семенович увел Пазиньку, уговаривая ее быть покойнее, приняв от отца благословение. Пазинька не слышала изворота Шельменко, не понимала ничего и принимала все, как к себе относящееся. В полной радости они уехали венчаться в назначенное место.
Шельменко хотел еще позабавиться над Кириллом Петровичем, ставшим настоящим шпаком, как малороссияне называют простаков. И для того, вытянувшись перед ним, сказал:
– Рапортую вашему высокоблагородию: дочь у отца украли исправно.
Кир. Петр.  То уж лихо смастерили, молодцы! Много‑таки и я вам помог.
Шельм.  Как же? Без вас и концов бы не свели.
Кир. Петр.  Что‑то отец? Скоро ли хватился дочери?
Шельм.  Какое хватился! Дочь уже умчали, а отец развесил, будучи, уши и слушает баляндрасы, вот, как и я рассказываю перед вашим высокоблагородием.
Кир. Петр.  Экой! И не догадывается? (Хохочет.) 
Шельм.  Ничего не замечает и хохочет.
Кир. Петр.  Ох, вы, военные, лихой народ! Признайся, не впервое тебе так проказить?
Шельм.  Куда!.. Раз украли девку, и не знаем, как ее уговорить, чтоб ехать к венцу, как вдруг нам отец ее навстречу. Мы его так провели, что он, не узнав дочери, сам благословил и проводил ее.
Кирилл Петрович продолжал хохотать над простаком.
Когда подошли люди, он, распорядив иллюминациею, пошел домой и рассказал Фенне Степановне, как он удачно отомстил Тпрунькевичу. Она, перебирая выпеченные марципаны, спокойно слушала о приключении в саду. Однако же обрадовалась, узнав, что капитан женится, и даже нашла время сказать: «Теперь я безопасно могу по саду ходить».
В доме к празднованию сговора все было готово. С кресел домашней работы и обитых ситцем темного нелинючего цвета сняты холстинные чехлы; берестовые столики покрыты чистыми салфетками и поставлены преузорочные двойные подсвечники с сальными свечами, кои, быв зажжены вместе с стоящими в жестяных стенных подсвечниках, давали бы довольно свету, но как в тех свечах светильни были неумеренны, то они нагорали очень скоро. Предусмотрительная Мотря позаботилась об исправлении этого недостатка: Дениску, мальчика лет 12 и дней десять как взятого из деревни, она определила снимать со свеч почаще, дав для сего довольно еще порядочные щипцы. Не успеет мальчишка окончить съемки, как уже и нагорели первоснятые. Опять он отправляется в экспедицию и наконец, не умея ловко обращаться со щипцами, решился действовать натурально: снимет со свечи пальцами и, положа в щипцы, прижмет плотно, вделав два‑три обхода, устанет, присядет в уголку, а присев, тут же и заснет. Спал бы и долго, но колченогой Ваське приказано смотреть за ним. Она прежде углем замарает ему рожу и потом растолкает. Дениска, не зная ничего, ходит выпачканный по гостиной и спокойно снимает свечи, к утешению детей, привезенных родителями на праздник.
Посреди гостиной на покрытом столе лежит образ в древнем окладе и ржаной хлеб с куском соли наверху. При столе стоят два кресла, и перед ними на полу постлан старинный ковер домашней работы, представляющий на узоре, как объясняет Кирилл Петрович, двух целующихся голубков. На этом ковре будут сговариваемые кланяться в ноги отцу и матери, сидящим на креслах и держащим образ и хлеб. В девичьей посудницы разводят три самовара, другие перемывают чайные чашки дюжины три. Там снимают сливки, кипятят их, приготовляют к чаю «крендели», сухари, булочки… Сама же Мотря не знает, куда броситься: накладывает изюм, чернослив, пастилу, яблоки; отсыпает орехи, и это все на десерт до ужина. Закуска же приготовлена прежде. А тут «кухарь» надоедает требованиями… Замучилась Мотря!
Фенна Степановна не наудивляется, что ей, при таком важном случае, «последовавшем так нагло», вовсе нет хлопот. Правда, Мотря у нее золотая женщина, ничего не просмотрит. Притом же, спасибо, подъехала «Ивгочка» (Эвжени тож), так она принарядит Пазиньку, как долг велит. Так от того‑то Фенна Степановна, припрятав до случая марципаны, макароны и бишкокты домашнего печенья, нарядясь в свой распашной капот и убрав голову чепчиком, на коем «такого ради случая» положены розовые ленты, сидит себе, ручки сложивши, и занимается рассуждением, как еще придется праздновать свадьбу Пазинькину.
В саду же плошки, расставленные кучами и в линию, без всякой симметрии и порядка, горят напропалую, к удивлению всех деревенских мальчишек, оставивших сон и сбежавшихся смотреть на невиданное ими доселе диво.
Гости съезжаются в бричках, колясках, дрожках и проч., и проч. В передней охорашиваются и с некоторым благоговением вступают в гостиную, где приветствует их Кирилл Петрович. Гостиная наполняется мужчинами, дамами, барышнями, детьми, из коих уже ходящие отправляются с няньками в спальню, а грудные – с кормилицами – во флигель. Никто никого из своего семейства не оставил дома как потому, что письмом прошены все «пожаловать всесемейно разделить радость», так и потому, что не на кого дома оставить детей. Впрочем, этот обычай ведется искони‑бе.
Девять человек музыкантов, считая и бубен, расположились на крыльце, по особому плану Кирилла Петровича, играть марш при случае. В буфете еще не устроено. Буфетчик из отпущенных ему бутылок украл бутылку вишневки, и как некуда было ее спрятать, так он поспешил ее выпить всю и оттого опьянел. И так с него снимают буфет, а он еще спорит, ничего не отдает и шумит.
Осип Прокопович, приведя в важный порядок свои манжеты, коим удивляются все прибывшие гости, без умолку трактует о европейской политике, шпикуя рассуждения свои и реставрацией, и субъектом, и объектом и, наконец, вновь схваченным им в журнале словом «популативность». Почасту склоняет он речь, чтобы напомнить о пребывании своем в Петербурге.
Аграфена Семеновна, разрядясь до невероятности, прохаживается по гостиной и, рассматривая себя в вставные зеркала, сама себе не верит, что она могла так изящно нарядиться, и, посматривая в сад, со вздохом говорит: «Ах, как эта иллюминация бедна в сравнении с теми, какие бывают у нас в Петербурге, а особливо в Петергофе! Какая разница!»
«Это оттого, сударыня, что плошки расставлены без всякой симпатии», – заметил, полный счастья, жених, Тимофей Кондратьевич Лопуцковский, блестя своею новою парою, сшитою в третьем годе, и потом, как первое лицо из молодых людей, он обратился с любезничаньем к барышням. Хваля материю, из которой сделана легкая часть его туалета, и описывая доброту, указывал ширину ее, прибавив, что он купил ее в Воронеже, когда вояжировал туда из Чернигова.
Фенна Степановна, не занимаясь приезжими барынями, уже зевнула раза два и наконец приступила к делу, сказав громко:
– А что же? Пора послать звать невесту. Пора благословить.
Кир. Петр.  Подождите, маточка, еще крошечку. Вот скоро возвратятся обвенчавшиеся. Назло Тпрунькевичу сделаем при всех гласную штуку, и тогда примемся за свое дело.
Фенна Ст.  Помилуйте меня, Кирилл Петрович! Я вам не наудивляюсь! Как вы, имея столько отличного ума, вечно делаете ни то ни се! С чего это вы взяли чужую радость предпочитать своей? Какая нам нужда до капитана? Хоть бы он женился на моей Стехе, булочнице, то для меня все равно. У нас есть своя дочь.
Кир. Петр.  О, для меня не все равно! Тут многое заключается. Капитан вздумал не в свои сани садиться и сватался за нашу дочь, а, получив отказ, нанес нам тьму смертельных обид.
Надобно было ему отомстить, женив на старой и, как слышно, злой девке, и притом небогатой. Этим гордость его унижена, и я торжествую.
Через этот же случай прекращаются наши неприятности, и мы опять заживем ладно. Он довольно хороший человек, только нос подымает высоко. А пан Тпрунькевич, тот не только поругал честь мою и всех Шпаков, но и разоряет меня своими процессами. Теперь не он, а я смеяться над ним буду. Я торжественно скажу: я содействовал в похищении у него дочери, которую он хвалился, что отдаст за богача. Пусть теперь трубит в кулак с бедным зятем! О, пошлю его поздравить с прибавлением семейства. Непременно пошлю! Верх моего торжества. А знаете, Фенна Степановна (примолвил он ей тихо), это мы Пазю отдаем потому, что боялись капитана; теперь же, как он женился на другой, не отложить ли нам сговора и не подождать ли лучшего жениха? А? Как вы думаете?
Фенна Ст.  Помилуйте вы меня, Кирилл Петрович! Что вам на ум приходит? Свечи зажжены, гости съехалися, а они: откладывай сговор и отказывай жениху. Да одних кормленых гусей убито семь, кроме всего прочего! Так это так и пустить на простой ужин? Боже сохрани! Да какого вам лучшего зятя искать? Посмотрите, как разрядился и не замолчит ни на минуту. Видите, как барышни от его рассказов краснеют да платочками рты закрывают, чтоб громко не расхохотаться. Проказник, право! Подумайте, что вы затеваете? По всему свету слава про нас пойдет. А скажите на милость, что это Пазинька не выходит? Целую дюжину платьев можно бы уже надеть, а она и с одним не управится. Это странно!
Агр. Сем.  Моя дочь ее убирает. Я дала совет, как в таком случае у нас в Петербурге девица должна быть одета. А вы, г. жених, наведывались ли: скоро ли выйдет ваша невеста?
Лопуцк.  Я подслушивал у дверей и высматривал в щелку. Евгения Осиповна изволят играть на фортепьяны и припевают довольно хорошо «Взвейся выше, понесися», а предмета моего сердца не заметил.
Фенна Ст.  (в размышлении) . Это пречудесно! Не понимаю, ей‑богу, не понимаю! Хоть сейчас убейте меня, не понимаю, зачем они не выходят?
Разговор пресекся. Всеобщее молчание водворилось. Осип Прокопович, чтоб одушевить беседу, начал:
– Обращаюсь к прерванной нами, Кирилл Петрович, во время гулянья материи. В рассуждении популативности в Испании и реставрации в Европе Дон‑Карлос сделал большую ошибку. Ему следовало еще в прошлом месяце…
Кир. Петр.  (прерывая его) . Сделайте милость, Осип Прокопович, не забегайте вперед. Я вам сказывал, что я и прошлогодних газет не дочитал. Следовательно, не знаю, что теперь в Европе и делается. Да к тому же я теперь занят семейными делами. Окончив это, я займуся дипломатикою и буду преследовать несносных карлистов!..
– Едут, едут, едут! – раздались голоса со всех сторон.
Кирилл Петрович встрепенулся, забыл всю Испанию и кричал громко:
– Музыканты, начинайте! – и марш загремел с бубном, а он бросился к жене:
– Берите, маточка, образ, а я с хлебом… Скорее выходите в залу… Встретим молодых насредине. – И он почти притащил жену и стал с нею рядом, приняв на себя важный вид…
Ив. Сем.  (взглянув из двери) . Кирилл Петрович! Принимаете ли вы нас по условию, как детей своих?
Кир. Петр.  Как милых, дорогих детей! Скорее к сердцу нашему!
Дверь отворяется. Иван Семенович и Пазинька в фуражке и шинели вбегают и бросаются к ногам отца и матери, крича:
– Батюшка! Матушка! Простите нас, благословите!.. – Кирилл Петрович приготовился принять их в свои объятия. Но с Пазиньки спала шинель и фуражка: он узнал дочь, остолбенел и едва выговорил.
– Что… что это такое?
Фенна Ст.  Ах, Мати Божия! Это ж моя Пазинька!
Ив. Сем.  Дети ваши уже неразрывные супруги! Умоляем вас о прощении…
Фенна Ст.  Что мне на свете делать?..
Агр. Сем.  У нас в Петербурге в таком случае падают в обморок. Упадите скорее: это будет интересно!
Фенна Ст.  (в большом гневе) . Да ну‑те к черту с вашими обмороками! Я совсем одурела, голова кружится, свет темнеет, себя не помню, а они мне обморока представляют!
Все гости стоят в большом удивлении. Осип Прокопович приводит в порядок свои манжеты. Лопуцковский, раскрыв табакерку нюхать табак, в том положении и остался.
Кир. Петр.  (едва может говорить от досады) . Как это сделалось?.. Г. капитан! Где вы взяли мою дочь?
Ив. Сем.  От вас принял ее торжественно. Вспомните, вы не только одобрили мой пост упок, вы нас благословили и, отпуская с любовью, приказывали, скорее обвенчавшись, спешить в ваши отцовские объятия.
Фенна Ст.  А что вы это, душечка, сделали? Прекрасно!
Кир. Петр.  (еще больше смешавшийся) . По… поми… луйте вы ме… меня! Я вас благословил на женитьбу с дочерью пана Тпрунькевича…
Ив. Сем.  Если бы я располагал на ней жениться, мне бы не нужно было просить вашего благословения. Но вы со всею нежностью нас благословили, назвали меня сыном, обещали любить меня… (Становясь на колени.)  Сдержите ваше честное слово, простите нас, возвратите нам любовь вашу, упросите и матушку…
Фенна Ст.  Я не наудивляюсь вам, Кирилл Петрович! Вы человек с таким умом обширным, что я подобного вам в десяти губерниях не знаю. Истинно не знаю, хоть сейчас убейте меня, не знаю! А вот в двадцать лет супружеской жизни – теперь при всех скажу – вы не сказали ни одного слова и не сделали никакого дела, чтобы оно было умное, все – тьфу! – глупости! Ну, с вашим ли умом отпускать дочь на побег?
Кир. Петр.  Что же? И умный человек может сделать ошибку. Это ошибка, ничего больше. Родной отец был посаженым отцом у своей дочери. Странно! Что же нам делать?
– Простить нас, благословить! – кричали дети.
– Простить, благословить! – повторяли гости, окружив родителей. Тут выбежала Эвжени и, узнав о происшедшем, ходатайствовала также о прощении и хвалилась, что она первая уговорила Пазиньку уехать «авек жоли офисье».
Фенна Ст.  Прекрасно же вы заплатили нам за нашу хлеб‑соль и дружбу!
Агр. Сем.  – А как же, моя любезная! У нас в Петербурге в таком случае без помощи других никогда не обходятся.
Просьбы, убеждения возобновились. Сам Лопуцковский сказал:
– Видно судьба пофлатировала г. капитану!
– Как думаешь, маточка Фенна Степановна? – спросил наконец Кирилл Петрович после долгого размышления.
Фенна Ст.  А чего мне думать за вашим умом? Я свое знаю. Этакой ужин огромный да выдать его за ничто, так на что будет похоже? Приходится простить.
– Простить, так простить! – вскричал Кирилл Петрович, и с Фенной Степановной благословили детей. Пошло веселье, и угощение полилось.
Фенна Степановна ни за что не согласилась, чтобы этот пир был свадебный. В оправдание свое она говорила: «У меня не приготовлена еще постель и не искуплены платки для перевязки гостей на другой день. Через две недели у меня будет все готово, и тогда прошу пожаловать на свадьбу к моей Пазиньке, а теперь гуляйте как на сговоре».
Дождались и свадьбы, и отпраздновали ее со всею пышностью и с наблюдением всех дедовских обрядов.
Иван Семенович скоро после свадьбы переведен в Москву и, взяв с собою Пазиньку, продержал ее полгода у родных, а потом вывез в свет. Чудо малороссияночка! Прелестна, мила, ловка, образованна, только природное осталось в выговоре: поко́рно про́шу, охотно рада, пожалуйте и пр. Кирилл Петрович высылает им исправно положенные на прожитие деньги, и они наслаждаются жизнью.
Кирилл Петрович читает прошлогодние газеты, все надеясь на следующей странице прочесть истребление карлистов и воцарение королевы. Зятя любит и хвалится, что этим браком род его не унижен. Он нашел в копиях из бумаг, полученных им из Черниговского архива, что первоначальный Шпак, усердием своим к ясновельможному пану гетману приобревший сие громкое прозвание, имел двух сыновей. Старший остался дома и размножил Шпаков; а меньшой пошел к русским. «Обмоскалясь», род его переменил прозвание на великороссийское и стал называться «Скворцов».
– Итак, изволите видеть, – говорил он любопытствующим, – мы все одного происхождения.
Процесс с паном Тпрунькевичем он ведет с постоянным жаром. С товарищем же своим «по дипломатике» Осипом Прокоповичем рассорился формально. Тот вздумал поздравить его с успехом христиносов и с истреблением карлистов навсегда…
– Зачем забегать вперед? Я еще не начинал газет сего года читать. Хлопнул дверью и ушел. И с тех пор дипломаты наши уже не видятся. Осип Прокопович, расправляя манжеты, углубляется в европейскую политику и, сидя за своим бюро, растерялся над журналами, нагружая память свою иностранными словами, весьма слабо и смешно заменяющими русские слова.
Фенна Степановна, продолжая с Мотрею хозяйничать, не наудивляется Кириллу Петровичу, как он, человек с таким умом, тратит столько денег на процесс с Тпрунькевичем и издерживает на «этого дармоеда Хвостика‑Джмунтовского», который ничего больше не делает, как пишет ябеднические просьбы.
Аграфена Семеновна не находит ни в самом Пирятине, ни в окрестностях его ничего подобного с Петербургом и скучает.
Эвжени все ожидает, чтобы ее какой жоли офисье пригласил уехать и обвенчаться.
Тимофей Кондратьевич Лопуцковский, отдохнув после неудачного сватовства, опять вояжировал из Чернигова уже в Коренную ярмарку, сделал там себе новую пару и, возвратясь, часто выезжает и чванится своим туалетом.
О Шельменко вскоре после свадьбы зашел разговор в семействе Шпака. Когда всякий высказал его услугу, то и открылось, что он действовал как Шельменко. А как последовали от него и новые проказы, то Иван Семенович и отправил его в полк, разжаловал из капитанских денщиков в рядовые. Он и теперь еще не приноровится в меру повернуться. Либо недовернется, либо перевернется.

Сердешная Оксана

Любій моїй жінці Анні Григорівні Квітка 

Ничего нет в свете чище, нежнее, святее – и потому Богу приятнее, как чувство матери к детям! Сколько бы их ни было у нее, благословил ли Бог хотя бы десятью, или одно было бы, они для нежности ее все равны: каждого равно любит, равно печется и о каждом в одинаковой мере беспокоится. Девять здоровых, веселых, игривых круг нее, а одно мрачно, стонет, морщится, недугует – и она беспокоится о нем, тревожится, боится, чтобы еще сильнее не занемогло, чтоб не сообщило и из прочих кому своего недуга… Жаль страдающего, опасно за здоровых. Сердце ее разрывается на части!.. Ей не тяжелы никакие труды, заботы, лишения, лишь бы тем могла она доставить им спокойствие, утеху, отвратить скорбь. Ничто не тяжело ей в таких заботах, ничто не трудно в пожертвованиях. В резвостях, в шалостях детей она, не как отец, начнет унимать, увещевать, уговаривать – но и тут прокрадывается ласка: «Не делай так, миленький. Ты мне этим досаждаешь… Глядя на твою неисправимость, я тужу о тебе…» В большей вине она уже говорит сыну: «Ты меня заставил плакать, мне жаль ласкать тебя равно с другими детьми моими… Успокой меня, исправься». И над каким ожесточенным сердцем не произвели бы такие слова своего действия?
Вспомним свое детство; кто из нас не был тогда шалостлив, неопрятен, ленив, упрям, непослушен? Вспомним, что больше служило к нашему исправлению: отцовское ли взыскание или материнские выговоры, приправленные ласкою? А если к тому увидишь или только заметишь слезы, в дорогих для себя глазах ее… Господи милостивый! все глупости бросишь, все злое, нехорошее оставишь, и изо всех сил стараешься добрым поведением заставить ее забыть нанесенное ей огорчение. Она же прежде тебя все забыла. Святое дело, мать! Милосердый Господь в небесах, вместо себя, дал нам любовь родительскую на земле: отец наставляет со взысканием, и чтоб молодой человек от строгого преследования не пришел бы в уныние и не потерялся бы от строгостей, постоянно им испытываемых, тут благое провидение даровало ему нежность, кротость материнскую, с любовью и снисхождением, как есть Сам Господь милосердый к нам грешным.
Вот небольшой пример любви, кротости и снисхождения сердца матери при самом сильном поражении его.
Была вдова – оставим при них собственные имена, хотя трудные для произнесения взлелеянному французскими словами выговору; – но такие же люди, подобные Эрастам, Адольфам, Луизам, Эвелинам, носили их, пусть заинтересуют хотя странностью своею: – была Векла Ведмедиха. И что за женщина? На все село, где жила, разумная, рассудливая, богобоязненная и хорошего, честного рода. Сам сельский голова частехонько к ней за советом приходил, и она так рассуждала обо всем, что не только он, но и все старики не придумают так, как скажет она, и глядишь, все выходило хорошо. Она не хотела вмешиваться ни во что, не ходила к волостному правлению, никогда не расспрашивала, зачем собралась громада и о чем раду ведут; и не вмешивалась ни во что, но сама по себе знала все, и что к чему и для чего пригодно. Крепко разумна была!
Была достаточна. Имела землю, рабочего скота несколько, ветряную мельницу; оставшись же вдовою, распорядилась всем: землю отдала обрабатывать с копны, мельницу с мерки; и все условия сделала с честными, богобоязливыми людьми, чтоб не обидели ее, сносили условленное в срок и не приводили бы ее жалеть, что с недобрыми людьми имеет дело. Скотину продала и начала жить деньгами, без дальних хлопот, тяжких для женщины.
Умер ее Охрим, а тут объявилась ревизия. Вот после Семенова дня (1‑го сентября) пришла она в волостное правление, поклонилась, как долг велит, голове и всем судящим и говорит:
– А что, пане голова, и вы, панове громада! Вот уже и Семена прошло, Святой Покрови дождемся скоро, а десятник не приходил ко мне ни одного раза и не заказывал о взносе подушного.
– Да твой Охрим умер! – сказал голова.
– И состоит исключённым из ревизских сказок и из общественных ведомостей! – так подхватил писарь, оставивши писать свое и потрясши кудрями.
– Знаю больше всех, что он умер, – говорила Векла, – знаю и то, что он стоит заключенным у ведомости, как пан писарь называет по‑письменному, по‑грамотному; но я все‑таки хочу платить за моего Охрима, пока сама живу. Благодарю Бога, есть из чего взносить мне за него! И мне веселее будет, что я плачу за моего Охрима – пусть он царствует там! Притом же буду чваниться, что и я, словно мужчина в свет, туда же за добрыми людьми взношу царское и на войско, что нас оберегает. Да из общественного не выписывайте: пусть и я взношу, почем там у вас положено с души.
– Как это можно, – говорил, удивляясь, голова.
– Казусное дело? – отозвался писарь, толча себя пальцем в лоб, – не имеется примера. Нужно‑надобно испросить разрешения от их высокоблагородия, господина земского исправника.
– Не нужно никому и разрешаться, – сказала вдова, – и ты, пане писарь, не разрешайся и не дури; а вот что, панове громада, сделайте: выпишите какого калеку или бедного сироту, а с меня взыскивайте. Пусть‑таки и я не даром живу на свете.
– Разве так! – ну, когда так, так и так!
Загудела громада обычное свое на сходке слово «так», чтоб не долго придумывать свое, и пос тановили по желанию Веклы. Вот и пошла по всему селу слава, что Векла стоит в ревизии и платит подушное; а она говорит на то: «Так и надобно. Лучше же мне от достатка платить, чем последнее взыскивать с сироты или убожества. Ведь же и я у царя нашего и обережена, и успокоена, как и всякий человек: смогу тянуться за людьми. Отдам дочь, приму к себе зятя, тогда и за двух платить буду».
Она уже вот‑вот ожидала зятя. Вот‑вот, в Филиповку, после праздника Зачатия Св. Анны (9‑го Декабря), как следует, по порядку, начнут швандять по селу старосты и высватывать девок, и будут у нее, потому что ее дочь, Оксана, как дождем Рождественского мясоеда, будет уже шестнадцати лет. А что же это за девка была? Беляночка, живая, проворная, ко всему скорая, на речах бойкая, против всякого учтивая, приветливая. Где она, там от нее смех и хохот, игры и забавы. Как у матери не было никакого хозяйства, а жила все с копейки, то Оксане нечего было работать. Управилась ли с хлебами, посадила их в печь, скорее к подругам: те ждут ее, ожидают, как ласточки весною, потому что Оксана как защебечет, как забаляндрасит, так весело всем, всяк готов хоть целый день слушать ее; а рассмешить – ее подавай! Если бы мертвый мог слышать, как она точит балясы, то и тот расхохотался бы; а о живых и говорить нечего, что, где она в беседе и ращебечется, там ложатся от смеха. На улице, на вечерницах, в колядке наша Оксана всем перёд ведет; без нее не знали бы, что и делать.
Мать начнет было удерживать ее:
– Сиди, доню, дома; чего ты бегаешь? Зачем не работаешь? Возьми, да либо пряди, либо шей; до сей поры ничего не умеешь.
И она кинется к матери на шею, начнет обнимать, целовать ее, приговаривать:
– Матусенько родненькая, рыбочка, голубочка, перепелочка! Не удерживай меня. Как я еще молода, то пусть погуляю, словно как птичка на свободе под небесами летает. Буду вспоминать свое девованье, что я у тебя, как рыбка в речечке, гуляла, свободна, весела; куда хотела, туда плавала да благодарила тебя, что ты, моя матиночка, была ко мне жалостлива, добрая, баловала меня. Вот уже как выйду замуж, вздену очипок, тогда уже некуда гулять; тогда остепенюсь, примусь работать, рук не положу, мужа и деточек буду обшивать, и тебя, мамочка, что ты у меня была такая добрал, жалела меня, всюду пускала гулять.
– Когда‑то еще будет? – станет мать говорить, – привыкла бегать да гулять, так кто присадит тебя за работу? И умеешь ли ты еще сработать что? Нитки не выведешь…
– И уже ты, мамо, мне этого не говори. Я и смотревши, как ты работаешь, всему научилась. Дай‑ка гребень сюда.
И тут же выхватила у матери гребень и начала прясть… веретено шумит у нее, а она выводит нитку… тонкую, долгую, ровную, а сама весняночки припевает. Старуха смотрит да удивляется.
– А что, мамочка, скажешь теперь, что прясти не умею?..
И кинет гребень, примется за рушник, что мать вышивает ей на приданое; и начнет такие же цветки вышивать, как и мать, а сама почнет петь свадебные песни, припевая к себе, будто она идет замуж. Тут мать только всплеснет руками и рада бы то, что такое добро растет и весело, отрадно ей быть с нею, держать при себе, но жалеет, чтоб она не скучала, не затосковалась бы… боится и отпускать ее, чтобы иногда… девочка молоденькая… чтоб не погубила славы… Подумавши и се и то, потом, едва сквозь зубы, начнет говорить:
– Иди же себе…
А та уже вскочила, уже на шее у матери, ужо выцеловала ее, уже и выбежала… и дверей не затворила… уже только слышно, что идет по улице и песенки распевает.
Пускай же мать хотя немного поморщится, что или не здорова, или о чем взгрустнёт; тут уже Оксаны не выгонишь ничем из хаты: все забыла, все покинула; хотя бы самая первая приятельница просила бы ее в дружки, не пойдет ни за что уже от матери ни на шаг: все глядит ей в глаза, все спрашивает: «Что у вас, мамочка, болит? Не хотите ли чего? Не рассердила ли я вас чем, да вы не говорите, а только стонете и жалеете меня?» И уже как пристанет, то и отведет от матери всякую тугу, печаль, и хотя бы точно мать была чем не здорова, то Оксана ее разговорит, развеселит до того, что больная забудет свою беду.
А как бы весела ни была, но лишь увидит старца, калеку или потерпевшего от пожара, тут она оставит все, тотчас к нему, распытывает (расспрашивает), возьмет за руку, поведет к себе, накормит, наделит чем бог послал, даст на дорогу и проводит за село: только и видно ее, как она около бедности увивается да все слёзочки утирает. Наделила, проводила, слёзки утерла… бежит… уже опять в беседе и опять верховодит по‑прежнему: весела, жива, говорлива, как и была.
Только же настает весна и теплое солнышко слижет с бугорков снег, Оксана и собрала свою команду; бросилась из конца в конец села, ведет целую свору девок и приговаривает:
– Зачем вы будете сидеть в хатах? Бог даст весну, солнышко пригревает, и самый ветерок тепленький. Полно вам по‑за печью тереться. Неужели не наскучило вам сидеть на одном месте через долгую зиму? Будете старые, тогда належитесь на печках, нассоритесь с мужьями, набранитесь с детворой. А чем станете вспоминать свои молодые лета? А чтоб вам весело было! (Это у нее самая сильная брань была.) Нуте‑ка, давайте, побежим!.. беритесь парами, в хрещика, ворона, поведем кривого танца, коровода, кострубонька, в жены.
И пошло у них веселье! – и что же вам сказать? Все девки красивы, убраны, разряжены… да ба! ее заметно от всех. Такая же байковая юбка (корсет) с рукавами, такая и плахта и запасочка, и косы так же прибраны, и, кажется, так же рушником подпоясана, все‑все так и у нее, как у прочих девок… эге! да что‑то не так. Все на ней так ловкенько, опрятненько, ощипано, всем девкам краса: только на одну ее и смотришь.
И вот, лишь заслышали девичьи песни на улице, то и полезли из хат старые деды и бабы, а молодые женщины даже выбегают; да что? детвора вся высыплет из хат, и все говорят:
– Пойдем‑ка на вдворья (посидеть за воротами), уже Оксана разгулялась. И посядут все на улице на призьбах хат, на колодках и где можно под плетнями. А парубочетво (молодые парни)? Те, вырядившись по‑своему, шапки набекрень, люльки закурят, купами ходят кругом девок и, глядя на Оксану, только облизываются. Они, и весь народ, что собрался на улице смотреть, ее одну видят, на нее одну смотрят, про одну ее говорят… Вот девки и спаровались играть в хрещика, вот и гробы (пара, которая должна ловить других) стали… и пустились… только посвисти: фить‑фить!.. Не родился тот человек, кто б поймал Оксану! Кто бы ни стал гробами, хоть бы из парней шибко бегающий, и не говори, чтобы поймать ее! Кто ее знает? Все бегают, то под ними даже земля стугонит (гудит); сами задыхаются, засапаются, спотыкаются… Побежит же Оксана, так на удивление! Бежит, точно муха летит, до земли не дотрагивается, только и заметно дробит ножками, а рученьками не размахивает, а будто и протянет, чтоб поддаться, но только лишь бегущего допустит к себе близко; вдруг… скок, скок, скок… только и видел ее! Сама же не согнется, не сгорбится, точно, как струночка!..
Набегались в хрещик, заморила всех; давай хороводы водить. Повела «кривого танца», так что ж? других девок и не видно за нею. Как зоренька вечерняя, между всеми звездочками, как уточка, плывя по воде, так она выклоняется, головкою поводит и веселенько поглядывает на всех… а как начнет петь песенки, знаете, что при хороводах поют, так точно флейточка или серебряный колокольчик… Все прочие поют во все горло, во весь рот, а она и губонёк не растворяет, да ее голосочек слышен из‑за всех… да так за сердце и берет… все бы слушал ее одну…
Каково же было Векле, матери ее, глядя на свою доченьку, что, хоть и дитя ее, а каждой матери свое дитя лучше всех, а тут сама видит, слышит, что ее Оксана – краса всему селу, и что все люди собрались затем, чтоб глядеть на одну Оксану, и что все, в один голос, не умолкая, хвалят ее милую Оксану. Когда вечером придет Оксана уже домой, тут мать целует‑целует свою доню и приговаривает:
– Ты моя доненько… моя ластовочка!.. ты моя краса… ты моя слава, через тебя я и весела, и здорова, и от людей в почет!.. Ты веселишь мою старость, ты держишь меня на свете!.. – и всякими такими приговорками долго‑долго ласкает дочь свою.
А Оксана будто и молчит? Ну, ну! и она, отвечая ласками на ласки матери, также приговаривает:
– Мамочка, голубочка, моя родненькая! я же вся в тебя… у меня твоя натура… Лишь бы ты была здорова, весела да не переставала любить меня, так я земли под собою не чувствую; мне так легко, полетела бы я, словно птичка. Оттого, что ты так любишь и жалуешь меня, я такая веселенькая и ни о чем не думаю, только чтоб угодить тебе и развеселить тебя. Ты же у меня одна, матусенька: нет у меня ни батеньки, ни сестрицы; ты мне и солнышко, и месяц, и здоровье, и счастье!.. Знаю, что и я у тебя одна, как та порошинка в глазе, то и я держу себя так, чтоб ты веселилась через меня до конца веку своего, чтоб радовалась, глядя на меня и слыша добрую славу обо мне. Мамочка моя родненькая! не отдавай меня замуж! Мужа надобно любить, а я не хочу, не умею, не умею никого любить, как только одну тебя, матусеньку мою, зореньку мою!..
Векла слушает ее и не наслушается. Смотрит ей в те глазочки, что блестят, как синее небо; смотрит, любуется… поцелует их, перекрестит дитя свое, вздохнет, возведет глаза к Богу милосердному, подумает: кому такое добро достанется? всплакнет – и станет молиться Богу.
Такая девка, как наша Оксана, неужели не занимала парубков? Не знаю! Был ли хоть один из них, чтобы не дорожил ею? Каждый бы заслал сватов к ней, так боялись «гарбуза» (тыкву получить, в знак отказа). Не один решался затрогать ее, так, знаете, жениховским делом… так куда? ни приступу! В беседе говорит со всеми, хохочет, подсмеивает, и что хочешь говори ей, она будет слушать. Попробуй же затрогать ее, или пихнуть, или ногу подставить, когда идет она, чтобы споткнулась (первый приступ познакомиться с девушкою), как водится у парубков с девкою, нравящеюся ему… Не знаю! она так отбреет, так пристыдит всякого, что не будет знать сам, на какую ногу ступит.
Которые посмелее, так те так, напрямки станут говорить:
– Оксана! Я тебя полюбил щиро (искренно), крепко полюбил. Вот у меня такое и такое имущество, есть то и то. Знать нужды не будешь… скажи: присылать сватов?
Она тут же и отвечает:
– Благодарю тебя, добрый человек, что ты меня заметил между многими и думаешь, что я могу сделать твое счастье. Мне весело, когда обо мне такие люди, как ты, думают так. А сватов не беспокой. Не то, что именно за тебя, я и ни за кого не хочу.
Так было и матери скажет, когда к ней придут сами отцы или матери, чтоб сватать Оксану за сына. Векла людей разговорит с ласкою, попотчует да с тем и отпустит, а сама пристанет к дочери:
– Сделай милость, скажи ты мне, Оксана, где твой разум, где голова? Отчего ты нейдешь вот за этого жениха? Ты отказала наотрез тому и тому (тут и напомнит ей всех, кто сватал ее), а вот и тут тоже. Когда бы сказать, люди какие‑нибудь, а то люди на все село. Что ты думаешь с собою, милое дитя мое?
– А то думаю я с собою, мамочка, что не хочу замуж за мужика.
– Что ты это вздумала, доню! – даже вскрикнула Векла, всплеснув руками, – не одурела ли ты? За кого же думаешь ты выйти?
– Ох, мамочка родненькая! Часто я и сама про себя думаю, что чуть ли не обожеволила (помешалась) я! А уже как хочешь: брани меня, хоть бей, и как вздумаю выйти за мужика, так мне и свет не мил! Видишь ли что? Как и поднялась я на ноги, росла, выросла, то и от тебя, и от людей слышу, и сама вижу, что я хороша и красива так, что и в селе нашем нет такой. Да как еще и натура у меня такая веселая, что меня все любят, так у меня и зароилося в голове: не мужику владеть мною; не хочу за него и не хочу! Вышедши за мужика, бросить надобно думки, как убраться, как нарядиться, а ступай на огород, в поле, дома возня с хозяйством, толкись с детворою и только и знай, что стряпай, мужу угождай, слушай его и уважай; когда же и побьет, так ты терпи. Нет, не хочу за мужика!
– Кого же тебе надобно? За кого ты думаешь выйти?
– А вот, мамочка, что. Когда бы мы жили в городе, то я, с своею красою, скоро нашла бы себе какого паныча. Как же мы живем здесь, в селе, то только и надеяться можно выйти за какого купца или поповича. Ох, матусенька моя! Если бы мне такое счастье! А как люблю я жить в роскоши! Не нужно ни о чем хлопотать, о работе и не вспоминай; только ешь и пей все хорошее, и наряжайся, сколько душе угодно. Вспомнив же, как я тогда буду тебя в старости лелеять, так от радости себя не помню! Буду тебе угождать, нежить тебя, чего только пожелаешь, все буду доставлять тебе. Сама ни съем, ни сопью, только о тебе буду заботиться. Мужик же не доставит мне такого счастья.
Долго и быстро смотрела на нее старуха Векла, потом как заплачет, как вскрикнет:
– Господь милостивый! В самом деле, Оксана, ты не о своем уме! Откуда такие думки нашли на тебя?.. Я, я виновата, что натолковала тебе о твоей красе. Матери свое дитя всегда кажется лучшим от всех. Положим, что и так: да разве же наши красивые девки выходят за панычей? Нимало! Будет хороша, как тот цветочек, а таки выходит за хлебороба; с ним работает в поле и дома хлопочет; краса ее не пропала, деточек народила и благодарит Бога! дочери ее так же красивы, как была она. Вот и я же: и я была девка на все село. Не только славилась в своем селе, но и проезжающие даже паны, как увидят меня, что даже из коляски выглядывают, смотрят и все хвалят; иной даже шапку снимет да скажет: здравствуй, красавица! Так я же не подумала ничего и не загордилась, и как случился человек достойный из наших, вышла за твоего отца, за Охрима; хотя он был уже вдов, но как честная душа была, то я, по своей охоте вышла за него и, хваля Бога, жила с ним благополучно. Эй, доню! кинь такие гордые думки. Это тебе смущение от нечистого… Господи, оборони нас от него! Гляди только, чтоб тебя эти думки не завели в погибель, от чего да сохранит тебя Матерь Божия!
Тут обняла дочь и начала ее крестить и целовать.
Оксана говорит:
– Как хочешь, мамочка, а эти мысли не отходят от меня! Буду слушать, что ты станешь говорить мне, и сама разбирать буду.
Часто так толкуя все об одном, мать то просьбою то слезами довела‑таки дочь до того, что она сказала:
– Что ж, мамочка! выйду уже и за мужика… лишь был бы честный и уважительный против тебя…
Как вот и случился скоро парень важный. Один себе, ни отца, ни матери, некому будет управлять. Сам себе хозяин: и добра всякого, скотины ли, поля и прочего, всего немало. Парень молодой, друзяка, работящий, смирный, не пьющий, и уже ни с кем не зассорится, не завздорит; собою чернявый и красивый.
Старуха Векла обеими руками схватилась за него. Петром звали; да и сама Оксана, нечего было сказать, сяк‑так, принуждена была сказать:
– Пойду… только пусть осенью.
– Нужды нет, мы и подождем! – обрадовавшись, сказала Векла. Далеко до осени! – и рассказывать не хочется.
В это село, где жила Векла, пришли солдаты на постой. Что тогда сталось с девками! Не помнят сами себя от радости!.. Вспомь‑ка, братцы, и мы свои молодые лета. Как весело встречали и радушно принимали нас девушки в новом месте, где мы появлялись. На своих же, местных, и смотреть не хотели. Известна девичья натура: сегодня любит красное, завтра зеленое, а красное бросает и не думает о нем… А уж наиболее как увидят военных… У‑у‑у! тут они сами не свои. Лишь бы как завидеть мундир, а еще пуще «усы», тут все забыто! Ничего не слышит, не видит, ни о чем не думает, кроме «усов». Такая натура у всех девушек. Премиленькая!
Так было и теперь. На своих парубков никто из девок и не глядит: все у них солдаты и солдаты на уме. Подавай их и на улицу гулять, и на вечерницы, и везде. Как же! Царские служивые не то думают: ему надобно амуницию исправить, мундир приготовить, отдохнуть, так гулять с девками им некогда. Мало ли они света прошли, и везде им девки вешались на шею, так и стали для них нипочем… Девки же, видя, что постояльцы не затрагивают их, принялись за свои хитрости: уберутся, разрядятся так что ну! и в самую тихую пору, как солдаты соберутся на ученье, вот Мелашка схватит ведра и идет за водою. Как раз против солдат повстречалась с Наталкою, идущею за чем‑то к дядьке. Вот как встрелися да и давай балагурить то о скиндячках (головных лентах), то о черевичках, да и не знать о чем, как тут – глядь! оттуда Домаха, отсюда Ивга, а там Феська, да Федора, да та, да эта – и насобирается их немало. Балагурят между собою, а чаще все говорят, и никто никого не слушает, да и посядут на колодках, сложенных на площади, и продолжают болтать… а на солдатов будто и не глядят; как напротив, жилки дрожат, думая: когда б вот тот высокий да чернявый затрогал бы меня. Так и каждая сидит хоть до позднего вечера. А матери их одно: ждут дочек – нет их. Нечего делать: сама старуха воды принесет, печь растопит, ужин сварит, все думая: «Ничего! пусть девка погуляет!»
– Где ты это, доню, так долго была? Ведь уже не рано. Отчего так запоздала? – спрашивала мать Оксану, воротившуюся домой вовсе в сумерки.
– Где была? – отвечала она, раздеваясь, и снимая свои уборы, и упрятывая по своим местам. – Где была? Смотрела с девками на москалей. Как они славно выкидывают муштру, точно, как один человек. Это все учит их старший. Говорят, что и из всей команды нет старше его. Да какой он, мамочка, разумный! Да как его все слушают! Что скажет, так все и поспешают делать. Когда крикнет на них, чтоб подняли ружья, то они, как раз и поднимут, даже забренчат все… Так весело, что не можно! А куда скажет им идти, направо или налево, только крикнет, так никто и не поспорит, стеною так и идут. То‑то, я думаю, он разумный! А что уже красив, так и меры нет… Ты, мама, солила… дрова?
– Что ты, что ты, что ты? Бог с тобою! – крикнула Векла на дочь, увидевши, что та набрала в горсть пшена и начала посыпать по припечью, словно как будто солит что. – Или ты одурена, или обожеволила? Что ты это делаешь?
И отнявши у нее, сама занялась стряпнею.
– Видишь!.. Тьфу!.. – опомнясь, сказала Оксана и, схватив веник, начала мести хату… Тут опять крикнула мать на нее, попрекая, что делает вовсе не то, что надо.
– В своем ли ты уме? Выметать хату, когда я готовлю все к варенью. Напылишь и все испортишь. Вот это уже насмотрелась на солдат, и они у тебя в голове…
– Нет, мамочка, чур им! Будто уже все на них и глядеть, как учит их вот тот… А как громко кричит! Его далеко слышно. Уж так это голос! Как станет перед ними, то словно орел!.. Сам же высокенький, пряменький, как стрелочка, усы есть небольшие, красивенькие… собою чернявый…
– Кто там такой чернявый? – заправляя борщ, спрашивала мать у Оксаны, сидевшей на подмостках, сложивши ручки, и все рассказывавшей только о своем.
– То я, мамочка, так себе… то я про старшого… – И задумается… А потом опять примется говорить; да начнет с Наталки, а сведет на старшого; рассказывает про Мелашку, а сведет… все‑таки на старшого. Мать же, знавши, что ее белоручка, как не захочет, то не примется ни за что, оставила ее, сама варит и хлопочет, не слушая, что рассказывает дочь.
И за ужином Оксана намекала про старшого, но как мать не расспрашивала и вовсе не слушала рассказов ее, то она и замолчала… и уж, наверно, всю ночь нашей Оксане снились солдаты… а не так солдаты, как их старший…
Утром, сработала ли что или нет, а уже по привычке побежала к подругам, подговорила их опять собраться и смотреть на ученье, условилась и весела. Не совсем пообедала с матерью, а уже и побежала, уже на колодках, уже смотрит… Собравшиеся офицеры и капитан, в ожидании пока солдаты собирались, начали с девками разговаривать, шутить, смеяться. Капитан же, заметив Оксану, начал хвалить ее, какая она красавица.
– Сколько, – говорит, – ни походил по свету, сколько чего ни видал, а такой красавицы не видал и между барышнями. Это, – говорит, – чудо!
Все это слышала Оксана и, как на огне, горела. Потом подошел к ней… она желала бы сквозь землю провалиться, исчезла бы, забежала бы на край света…
Вот он и начал расспрашивать ее… так что же? Спрашивает:
– Где ты живешь? – а она отвечает:
– Ок… са… на.
– Есть ли у тебя мать? – а она говорит:
– После… обеда.
И сама не помнит себя, не только чтобы знать, как отвечать. Потом он потрепал ее по щеке и сказал:
– Не стыдись, душенька; мы познакомимся с тобою. Тут она чуть‑чуть не сказала:
– …Я уже вас полюбила!..
К счастью ее, язык не поворотился… застыдилась и света не взвидела… Прочие же девки, подруги ее, уже хохочут, даже познакомились с другими офицерами, не как Оксана, что не подберет слов, как отвечать ему. Пока солдаты учились, капитан частенько поглядывал на Оксану, а она глаз не сводила с него, везде преследовала его взором, и сердечко в ней так и бьется, как рыбка, поймавшаяся на удочку; в душе ей так весело, превесело, что и рассказать не можно!..
После всех девок Оксана пошла домой. Солдаты разошлись, и когда капитан, идучи на квартиру, поравнялся с нею и сказал:
– Прощай, красавица!
Так она, не помня себя от радости, прибежала к матери, рада, веселенькая, смеется, щебечет, бегает, сядет, опять вскочит, кинется матери на шею, рассказывает, где была, что видела, с какою девкою говорила, как солдаты муштру делали, а про старшого ни полслова! Около него что было, все рассказывает, и только б назвать его, она и замолчит, задумается, вспыхнет вся, как жар… Тут закраснеется, застыдится, рученьками закроется, перемолчит… и опять за свое; бросится прибирать, того и гляди: то разольет, другое опрокинет, иное разобьет… Мать станет ворчать на нее, а она шутит, хохочет… и развеселит старуху.
На другой день Оксана прежде всех побежала глядеть на муштру солдатскую. Что же… ее капитан уже с другою девкою стоит: шутит, затрагивает ее… а девка эта – видишь какая? При людях, среди улицы и, куда еще до вечера, она смеется, хохочет от радости, что подружилась с капитаном… Так думала Оксана, глядя на нее; да – или ей досадно было на капитана, что он, где завидел девку, и начал ее затрагивать – и стыда ему нет! Так думает она; или стыдно за девку, что не уходит от него, а сама стоит с ним и разговаривает; – только она от этого побледнела, затряслась и скорее воротилась домой… Но, если правду сказать, Оксана и сама не понимала себя. Она полагала, что справедливо думает, а на поверку ей было досадно, что капитан затрогал другую и говорит с тою, а не с нею… Знаете, в ней сердечко молоденькое, сама себя не поймет: полюбила капитана, защемила сердечко, да как в первый раз, так она и не понимает, что делается с нею…
Вот в таком‑то горе воротилась она домой и едва‑едва дошла… И все у нее на мысли эта девка, что не постыдилась разговаривать при всех с капитаном… Да и капитан… видишь какой? Пусть бы возился с своими солдатами; какое ему дело к нашим девкам? Разве мы ему ровня?.. Играй он с своими барышнями!.. Да оно и не было бы ничего, если бы она ушла, а то стоит и хохочет… У! Бесстыдница!.. Повидела б ее мать, что бы тогда было ей?.. Вот так‑то она все сердилась и винила то девку, то капитана, и в хату свою вошла, как будто не она. Смутна, не весела, глаза потупила, сидит, с места не двинется и молчит, как стена.
Чего ни спросит мать: «Не знаю… не видела… не слышала… не присматривалась». – Вот и весь разговор. Мать занялась ею:
– Может, хочешь сего‑того? – развлекает ее, а Оксана и не слушает. Не захотела ужинать и, лежа, все вздыхала тяжело… у ней была все одна думка… как подумает, что девка не по берегла себя, а капитан будет смеяться над нею, так у нее даже запечет в сердце, и она – сердешная! – не раз принималась плакать… все о чужой беде, как думала она…
Спала ли не спала, а утром схватила ведра и пошла за водой – чуть ли не в первый раз отроду! – И правда; где колодезь, а она потянула вдоль улицы, к базару… думая себе: там близко капитанова квартира, и уже, верно, вчерашняя девка снует около, чтоб повидаться с ним…
– Да уж не я буду, – даже вскрикнула Оксана, – когда только увижу ее с ним, то вот, право, матери ее скажу. Пусть удержит ее, пускай она сделает славы на всех нас.
Как вот… капитан из‑за угла… узнал Оксану и к ней:
– Здравствуй, Оксана!
А у Оксаны руки и ноги затряслись, стала как вкопанная, словно приросла к земле, ни с места, ни пары из уст… Капитан и начал говорить:
– Зачем ты не вышла вчера смотреть на солдатское ученье? Оксана молчит.
– Мне без тебя скучно было! – говорит он.
Оксана готова была бы сказать ему, что ему и без нее было весело с другою девкою, так забыла все, о чем думала всю ночь и утром. Как же позабыла, так и молчит, глазенки потупила в землю, как будто считает стебельки на траве, что под ногами.
– Скучно было без тебя! – продолжает он. – Я красивее тебя не видал нигде… и полюбил тебя… крепко полюбил! – и, взявши ее за руку, сказал тихонько: – Только полюби меня, я сделаю тебя счастливою.
Оксана как в раю! Она, не хотевшая выходить ни за какого мужика, и думала все о панстве, об роскоши, слышит теперь, что ее любит пан молодой, красивый, богатый – она видела на его мундире золото; – и конечно, он настоящий пан, потому что солдаты его слушают и боятся; и этот пан говорит ей, что он любит ее и сделает счастливою. Конечно, он хочет взять ее за себя?.. вот, вот она станет панею… что ж осталось ей на его слова говорить? Вот она, от чистого сердца, и сказала:
– Как же вас еще полюбить?
– Полюби меня от всего сердца… думай обо мне… выходи ко мне… полюби, как я люблю тебя!..
– Я же так и – люблю, а может, и больше!
Оксана! Оксана! Если бы ты больше знала панов, ты бы никогда так не сказала: ты бы с первого слова отбежала от него, как от лихой годины! Ты не знала панов, и еще лучше панычей. Им не диво одурить селянку, не видавшую их сроду, не слыхавшую, как они брешут, клянутся и потом губят поверивших им!..
Ничего этого не знала наша Оксана! Она еще с малых лет наслушалась, что красива так, как никто. Она все желала выйти за пана, и вот… пан полюбил ее… она не могла себе вообразить, чтобы пан мог неправду говорить… потому‑то смело призналась капитану, что любит его… Только это выговорила на беду себе, как капитан, сам не свой, бросился к ней, обнял, поцеловал… ему же не в диковину девушек целовать, словно орехи щелкать, а каково‑то было нашей бедной Оксане?.. Земля под нею пылает, небо загорелось, солнышко красно стало, как мак… сама она, словно птичка, готова вспорхнуть и лететь… не помня ничего, не рассуждая ни о чем, чтоб не разлучаться с своим милым, чтоб он не остался один без нее, обвилась около него рученьками… и чтоб еще насладиться тем же счастьем, какое она теперь испытала, сама поцеловала его… да тут и обеспамятела, и не оторвется от него…
Пусть всяк из нас вспомнит, каково было нам тогда, как в первый раз поцеловали ту девушку, которую любили пламенно, искренно! Можно ли все, что чувствовал тогда, высказать или описать? Не требуйте же от меня полного описания, каково было тогда нашей Оксане; тут надобно писать полымем на раскаленных угольях и засыпать огненными искрами, тогда бы выразить можно… А что чувствовал капитан?.. Опять вспомним, как кто из нас, хотя и в первый раз, целовал девушку, которую любил так слегка… пополам с обманом. Приятно, правда; но не больше, как, долго пробывши на сырой погоде, глоток грогу…
Не буду рассказывать и того, что потом они между собою разговаривали; это вам по опыту известно. Как она, обнимая и лаская его, называла всякими нежными именами: и капитаник мой, и соколик, и голубчик, и лебедик; и как он – по‑нашему, как бывало за нами – уверял ее, что он много имеет ей рассказать, но теперь некогда, и убеждал ее, что, если она точно любит его, так чтоб вечером пришла к вербе, что против двора ее. Тут он обещал рассказать все нужное для них. Известно и то, что Оксана обещала, потому что, как сама знала, не наговорилась еще с ним.
Нацеловавшись, наговорившись, поклявшись еще, что так будут любиться до смерти, пошли по своим местам: капитан к солдатам, Оксана за водою… идет и земли под собою не чувствует… вспоминает каждое слово, что говорил ей капитан, как любит ее, как ласкал ее… и в таких мыслях зашла… и очутилась при выходе из села…
– Ох, мне лихо! – даже вскрикнула Оксана, осмотревшись. – Куда же это иду я?.. Кажется, я вышла за водою… где же мои ведра?.. что это сталось со мною?.. Где колодезь, и где я очутилась?.. С ума сошла я, что ли?.. Ох, моя годинонька! – и, вспомнив, что она среди дня стояла с капитаном, разговаривала, обнималась, закрылась руками и стала как вко панная.
«Еще то хорошо, – думает она, – что не прямо на улице, а в углу, у плетней, что никто не мог и видеть… там‑то я и ведра оставила… достанется мне, если их кто найдет! Видишь, укоряла Катрю, что вчера играла с капитаном, а сама что наделала?..»
Ну, да что! Он рассказывал, что он Катрю вовсе не любит, что он затрогал ее шутки ради и что и не взглянет уже на нее, потому что любит меня одну… и как крепко любит! А как он божился, что все ночи не спит, все думает обо мне… что‑то еще вечером скажет?.. Может, станет условливаться, когда присылать сватов? Пожалуй, хотя сегодня… то‑то как я стану панею!.. дух захватывает от радости!.. И мать принаряжу как настоящую панью, и буду ее ласкать и нежить… зазову к себе подруг, покажу им, какое у меня богатство будет; какие юбки (корсеты), исподницы, плахот уже не буду носить; рубашечки будут все из самого ивановского полотна, везде вышиты шелками… А сколько у меня работниц будет! Ко всякому делу особая работница: сама же и за холодную воду не примусь…
– Это не твои ведра, Оксана? Я вон там под плетнями поднял их; лежали пустые и коромысло подле них! – так отозвался к ней нарубок Петро, что сватал ее; он шел против нее и видел, что она крепко задумалась.
Оксана стоит против него словно одеревенелая и не поймет, про что он говорит ей. И как понять? Она только лишь была в своих панских покоях, открывала свои сундуки, показывала подругам свое богатство, примеривала ивановские рубашечки, вышитые шелками, рассылала работниц за всяким делом… а тут, где взялся Петро, где взялись ведра… и ей приходится, оставя панство, самой идти за водою!..
Стоит, молчит… потом опомнилась и отолгалась, сказавши:
– Видишь, где они? Спасибо тебе, что нашел… я это пошла было по воду, так как напали на меня Трофимовы собаки, а я и побежала от них, сама не зная куда от страха, потом уже как их не было, я схаменулася да и ищу ведерец. А вот они где!
– О! есть злые собаки! – сказал Петро, может, и без умысла: может, он не подметил Оксаны с капитаном; но и Оксана пропускала слова его без внимания. – Иная так укусит, что повек больно будет! Провожу я тебя, Оксана! Мне все равно идти мимо колодезя.
– Проводите, спасибо вам. – Они и пошли.
– А что, Оксана? – стал говорить Петро, поспешая за нею, что, как ласточка, летит и от радости почти земли не касается. – Ужели ты хотя немного надумалась? Говорила, что выйдешь за меня, то не томи меня; пришлю сватов, поборемся уже себе.
Каково же опять было Оксане это слушать? Она только лишь слушала клятвы и божбы от капитана, как он любит ее и умрет без нее, так уже наверно женится на ней, а шут Петро со своим сватовством. Можно ли этому статься? Она еще не одурела. Она готова бы рассказать Петру все, и чтоб он оставил свои мысли, потому что она вот‑вот выйдет за капитана; все бы рассказала ему, так капитан не велел и самой матери не говорить ни слова.
– Я, – сказал он, – сам после все расскажу.
И вот Оксана молчала, молчала, потом и говорит:
– Вы бы оставили об этом и думать.
– Нет, Оксана, не так я полюбил тебя, чтоб выкинул из головы такую думку! Подумай, Оксана! подумай… – хотел больше еще сказать что‑то, но замолчал и пошел своею дорогою.
Только что Оксана с водою в дверь, мать и напала на нее… и где она была, и за чем так долго ходила? что она уже в другой раз растопила печь, а ее нет, что тесто в квашне перекисло – и все ей, все вычитывала… Так не на таковскую напала! Прежде поставила осторожно ведра с водою, а потом как кинется к матери, начала ее приголубливать, приговаривать:
– Не сердись же, моя мамочка, рыбочка, перепелочка, кукушечка! Прости же меня. Как пошла я по воду, а там подруженьки повстречались, и начали мне смеяться, что я и белоручка, как вы меня, мамо, зовете, да пошла же по воду, да не умею ведер нести, коромысло не так держу… совсем осмеяли меня; а тут Трофимовы собаки как напали на меня, а я как побегу, как спугаюсь! Да уже, спасибо, Петро оборонил и ведра пособирал, что я раскидала от страха, проводил меня к колодцу…
Мать уже и забыла, что сердилась на нее; испугалась, услышавши, что нападали на нее собаки; начала осматривать ее, не покусали ли, не порвали ли…
– Выпей, – говорит, – доня, воды немного… или ляг на печь… или не хочешь ли вот молочная каша вчерашняя, съешь хотя немного, то и пройдет все… или пойду я к Куцайке, пускай придет да вымет тебе переполох… Но как же одну тебя покинуть?..
Сама же Векла бегает, суетится, и не знает за что схватиться; дрожит, боится, думая, чтобы дитя от перепуга не умерло бы к вечеру… А это дитя, как та ясочка (ласточка, зверек)…
– Да нет, мамочка, нет, родненькая! мне ничего. Я совсем и не перепугалась; мне никогда не было на душе так весело, как теперь. Я у тебя, мамочка, счастливая дочь! Ты меня так жалуешь и нежишь с самого‑мала. Благослови меня, чтоб я была счастлива, чтоб… чтоб сбылось то, чего ты мне желаешь, тогда я не покину тебя до века; буду тебя покоить, нежить…
И так одна другую лаская, милуясь между собою, забыли было и об обеде. И печь погасла, и квашня перешла… Насилу потом кое‑как справились.
Не бежит наша Оксана никуда из дому. Не милы ей подружки, и песенки на ум нейдут, перестала лепетать. Схватила рукав от рубашки, взяла иголку, протянула нитку, села у окошка и давай будто шить. Знай выводит да выводит нитку… а спеху нет; не хватится, моя голубочка, что не завязала узелка, и не догадается стебая, потому что знай в окошечко поглядывает, высоко ли солнышко?
«Чего оно так медленно катится? – думает она. – Если бы я смогла, то притянула бы его, вон к леску… И что за длинный день сегодня!.. Конца не видно ему… Вербочка ветвистая! еще гуще распусти свои листочки; покрой нас, когда сойдемся с милым под тобою размовлять, чтоб не увидел нас никто… Ужо, ввечеру спрошу, как мой миленький капитанчик думает, когда меня высватает?..»
Так думая сё и то, а все про одно, дождала и вечера…
– Не жди меня, мамочка! Я пойду к Домахе и посижу там долгонько.
И с сим словом вышла из хаты, два‑три раза прыгнула… уже и близ вербы…
Капитана еще не было. Оксана высматривала везде… нет никого, ночь темная, никто не подсмотрит… Не замедлил прийти и капитан…
– Здесь ли ты, Оксана?
– Здесь, близ твоего серденька! – и припала к нему… Сошлись, чтоб поговорить, но не говорят ни о чем, знай целуются… а потом уже не похоже на игранье!.. Оксана испугалась… Ничего не остается ей, надобно вырываться… Не берет ни целковых, ни бумажек, плачучи говорит:
– Зарежь меня прежде, и тогда делай, что хочешь!..
Не выпросилась, а вырвалась наша Оксана и, как муха, улетела от него и вбежала в хату… Господи! бледная, трясется, словно лихорадка бьет ее…
– Чего ты, чего ты? – спрашивает ее Векла, а Оксана и слова не промолвит… Потом уже как‑то собралась с духом и принялась, по‑утреннему, лгать перед матерью, будто Домахи не застала и, идучи назад, увидела ведьму, клубком катившуюся.
– Так я, – говорит, – так испугалась, что не можно!
Мать поверила ей. И долго ли мать, да еще добрую, довести до того, что поверит всему, что ей ни скажи?.. Старухе уже опять ни до чего дела нет. Уложила ее на печь, укрыла кожухом и поит непочатою водою… Оксане хорошо, что мать уложила ее; она не смотрит ей в глаза, потому что стыд, срам, зачем украдкой от матери слюбилась с капитаном и с ним тайком сходилась… Если бы мать пристала тогда к ней, она бы всю правду, от чистого сердца, все бы рассказала. Но «мать никогда не подозревает свое дитя в чем‑либо худом».
Горюя, ужинала ли или нет, и, кажется, ложки не брала в руки, свалилась Оксана на постель, и стала плакать тихонько, и думает себе:
«Так вот как он любит меня?.. Так‑то он жалеет меня, что хотел надругаться мною? Ведь я же говорила тебе, что я тебя очень‑очень люблю! Не нужно мне ни панства, ни богатства твоего, будь ты хоть простой мужик, личман (пастух), все равно буду любить тебя!.. Не нужно мне ни золота, ни перстней, ни намиста; пусть не светит на меня солнце, пусть потухнет месяц, попрячутся зореньки от меня, цветочки завянут передо мною, пташечки не щебечут, речечка высохнет, самый свет изменится… Все для меня ничего, лишь бы я видела тебя, по всяк час смотрела в твои карие очицы, слушала бы, как ты зовешь меня „душкою Оксаною“, рассказываешь, как дуже любишь меня… в этом одном мое панство, царство, все счастье! Я думала, что и ты так любишь свою Оксану! А теперь вижу, что ты ищешь погубить меня, свет завязать… Бог же с тобою!.. Сказала бы я, что теперь уже, узнавши твои злые умыслы, не буду тебя любить; нет; сильно, щиро (искренно) буду любить тебя, пока умру. Раз человек душу принимает, раз и любовь; двух душ и двух любовей не дается человеку!.. Сказала бы я, что не хочу любить тебя; нет; скажет ли человек, что не хочет жить на свете, не хочет себе здоровья, счастья? Так и я: ты моя радость, утеха, счастье, весь свет… как же отказаться мне от тебя?.. А что не хочу к тебе выходить, не хочу говорить с тобою… и таки не выйду, не выйду, не выйду, хоть ты мне бог знает что делай, давай; слова тебе не скажу, пока не высватаешь меня и не примешь от меня рушников, по закону…»
И с сим словом встала, положила три земных поклона и легла опять с успокоившимися мыслями.
Утром хлопочет с матерью по хозяйству, как вот из волости десятник. Помолившись Богу, поклонился хозяйке и сказал:
– Дай Боже вам день добрый! Нехай вам Бог помоги. Звилтеся, тётушка, до себе постой принять.
– Який там постой? – даже вскрикнула Векла. – Через что это? Громада же сказала на просьбу мою, чтобы у тех хозяек, у коих человика нет, не ставить никого! Я же еще и постойное плачу в помочь бедным хозяевам. Кто же это у вас там выдумал? Какой там постой?
– Я, Уласивна, не знаю, только голова послал: пускай, говорит, принимает к себе капитана. Видишь ли, он говорит, что твоя хата лучше той, где он стоит.
Подумала Векла, подумала и говорит:
– Что же мне с тобою говорить? Ты посланный. Я сама иду к голове и расскажу все.
– Добре, тётушка, идите. Голова в волостном правлении. Поспешила собраться Векла, взяла паляницу, чтобы, как должно, явиться с поклоном к голове, и говорит Оксане:
– Сиди же, доня, и не выходи из хаты; запри сени, пока я приду. Я скоро ворочусь.
И пошла за десятником.
Оксана печально покачала головкою, тяжко вздохнула, утерла слезку… и заперла все двери.
Пришедши к голове, Векла поклонилась и стала расспрашивать, с чего это взялось, что к ней постой, да еще и капитан.
– Эге! – сказал голова важно, – мы бы тебя, Уласовна Векла, и не затрагивали, так же сегодня приходил сам капитан и требовал, чтобы ему у тебя дали квартиру. Мы таки – правда – и говорили ему, что не можно по такой и такой причине; а он как гримнет на нас, как затупотит ногами и закричит не своим голосом: «Давай мне сейчас! Исправник всех вас отдал мне в команду. Сей час пошли очистить квартиру. Сию минуту перебираюсь». А мы, Уласовна, с писарем так перепугались, что не знали, на какую ступить, да вот то уже послали за тобой.
– Гай, гай! – стала говорить Векла. – Вы же у нас голова, нам, беспомощным, защита! Как же это можно? У меня одним‑одна дочечка, как порошинка в глазе! У нее одним‑одна честь, наше богатство, наша жизнь, наше все! Погубим это сокровище, куда будем годиться? Можно ли сено складывать вместе с огнем? Хоть я очень хорошо знаю дочь свою и не надеюсь от нее ничего недоброго, так люди!.. таки, языки же!.. такого набрешут, такого наплетут, что хоть с света утекай! Лучше мне руку отрубить, очей лишиться, чем славу дочери моей отдать на поругание! Известное дело, что люди все будут брехать, потому что в их рассказах не будет ни малейшей правды, да все же не хорошо и от одной славы. Нет, пане голова! Не давайте нас в обиду.
– Как хочешь, Уласовна! Пожалуй, мы это все говорили ему, так ничего не слушает да кричит… да так страшно, что мы с писарем и теперь еще трясемся. Известное дело: служивый, да еще и капитан!
– Хорошо же! – подумавши, сказала Векла, – пойдите же к нему и скажите, пусть немного погодит, пока я с дочерью выберемся к соседям…
– Вот так бы и давно! – сказал, голова, поспешая к капитану. – Кто может спорить против него.
Скоро воротился голова и сказал, что когда услышал капитан, что Векла хочет выйти к соседям, то затужил даже и сказал: «Не можно ли ее как‑нибудь удержать?» А я говорю: «Ни жодною мерою не можно; баба очень спорлива». – «Так чёрт с нею!» Не прогневайтесь, Уласовна; это он так сказал: «Не надобно ни ее, ни квартиры, я придумаю свое». Так и взял и пошел.
Усмехнулась Векла и веселешенька пошла домой, отвоевавшись от капитана; но, вспомнив его похвалки, что́ он хочет придумать что‑то, затужила и сказала сама себе: буду примечать.
Что ж приметит она? За капитаном еще таки‑так: известно, молодецкое дело; но и моя Оксана – так продолжала думать Векла: «Нужды нет, что всегда весела, шутлива и жартовлива, но не загубит себя, побоится причинить и мне смерть; она знает, что́ есть грех и погибель; она не напустит на себя славы».
И правда. Перестала Оксана резвиться и бегать к подругам; все сидит дома, и то шьет, либо прядет, всегда за делом. Сначала сиживала у окошечка; но, заметив, что капитан каждый божий день ходит мимо, сняв шапочку, кланяется ей, видевши это не раз и не два, сказала матери: «Сидите, мамочка, вы подле окна; вы старенькие, худо видите, а мне везде хорошо».
– Вот это еще! – говорит мать. – Годится ли мне на старости сидеть, как напоказ, у окна? Ты молодь‑человек, ты девка; тебе подоба сидеть у окошечка: будет идти добрый человек, увидит, что ты трудица, полюбит, станет искать тебя.
– И, мамочка! этого не говорите, – сказала Оксана и пересела к лавке, подалее от окна. Мать утешается, что дочь не поддается ни на какое дурачество; занялась своею работою и, от старости худо видя, ковыряет иголкой кое‑что, а того и не примечает, что дочь, сидя за работою, умывается слезами… Она очень поняла, с какими мыслями хотел капитан перейти к ним на квартиру! И ночью все думала: итак, вот как он любит меня…
Не удалась капитану хитрость с квартирою, придумал другое.
Скоро после того вошли к Векле в хату старосты (сваты): один, таки, сосед ее, а другой, так себе, лишь бы поддакивать для порядка, не знающий ничего, солдат. Начали говорить законные речи; Векла слушает, а Оксана не показывается из комнаты, прислушивается, что из этого будет. Как договорили до конца все, что следовало по закону, тогда открылось, что они сватают Оксану… за капитанского денщика!..
– Отдай, – говорит первый староста, – пани‑матка! Дочери твоей будет хорошо, и в хороше походит, и в добре поживет: капитан жалует своего денщика, на свой кошт свадьбу справит, и наградит их… – представляли ей много и сего и того, подобного.
Сердешная Оксана, все тешившая себя думкою, что это старосты при шли от капитана сватать ее за самого его, услышавши речи старосты, ударила себя в грудь и припала к подушкам, чтоб мать не услышала ее рыдания!.. Старая Векла также поняла все злые умыслы, огорчилась крепко и тут же хотела проводить их с грубостью и отпеть им наотрез, чтоб и до самого капитана дошли ее речи, но, вспомнив, что в таком важном деле, каково есть сватанье, надобно все вести пристойно, выслушавши их, смотрела на них долго, и потом, будто с веселостью, чтоб не оскорбить их, сказала:
– А что, люди добрые? Не из брехуновки ли вы?
– Чтоб то как? – спросил первый староста, смутясь порядочно.
– Да так, – говорит мать, – я вижу, что оно есть. Нет в вашем деле ни словечка правды. Вижу, к чему все это идет.
И тут, не выдерживая уже, начала говорить прямо:
– Есть на небе Бог милосердный! Он не повелевает ругаться над сиротством. Тяжкий грех обижать кого бы то ни было, не только сироту. Как солнце на небе, так у всякого человека слава. Лихо тому, кто погубит ее сам, лучше тогда не жить на свете; а еще горше тому, непрощенный грех, кто отнимет у беззащитного славу! Какой это человек, что подковывается под нее, и еще славу девичью, сиротскую. Не хочу ни золота, ни серебра, если чрез него погибнет дочечка моя, моя утроба, мое порождение!.. Лучше мне самой навязать ей камень на шею и утопить в реке, чем отдать на согрешение, на поругательство!.. Господи милостивый! чем прогневала я тебя, что слышу такое себе посмеяние?!
И начала плакать тихо, потом сказала:
– Идите, люди добрые, туда, откуда пришли, и к тому, кто прислал вас. Грех, стыд, сором капитану! Он благородный, он письменный (грамотный), он знает, за что грех и чего не должно делать… других, что в команде его, должен бы отводить от всего худого, а не самому злой пример подавать!
Вот в такие‑то сливы вскочили наши старосты! Поймали облизня, напекли раков! Не оглядываясь, ушли из хаты. Рассказывали после, что как объявили все капитану, так от злости заскрежетал зубами…
Оксана, Оксана! Где твои шутки и игры? Где твои танцы и скокы? Где твои песни и щебетанья?.. Все минулося, все прошло! Гай, гай!.. Та же девка, да уже не та! Нигде в беседе ее не видно, в разговорах не слышно, все дома и дома сидит, словечка не промолвит, пары из уст не пустит! Держит в руках работу, а иголка тут же отдыхает… сидит за гребнем, веретено лежит на полу, а она руки опустила, головку склонила, смотрит – и не видит ничего, и нередко слёзка из глазок кап, кап, кап!.. Была румяная, словно мак, теперь день от дня все бледнее и бледнее; щечки прежде полненькие, теперь запали. Глазки, что блестели, как звездочки, теперь притухли и словно чем заволочены, что словно и не глядят ни на что, не видят ничего. Целый день будет сидеть с матерью, и если мать не заговорит к ней, то не услышит от нее ни словечка. Когда же мать и спросит что, «Не знаю, мамочка!» – один ответ у нее. Часом же и так случалось, что мать спрашивает о ложках, а она ей отвечает о телёнке…
– Что с тобою сталось, моя доненька? – спрашивала мать. – Не болит ли у тебя что?
– Не знаю, мамо. Кажется, ничто не болит.
– Не хочешь ли чего съесть хорошенького? Скажи мне, я тотчас тебе доста ну.
– Нет, мамо, ничего не хочу.
– Не тужишь ли ты о чем?
– Нет, мамо.
– Так я же знаю, что ты тужишь, и знаю о чем. Ты сокрушаешься, что капитан думал про нас, что мы за его золото пустимся на грех и что я продам твою славу, а через то и мою душу? Чтоб он того не дождал! И чтоб ему тяжко и важко было, как моему сердцу, видя, что мое милое дитя, моя порошинка в глазу, мой цветочек завядает, сохнет, как былиночка… – и с сим словом прижмет ее к сердцу… и плачут обе…
Оксана, Оксана! зачем ты тут же не рассказала матери всего, зачем не призналась ей, о чем ты именно плачешь?.. Это были бы последние твои слезы!..
Как не стали видеть Оксаны ни на улице и нигде, то иногда подруги приходили к ней либо шить, или прясть, чтоб развлечь ее то песенками, то веселыми разговорами, но все ничего! И смотрит, и слушает, но даже не усмехнется на их хохот. Бедная Векла, глядя на скорбь дочери, тужит, накупит ей орешков, пряничков, нажарит рыбы, гороху с маслом… отведает, глядя на подруг, что те едят на весь рот – и оставит.
– Не хочу, мамо! мне в душу ничто нейдет.
Далее так исхудала, что едва держалась на ногах. Без знахарок и ворожок не обошлось: выливали переполох, умывали от уроков, шептали от глаз и мало ли чего не делали… но все ничего и ничего.
Кроме подруг‑девок навещали ее и молодые женщины: Оксану любили все в том селе. Между ними была Мелашка, молодица проворная: не было той свадьбы, где бы она не была свашкою (почетною женщиною, учреждающею порядок по особой части). На Масленой волочит колодку (привязывать ее молодым парням, зачем в минувший мясоед не женился, и взять с него выкуп), она первая проводница. Отколядуют девки в первый день праздника Рождества Христова, она собрала молодиц, повела их колядовать. Спаровать парубка с девкою, ее подавай: она сведет и свадьбу устроит. Вот как стала она навещать Оксану да начала с нею все шу‑шу, шу‑шу, как, гуляк! – наша Оксана стала немного отдыхать. Уже поест и борщику, пожелает капустки с свининою и уже, часом, усмехнется чему случится. Далее и далее, уже говорит:
– Пойду я, мамочка, прохожуся, или за воротами посижу, или к Мелашке схожу.
Мать радешенька, сама ее выпровожает. И что сходит Оксана к Мелашке, то воротится все веселее, все здоровее… там прошла и вся беда: стала наша Оксана и здорова, и полновидна, и румяна, как была; и убирается и наряжается каждый день, и опять взяла свою натуру: щебечет, смеется, выдумывает разные рассказы, хохочет, к матери ласкается – и чуть ли еще не веселее стала, чем прежде была.
Что же это так Мелашка сделала ей? Верно, ворожила над нею или что другое сделала, что все лихо как рукой сняла, как из воды вытащила нашу Оксану?.. Эге! – Она хорошо поворожила; она подлезла к Оксане и стала рассказывать, как любит ее капитан, как убивается за нею, слыша, что она не здорова, и что сам, не видая ее, хочет умереть.
– Так ли любят, как он! – начала сквозь слезы говорить Оксана, а самой стало веселее на сердце, что есть кому рассказать свое горе и наговориться о капитане.
– Если бы точно любил, так не хотел бы меня погубить, не топил бы моей чести…
Тут и рассказала все, к чему приводил ее капитан… а сама так и заливается слезами.
Тут Мелашка и распустила свои лясы. Ей только и нужно было, чтоб Оксана высказала свои мысли и надежды… Тут она и начала… и начала. Уж такая щебетунья, не выбрешет, как захочет оправдать кого!.. И начала шепотом рассказывать, как и сам капитан жалеет теперь, что так поступил, и уже не будет, да у него и думки такой нет, и если б только увидеться ему с Оксаною, так он расскажет ей, как думает кончить все…
– Что ему думать? Чем ему кончить? – сказала Оксана. – Покинуть меня, бедную, пусть пропадаю! Сперва было мне не слушать его, не признаваться, как я люблю его! А теперь что? – он не возьмет меня, а на бесчестие я не пойду, хоть бы и зарезал меня.
– Да только послушай его, что он скажет! – все одно толковала Мелашка и каждый день турчала ей об этом в уши.
Сначала Оксана и слышать не хотела: «Не хочу его видеть, не хочу. Я чувствую, что скоро умру, на что же он мне? Пускай живет здоров да обдуривает других». Потом, все слушая Мелашку, начала уже говорить:
– Не хочу его видеть, он мне жалок! Потом уже говорит:
– Я бы и пошла к тебе, да как он примется опять за свое?
Тут уже Мелашка начала божиться и клясться, что он и не думает ничем досаждать ей, а лишь бы повиделся с нею хоть на часочек; и до того довела, что Оксана сказала:
– Пойду, когда мать отпустит. – И пошла.
Не с беса же лукавый капитан! Даже заплакал, как увидел Оксану, и только что ласкал ее, и убедительно просил, чтобы она ни о чем не тужила, выздоравливала бы скорее, и что он откроет тогда такое, что от того будет счастье всем им.
Как Оксана крепко любила капитана, то и поверила всему, а, видаясь с ним часто, не думала уже, чтоб он замышлял о гибели ее. Каждый божий день приходит к Мелашке, видится у неё с капитаном; а он довел ее уже до того, что стали каждый вечер сходиться под вербою, против хаты Веклиной.
Должно думать, что Петро, заметив сначала кое‑что за Оксаною, когда она ходила за водою, подсмотрел теперешние их сходбища; но как был парень честный, имел душу добрую и берегся, чтобы никого не тронуть и словом не осудить, то и не говорил никому ничего, а только, в один вечер, пришел он к Векле все с прежним своим предложением.
– Как дочка хочет, так пусть и будет! – ответ дала Векла. – Если бы, по мне, то я и сегодня отдала бы ее. Но я не такая, принуждать не буду. Говори, доня, как знаешь.
Думала Оксана, думала; щипала рукав у своей рубашки долгонько, даже нитки повыдергала и насилу собралась с духом сказать:
– Семенович! Вижу, что вы меня очень любите… благодарю вас за то и что вы обещаете сделать меня счастливою… ни с кем… из здешних парубков не будет мне такого счастья, как с вами… но подождите еще…
Потом взглянула на образ, перекрестилась и сказала:
– Вот вам крест святой, когда до Покрова… не умру, или что‑нибудь… тогда, мамочка, как знаете, так и делайте.
Всдвигнул Петро плечами, покачал головою и, сказавши: «Глядите, чтоб тогда уже не поздно было!» – махнул рукою и вышел из хаты.
«Что это за речь его такая?» – думавши долго, Векла смотрела на дочь и спросила, о чем это он.
– А кто его знает, мама, к чему он сказал это! Может, что‑нибудь о себе: либо в дорогу пойдет, либо сыщет себе другую девку, так чтоб мы не жалели о нем.
– Оксана, Оксана! Смотри!..
И Оксана уже на шее у матери… уже обвилась около нее и выцеловывает ее…
– Можно ли, чтоб твоя Оксана довела бы тебя, хоть слезинку спустить о своей доле? Я буду радоваться, я и тебе принесу счастье! Никогда не заплачешь через меня, не вздохнешь обо мне… потому что мне лучше вот тут перед тобой на этом столе мертвой лечь, чем погубить себя, да не только погубить, даже славу пустить о себе… И, сказавши это, скок‑скок из хаты под вербу, где капитан дожидал уже ее.
– Что же, мой орлик! Что будет с нашего жениханья? Петро пристает ко мне, мать скоро начнет принуждать; а мои подруги слышали от солдатов, что вы скоро пойдете от нас в поход – так говорила Оксана, сидя на коленах у капитана, обнявши его одною рукою, а другую он держал.
– Если ты пойдешь, а меня тут оставишь, тогда… услышишь про… меня…
– А вот что будет, – сказал капитан, – мы собираемся в поход, я повенчаюсь с тобою и возьму тебя.
И стали они любиться, и сколько раз ни сходились, в первый раз капитан сказал теперь, что он женится на ней.
Что ж Оксана? Всплеснула руками, задрожала… и едва могла проговорить:
– И этому… правда?.. Скажи мне, как перед Богом!
– Как перед Богом говорю тебе, моя Оксаночка, что так оно будет. Я давно женился бы на тебе, да бумага на наше венчание не пришла еще из полка. Я так думал, не говоря тебе прежде, и, получивши бумагу, взять тебя за руку и повести в церковь.
– Так я же матери об этом скажу…
– Нет, моя Оксаночка; еще не час говорить ей об этом. Я вот как думаю. Не говоря ей ни словечка, мы обвенчаемся, придем к матери, принесем ей шелковых платьев, платков разных, золотистых очипков и всего, что прилично для паней; потому что и она станет панею, как будет капитанскою тещею. А что тебя наряжу, так…
– Мне ничего не нужно, – кинувшись ему на шею, стала его выцеловывать и приговаривать: – Только бы мне в эти карие глазочки глядеть и целовать и эти щечечки, губоньки…
Так долго миловавшись и условившись обо всем, чтоб в воскресенье им венчаться и тогда уже объявить матери, разошлись. Оксана бежит домой и земли под собой не слышит… с капитаном, которого она так любит, не расстанется уже повек, сама она станет панею, мать будет жить в богатстве, в роскоши… чего ей еще желать?.. «Есть ли кто счастливая, как я?» – думает Оксана, вбежавши в хату… но и досадно ей, что мать уже спать легла, как это и часто бывало, что не ожидала дочери, – а ей некого приласкать и миловать… сама себя не помнит от радости!..
Воскресенье не далеко; надобно бы Оксане собираться замуж… так чего ей собираться? И платья, и рубашки, уже ей это не нужно, у нее будет все панское… «А рушники и подарки при свадьбе?.. но у панов не по‑нашему…» – так думает наша сердешная Оксана и ни о чем не заботится, когда б только скорее наступило воскресенье…
Вечером в субботу, только лишь сошлись под вербою, капитан и говорит Оксане:
– Знаешь, что, душка? Завтра утром мы выступаем в поход…
– А как же это? – испугавшись, вскрикнула Оксана.
– Не бойся ничего. Моя бумага у полковника. Завтра я отведу к нему солдат, возьму бумагу и буду сюда к вечеру. Гляди, дожидай меня, не заходи далеко, и матери ни полсловечка не говори… А что за славное платье я приготовил ей! Уж подлинно, на всю губу будет пани!
Уж когда Оксана слышала, что матери ее будет хорошо, так она уже ни о чем больше и не думала, и что хочешь ей скажи, все сделает и всех послушает. Вот она и начала воображать, как мать удивится, обрадуется…
– Когда б в нашей церкви венчаться, чтоб и подруги мои повидели, как я панею наряжусь.
Чего‑то уже тут не брехал капитан! Чего не выдумывал, чтоб только одурить нашу Оксану! А она, сердешная! Как барашек под нож, как рыбка на удочку, сама кидается и цепляется… верит всему!
Хотя только до завтраго расставались, но Оксане что‑то очень грустно было!.. Все бы она плакала – и сама не знает чего!..
– Это, может, оттого, что я иду замуж, покидаю свое село, свою хату, свои сундуки?.. Пусть кто хочет забирает, я стану панею, пойду в поход… Каково‑то мне еще будет на панстве!..
Задумалась… и всплакнула, сама не знает чего.
В воскресенье утром проводили солдат, как долг велит. Капитан верхом, кланялся и прощался с стариками, поклонился и туда, где стояли женщины и девки, и Оксана с ними. Поклонившись, ускакал на коне, сколько духу было! Тут чего‑то к той купе, где стояла Оксана, подошел Петро и, увидевши, что она говорит с подругами и хохочет, поглядел на нее, всдвигнул плечами – и пошел себе.
– Вот так‑то, мамо, сделай, как наша Явдоха Горшковозовна! – сказала веселенькая Оксана, воротясь к матери.
– А что она сделала? – спросила мать, продолжая резать лапшу к обеду.
– Помандравала за солдатами.
– Йо?
– Далеби. Да еще среди дня. Все видели, как она в обоз пряталась. Демко подошел к ней, смеялся над нею, так еще она ему язык солопит.
– Что ж мать?
– Голосит, не что!
– И не умерла от туги, сорому людского?
– Жалко смотреть на нее, как она плачет! В самом деле, на старости осталась одна как перст. У‑у‑у! Если бы я поймала ее, вот ту бузовирку, я бы ей голову сняла, чтоб не покидала матери и не делала стыда на все село!
Это так им чудно было, так занимало их, что они целый день толковали о Явдохе и о ее бедной матери. Хотя мать и посылает Оксану, ради неделеньки святой, проходиться к подругам, но она никуда не хочет и из хаты не выходит:
– Не хочу, мамо! Мне весело с тобою.
Только лишь солнышко начало склоняться к вечеру, как она уже и выглядывает капитана… а его нет; уже и к вечеру… нет; зашло солнышко… нет капитана… Оксана в слёзы…
– Что же? – говорит, – хоть и обманул, да не насмеялся… Если не умру с тоски, то смогу и забыть его. На себе все лихо перенесу, а уж никому, никому не скажу.
Так сидит она на призьбе своей хаты и тоскует, потому что очень смеркло. Как вот… капитан – и схватил ее за руку.
– Пойдем, Оксана, венчаться.
У Оксаны так сердце и замерло…
– Пойду ж я к матери… – сказала.
– Не можно, Оксана; после придем.
– А благословиться?
– Она после нас поблагословит. Пойдем, душка, скорее; священник ожидает.
Не шла Оксана, а он тащит ее.
– Куда же вы идете? Вон где церковь, а вы куда?..
– Не можно, душка! Я полковой, так и венчать должен полковой священник.
– Где же это?
– Вот тут, недалеко, в селе, где полк наш ночует. Верст восемь…
– Так что же это такое? – вскрикнула Оксана и готова была упасть, руки и ноги одеревенели… а капитан почти несет ее.
– Пожалуйста, поспешим скорее. И священник ожидает, и гости собрались на свадьбу… скорее иди, вот и бричка моя… – поедем.
– Ох мамочка моя?.. Ох, ворочуся я, да все ей расскажу!..
– Куда ты будешь ворочаться? Она уже далеко, а вот тут бричка. Скорее садись, мы через час воротимся к ней, да и подарки для нее, все у меня, там.
– Скажи ты мне в последнее: не обманываешь ли ты меня?
Тут и начал капитан божиться и клясться, что всему этому правда, и повторял уговаривать Оксану, чтобы скорее садилась; но, видевши ее упорство и слыша просьбы, чтобы отпустил ее прежде к матери, он схватил ее и, положив в бричку, сам сел и закричал: «Пошел!» Кони помчались, как стрелы…
Оксана плачет навзрыд, капитан не занимается ею, а знай погоняет лошадей. Не замешкали приехать.
Капитан ввел в свою квартиру Оксану, почти бесчувственную… она кинулась на постель, обливаясь слезами…
Капитан крикнул:
– Горбунов! Беги к батюшке, скажи, чтобы шел венчать скорее. Понимаешь?
– Слушаю, ваше благородие! Все понимаю! – сказал денщик и будто побежал.
– Дайте нам чаю! – приказывал капитан. – Напейся, душка, чаю; ты совсем обессилела, упадешь под венцом.
– Не хочу вашего чаю… отроду не пила его и не хочу… Отвезите меня к матери…
– Надобно выпить хоть немного, привыкай. Теперь станешь панею, должно пить всякий день. Хоть ложечку выпей, когда любишь меня.
В горле запеклось у неё, язык высох, сил нет вовсе, нужно освежиться, проглотила ложечку чаю… сладко, приятно… еще ложечку приняла… «Напейся из стакана…», отведала… еще… и еще – и выпила весь стакан.
Полежала, освежилась, стала бодрее, приподнялась, как будто повеселела, не отказывается от другого стакана, пьет и прихваливает… глазки заблистали… Защебетала наша Оксана! Знай рассказывает, как она вырядится под венец, как приедет к матери, как та удивится, обрадуется… а тут третий стакан сама взяла и, выпивши, уже очутилась у капитана на коленах, поет свадебные песни и припевает к себе, потом что‑то забормотала и повесила головку…
Напилась Оксана офицерского чаю! Будешь, сердешная, помнить его, и повек оскомины не сбудешь. «Пропала я теперь совсем!» – не своим голосом крикнула сердешная Оксана, как, проснувшись утром, увидела, где она и как погубила себя… Господи милостивый!.. Стоит и не может устоять на месте, бледная как смерть, трясется всем телом и как сцепила руки, так они в ней и окостенели; расплетённые волоса рассыпались по плечам, глаза смотрят и не видят, что тут лежит капитан: погубитель ее, и спит покойно!..
Проснулся и он и, видя такую Оксану, что словно смерть, бросился к ней, чтоб уговаривать ее, схватил ее за руки, рук не разведет; посадил ее на постель, она и села… но клонится, клонится и повалилась с постели на пол… лежит не жива.
То водою отливали, то терли ей виски, то уксусу давали нюхать, кое‑как, наконец зевнула сердешная!.. Подвела глаза к Богу… и едва‑едва проговорила:
– Зарежьте меня теперь… совсем!
Тут капитан кинулся к ней, стал ее уговаривать, стал умолять, чтоб не убивалась так, чтоб не тужила, что это ничего, что вот они обвенчаются, примут закон, и он покроет все, как долг велит.
Хотя и дышит Оксана, сидя на кровати, на которую посадили ее, но не занимается, как он хлопочет около нее, не слышит, что он говорит: взглянула глазками и проговорила:
– Мамочка!.. Где ты? – да как зарыдает!
Горбунов, денщик, солдатское сердце – и тот, глядя на нее, утирал слезы.
А капитан все вьется около нее и просит, чтоб не тужила, что это ничего, да чтоб одевалась скорее, пора ехать.
Не слушая его ничего, так, горькая, и повалилась ему в ноги. Охватила их руками, целует, обливает слезами уже не из глаз, а кровавыми, от самого сердца, и начала молить его:
– Капитаночку, ваше благородие!.. не знаю, как вас еще больше возвеличить! Будьте мне братом… более: батеньком родненьким!.. Послушайте меня бедную, погибшую совсем… возьмите нож, моею рукою вырежьте сердце мое, режьте мою душу, заколите меня!.. Я недостойна жить на божием свете… мне не можно быть между людьми!.. Я убила матиночку мою родненькую!.. Что она теперь без меня?.. Она не переживет такого стыда!.. Я сгубила мою славу!.. Я запропастила душу свою!.. Как вспомню про мамочку мою, живая бы пошла в землю! Матиночка моя, родненькая!.. Что я изделала тебе? Это ли твоя Оксана?.. Это ли радость твоя?..
Так приговаривала Оксана, а сама прежде плакала горько, рвала волосы, била в грудь себя, потом опять обомлела и повалилась на пол… Как тут солдат вбежал и крикнул:
– Пожалуйте, ваше благородие, все готово; вас ждут!
Капитан, обтерши слёзы, он и сам хоть и черствая душа, а не мог не плакать, видевши страдания Оксаны, схватил ее бесчувственную, завернул в солдатскую шинель и, вынесши на руках, уложил в бричку… Повезли ее дальше!
Ни жива ни мертва лежит наша Оксана в бричке. Очувствуется немного, видит, везут ее, денщик сидит при ней. Взглянет до Бога, слезами обольется:
– Господи милостивый! Я ли это? И это все со мною сталось? Матиночка моя! не проклинай ту, что была твоею доненькою!..
Остановились на квартире в другую ночь. Оксана изнемогла совсем. Ни ест, ни пьет – и не воспоминай ей.
– Не хочешь ли, душка, чаю? – спросил ее капитан, хлебчучи из стакана и закуривая трубкою.
– Будь проклят он от меня! – задрожа вскрикнула Оксана. – То не напиток, то адский огонь… – и как замолчала, то уже сколько капитан ни заговаривал к ней, как ни развлекал ее, так ни одного слова не добился от нее; она все вздыхала тяжко и по временам клала на себя крестное знамение…
Как вот ночью, прислушивается Оксана, все спят крепко… тихонько встала, обулась – не обулась, оделась – не оделась, чуть слышным шагом идет… идет… едва дух переводит, идет… к дверям… тихо отворила… и вышла. Тут она свободно вздохнула и смелее пошла к выходу… Ночью, в потемках, едва отыскала запор и от робости и бессилия очень долго отодвигала его… и все потихоньку, осторожно, чтоб не застучать и не разбудить спящих в хате денщиков. Двигает засов и боится, трясется и думает, как она выбежит на улицу, как побежит куда зря, спрячется где‑нибудь, пока рассветет, а там пойдет… и не куда же, прямо к матери…
«Умру от гнева матери, но близ ее серденька!» – так думает она и вот – отодвинула… дверь, спасибо не скрипит, тихо отворяется… вот и отворила совсем, переступила уже через порог…
– Кто идет? – крикнул часовой, что стоял у двери… Оксана помертвела! Престрашный солдат, с предлинным ружьем, схватил Оксану за руку, и с силою впихнул ее в хату, и крикнул:
– Эй! Вы спите, а девушка ваша ушла было; а от капитана досталось бы и вам и мне.
Тут проснулись денщики, подняли Оксану, упавшую на пол, когда пихнул ее солдат. А тут и капитан проснулся и начал выговаривать Оксане, зачем она думала уходить?
– Этого не можно уже и подумать! – сказал он.
Утром не выходили из того селения, солдатам нужно было отдохнуть. Пришел один офицер к капитану, рассматривал Оксану и начал ему завидовать, что такую красивую девку достал себе. Потом, будто и добрый, сказал, что ходил к священнику, чтобы венчал капитана с Оксаною, и совсем бы все кончилось, тотчас бы повенчали, так от ее матери нет бумаги, а без того и венчать не можно. Послали, говорит, как можно скорее, и когда не сегодня, так завтра неотменно придет бумага.
Оксана стоит, склонивши голову, и не говорит им ничего.
Потом тот же офицер стал говорить, что капитану в походе не можно возить с собою девки, а должно переодеть ее денщиком. Надобно, говорит, эти косы отрезать и волосы остричь.
Капитан кликнул денщика и приказывал остричь Оксану. Только лишь тот приступил, как она выхватит ножницы, как вскочит – и вскрикнула:
– Не допущу никого!.. Не умела сберечь своей славы, не достойна и девичьей красы!
И с сим словом, разом отрезала – как и не было! – славную, русую, долгую, густую, шелковистую косу! Оксана схватила ее в руку, прижала к сердцу, поцеловала… и горько‑горько заплакала… потом и прочие волосы на голове также сама остригла, собрала волосы, оплакала их и говорит:
– Так тебе, Оксана, и надо; сгубила свою славу, ходи остриженная!.. Еще вчера должно было меня остричь. Честная девка красуется косою, а такая, как я, всегда бывает острижена… Собравши свою косу с волосами, завернула в платок и положила к сердцу.
Капитан думал, что ему многого труда стоить будет принудить ее одеться в платье мужчины, и начал ее уговаривать к тому, а она говорит:
– Делайте, что хотите с остриженною Оксаною!.. она все погубила: и славу свою, и косу, и разум; ей не должно ничего девичьего носить.
И потом оделась свободно, не переставая плакать.
Сердце болит, рассказывая, сколько и как страдала наша Оксана и что переносила от своего губителя, злого капитана!.. Не можно и пересказать, как он возил ее с собою по походам, как ее берегли ночь и день, чтобы не ушла. Если же соберутся к нему офицеры, то она должна была стоять у дверей, подавать трубки и прочее. Называли ее «Ванькою», надоедали ей шутками и разными прибаутками. Она же молчит перед ними, как стена, и ни пары из уст не пустит; только вздохнет и подумает: «Слушай, Оксана! – ты это заслужила».
Еще‑таки, когда Оксана, не вытерпливая своего бедствия, расплачется и начнет его упрекать, как он погубил ее, – то он, будто и начнет жалеть ее, и станет по‑прежнему божиться и клясться, что он непременно обвенчается с нею, только что вот не пришла бумага от матери – и начнет ей представлять разные свои выдумки. Она, сердешная, хотя и не вовсе, но иногда, немного, и поверит, и думает себе: «Может, он и в самом деле когда‑нибудь очувствуется и раскается в убийстве моем?.. Еще подожду, до случая».
Уже и мальчик есть у ней… Тут‑то капитан, при той женщине, куда заблаговременно завез ее для такого случая, тут уже смертельно божился и, сняв со стены образ, присягал, что если Оксана сохранит дитя, так он тогда же и обвенчается с нею, чтобы всем избавиться греха. Боясь же, чтобы она не исполнила своего намерения, не ушла бы, как о том часто в большом огорчении проговаривалась, он, не дав ей хорошо оправиться, взял ее из деревни к себе.
Не видя ничего к успокоению своему, Оксана решилась пуститься на хитрости.
Стала веселенькая, перестала тужить, сделалась говорлива даже с капитаном или и даже с офицерами, когда сойдутся. Про мать не вспоминает и про венчанье молчит… Вот ей стало больше воли. Примечает, уже не так и присматривают за нею, а даже вовсе не караулят. Далее и далее, ей уже можно, сначала с солдатом, а потом и самой проведывать свое дитя, Дмитрика, кормившегося в ближней деревне. Можно ей, как захочет, и на базаре одной ходить, хоть до половины дня. И она ходит по базару, и если нападет на знающих, то она и расспрашивает, на какие места идти до такой‑то губернии, до такого села? Кто знает, рассказывает ей, а она все замечала.
В один день она пристала к капитану с горькими слезами, чтобы он сказал ей решительно, покроет ли он когда свой грех, обвенчается ли с нею? Супостат смеялся, а потом снова подтвердил свои клятвы, и что не пройдет недели, как он кончит все с нею. Но в тот же вечер, когда собрались к нему офицеры и стали пить чай с проклятою подливкою, погубившею навек Оксану, то зашел между ними разговор о ней; и тут капитан сказал, что он и не думал никогда утопить себя, женясь на ней, вольно ей, дуре, верить было и даже теперь ожидать; что она ему наскучила, что он готов проиграть ее в карты кому угодно или поменяться на собаку… Оксана не слушала более… и как денщики заняты были по своим делам, а о себе знала, что ее уже не спросят, занявшись пиршеством, которое будет продолжаться всю ночь, она, взявши свою шинель, свернула и положила на место, где всегда спит, и умостила так, что будто то человек лежит, а потом выбежала из хаты, со двора, и, бегучи все улицами, выбежала из города и прибежала в ту деревню, где кормился Дмитрик ее.
Войдя в хату, так и кинулась к ногам женщины, кормившей Дмитрика, и рассказала, что задумала. Эта молодица знала все, что было с Оксаною, и не один раз она плакала с нею «о такой ее године»; подумала, что как уже ей заплачено за кормление вперед, а если Оксана сделает, что задумала, так меня, – думала она, – и подозревать не станут. Тут же одела Оксану в женское платье, старенький платок на голову, поношенную крепко шубу больше для дитяти; закутала Дмитрика, которому было уже больше года, и положила его на руки ей. А платье мужское, что скинула Оксана, и несколько пеленок от дитяти взявши, пошла с Оксаною… к пруду… Ночь; никто не видал их – и они, тут же у берега, положили все это, чтобы подумали, что Оксана с дитятею утопилась, и, давши Оксане гривну денег на дорогу, женщина эта проводила ее за деревню.
В самую глухую, темную полночь осталась Оксана в поле одна, как палец! Идти бы ей, боится, и куда идти, не знает: помнит, какие города ей опрашивать, а не знает, в которую сторону пуститься. Подумала, подумала Оксана, после и говорит:
– Умела ты, Оксана, покинуть мать, умей же и найти ее! Не боялась мандровать , не бойся же возвращаться. Хотела жить в роскоши, терпи же теперь холод, голод и всякую беду! Что же делать? Не знаю, что шаг, то далее от греха, а ближе к матери… Господи, благослови!.. – перекрестилась и пошла.
Ночь была так темна, что дорогу не иначе можно было видеть, как только присматриваясь. И от страха, чтобы ее кто не остановил, и от радости, что вырвалась из ада и из рук самого сатаны, Оксана дрожала как бы от сильного холода, то и пустилась идти скорее, чтоб согреться. Немного прошла, а уже и начала уставать; притом же, кроме того, что была в шубе, был с нею и узел с пеленками для дитяти, и с хлебом и кое с чем, что добрая женщина – спасибо ей! – дала на дорогу. Пройдя немного, Оксана сядет и отдыхает; наконец, выбившись из сил, прилегла на земле и думает:
«Иду я к мамочке моей родненькой… жива ли то она еще?.. Может, с туги и печали умерла, чтоб не видеть стыда, какой нанесла я на ее старенькую голову?.. И уже верно, что, умирая, прокляла меня!.. у‑у‑у‑у!.. страшно!.. земля не сдержит. Когда же она жива?.. О, господи!.. как явлюсь к ней?!»
Это та Оксана, что была для нее радостью, утехою, что мать величалась и утешалась ею!.. Это Оксана, что смеялась с Горшковозовны, бежавшей с солдатами; слышала, как мать удивлялась, что Явдохина мать не умерла от стыда и печали, а сама, в то же время, туда же помандровала! .. Явдоха, может, тот же вечер и воротилась, а Оксана, эта гордая, пышная Оксана, что не думала за мужика выйти, что величалась над всеми, эта повесилась на шею капитану, захотела разом стать панею, таскалась с ним по всему свету… Вот тебе, мамо, Дмитрик. Няньчись с ним, потешайся им; это заработок твоей Оксаны… достала тебе чести и уваженья. Бери его, мамо, на руки; выноси его на улицу, похваляйся добрым людям: «Вот что заработала моя Оксана!.. Ни самая последняя девка в нашем селе не сделала бы того, что дочь моя, почитаемая всеми за первую!.. Расступись, сыра земля, прими меня, чтобы не видела я материнских слёзочек, горького воздыханья от стыда, что я нанесла ей!»
Так горько плача и приговаривая, лежала на земле Оксана близ своего Дмитрика, что спал закутанный в шубу. Плакала, плакала, глядя на него, и думает:
«На что родился он на свете?.. На стыд, на лихо, на горе. Нигде не скроется от насмешек, из байстрюка не выйдет. Мать моя не захочет видеть его, проклянет вместе со мною, я должна буду прятаться с ним от людей!.. Прибери его, Господи! пока не дошла я еще к матери!.. Когда б зверь, или что… А я?.. разве я человек?..» – закричала Оксана необыкновенным голосом, вскочила с земли, выпрямилась и начала быстро озираться по всему полю. В глазах засверкали искры, дыбом стали волосы, протянутые руки окостенели…
– Я лютее всякого зверя!.. я убила свою мать родную… по капле выпила кровь ее!.. так пожалею ли своего дитяти?.. Оно не дитя мое, оно враг мой!.. как покажусь я с ним к матери, в село свое? Оно мне стыд, срам, вечное посмешище!.. Не нужно мне его… пропадай, выродок нечестивого рода, врага, губителя моего!.. О‑о‑о‑о!.. Как бы попался мне камень, тут бы и аминь ему! только по головке крепче… и не пискнуло бы!.. Нет, не так. Вот тут в канаве, вырою ему ямку, положу его любенько… да разом и засыплю землею… и могилку выведу; оно и не почувствует ничего, славно заснет… Ищи, капитан, своего сына!..
И говоря это, обеими руками, на взрушенной в канаве земле, принялась рыть ямку, а сама хохочет дико своей выдумке.
«Покрою навек свой стыд, никто и знать не будет». Так думает она… От сильного горя сердешная Оксана была точно вне ума.
Вырыла ямку, обделала, очистила ее – и готово. Начинало рассветать. Вставши на ноги, глянула на могилку, крепко вздрогнула всем телом… но скрепила сердце… быстро бросилась за дитятею, приговаривая:
– Ступай, Дмитрик! Полно тебе, капитанскому сыну, спать на голой земле. Вот тебе вечная квартира готова!
Подбежала к дитяти, протянула руки, чтоб взять его… а оно, малюточка! – проснувшись, смеется так мило себе, протянуло к ней ручки, и крикнуло: «Мамо… мамо!» – да так жалобно, словно просит, чтобы мать не губила его… Крепко вздрогнула Оксана, потом, скрепясь, кинулась на дитя, схватила его… а дитя, не понимая ничего, охватило ручонками шею матери, целует ее… и лепечет: «Мамо!.. Бозя!..» Оксана обеспамятела и не очувствовалась, как упала на землю!..
Утренняя роса и прохладный ветерок освежили ее, она очувствовалась… глядит, и не знает где она. Дитя ползает около нее и, что могло еще выговаривать, все лепечет: «Мамо… Бозя!» Тут вспомнила Оксана на что решилась!.. вспомнила – и мороз пробежал по ней… увидела могилу, что приготовила было для своего дитяти, быстро вскочила, схватила дитя на руки и, как стрела, пустилась бежать от того места, а отбежавши кинулась на колена, положила дитя и со всем жаром начала молиться Богу, класть земные поклоны и тут же налагала на себя обещание, что уже никогда и ни за что не сделает ребенку никакого зла, будет сохранять его, донесет до дому и, если мать не благословит его и откинет от себя, все будут им гнушаться, упрекая, будут звать его байстрюком, и какое бы ни было ей поругание, посмеяние, она все перенесет, не покинет сына, вскормит его и до разума доведет. «Когда я не умела быть дочкою, – так говорила она сама с собою, – так буду матерью; гонялась за панством и роскошью, буду терпеливо переносить стыд и всякое надругательство». На все решалась она, и все готова была вытерпеть, лишь бы Бог простил ей этот тяжкий, смертельный грех, что она хотела сделать над сыном. Только лишь кончила молитву, тут ясное, чисто восходящее солнце осветило ее… И Оксана стала покойнее в душе: утерла слезы, подкрепила себя пищею; закутав дитя, прижала его к сердцу, где всегда лежала, завернутая в платок, ее девичья коса – и, с твердою мыслью, пустилась в путь, разговаривая с дитятею: «Бозя!.. мамо!» А тут она начала учить его еще новому слову! «Баба… баба!» И Дмитрик лепетал за нею и, ловя ее слезы, падавшие на него, смеялся – и потом уснул.
Много рассказывать, как наша сердешная Оксана с своим Дмитриком чрез все места проходила до своего села. Иногда случался добрый человек, подвозил ее, а больше того, что она все шла. Неся дитя, рук не чувствовала; ноги от ходьбы утомились; где выпросит поесть чего, а где и ничего не дадут, то она, отдавая последнее дитяти, крепко голодовала. Вот уже доходит… Вот уже все ближе, все ближе к своему селу… и сердце замирает в ней… И какие думки на душе у неё!.. Как явиться пред матерью?.. Что мать скажет ей?.. Еще жива ли?.. Горечко тяжкое!..
Сколько и как она шла, а таки дошла. Уже верст десять остается ей до села. Она думает: «Хотя уже и поздно, но если в последнее поспешу, то хоть ночью, а дойду‑таки до дому». Пошла скорее… Но как у нее одна думка и все о матери: какою она увидит ее или уже на кладбище отыщет только могилу ее, так она идет, но ноги не двигаются; спотыкается, остановится, опять пойдет, дрожит всем телом, горло пересохло, где найдет какую‑нибудь воду, освежит запекшиеся уста, опять пойдет… Дух ей захватывает, вовсе не сможет, сядет… Отдохнула ли хоть немного или нет, вздумает поспешать, опять вскочит, опять пойдет, и опять не надолго… И через то опоздала крепко. Полуночная звездочка взошла, а она еще далеко от села. Взнемоглась совсем, а тут начало рассветать; она уже завидела церковь… И тут же упала на колена…
– Церковь святая! Я входила в тебя чистая и непорочная! Достойна ли буду с своими грехами стать в тебе?
И как горько плакала она, стоя так долго и молясь! Землю смочила слезами и подумала:
«Вот какой ралец (принос, подарок) принесла я на родимую землю!.. Не долго я буду сквернить тебя, ступая по тебе, земля моя родимая!.. Не ступляйся, приими мое грешное тело по смерти, хоть за то, что я утро и вечер буду тебя поливать слезами!..»
Посилилась, чтоб встать, но не смогла никак, и тут же на дороге лежала, стоная и плача.
Утро. Обвиднело; едет человек по дороге в село. Видит, что‑то лежит на дороге… Подошел ближе… женщина с ребенком, верно, больная, лежит, плачет, стонет, руки ломает.
– Чего ты, молодица, тут, на дороге легла? – спрашивает ее человек. Взглянула Оксана по голосу, присмотрелась пристально…
– Ох, господи… – крикнула, припала к земле, заплакала навзрыд и сказала:
– Покрой меня, сырая земля. Пусть я не вижу…
– Да кто ты такая?.. Больна ты, что ли? Оксана не говорит ничего, только плачет горько.
– Да ну же, скажи: когда ты больна, то я подвезу тебя, – сказал человек и начал поворачивать ее, чтоб узнать, что это такое.
– Убей меня, Петро! – крикнула Оксана. – Убей на этом месте… Я стану Бога молить за тебя.
– Да кто это такой? Что‑то я не познаю тебя!
– Убей Оксану!.. Раздави ее пятою!..
– Оксана!.. Ты ли это? – крикнул Петро и отступил от нее, сцепил руки, с большим удивлением рассматривал ее…
И! можно ли было ему узнать Оксану? Он знал ее здоровою, полновидною, румяною, веселою, игривою девушкою, сегодня разряженною, а завтра еще лучше. А теперь, видит, лежит перед ним что‑то худое, тощее, сухое, бледное, сомлелое, почерневшее в лице. Не одежа на ней, а нищенское лохмотье, голова повязана грязным, затасканным, дырявым очипком; лежит, не может встать и плачет горько.
Добрая Петрова душа!.. Бросился к ней, поднял ее, посадил и сам сел подле нее; утешал ее, сам поплакал с нею. И как она, прежде всего, пристала к нему, чтобы сказал ей о матери, жива ли она и как живет, то он и рассказал:
– Твоя мать, Оксана, жива, да что с того? Лучше бы ей Бог смерть послал! Вот я тебе все расскажу. В тот вечер, как ты… таво… как тебя уже не было, она не хватилась тебя, легла спать, думая, что ты, как и часто бывало, возвратишься поздно. Как же видит утром, что тебя нет и что ты не ночевала дома, вот тут уже она не знала, что и подумать! Побежала к соседям на пораду (на совет)… Через час по всему селу заговорили, что Оксаны нет. Не можно и рассказать, как бедная старуха твоя горевала!.. Но все‑таки никто не мог додуматься, где ты девалась. Никто не заметил, чтобы ты с кем из служивых любилась; о капитане же никто и не думал. Когда ж она не за москалями побежала – так толковали люди, – так или утопилась, или что. Искали в пруде. Как вот, наш Кондрат воротился; его брали с подводою под солдатские вещи, и он ночевал у дяди в том же дворе, где и капитан стал на квартире. Слышит Кондрат, как люди рассказывают, что капитан из нашего села привез какую‑то девушку. Чтоб подсмотреть, кто она такая и не из дочек ли его какая, заглянул в окно… Это Оксана, сидит у капитана на коленах, веселая, обнимает его, целует и свадебные песенки себе же припевает… Правда ли это, Оксана? Было ли это?
Оксана склонила голову, отерла слезу… Петро продолжал:
– Ну, нужды нет, – это он так рассказывал. Он, говорит, удивился, но как не его дело, то и отошел себе. На другой день капитан поил водкой своих людей и хозяев; Кондрата также угощали… Не плачь, Оксана, и не стыдись; я рассказываю, как говорил он. Вот Кондрат, воротившись, да к Векле, да прямо и говорит ей:
– Не ищете своей Оксаны; она таки так, там и там…
Тут уже не знали, что и делать с твоею матерью! Она не заплакала, а только вся одеревенела… Начали ее утешать, она молчит и пристально смотрит в угол хаты. Я был при этом и не отходил от нее.
Оксана хотела что‑то сказать в благодарность ему, но за слезами не могла выговорить ни слова.
– Молчала Векла, молчала – и так страшно глядела на всех, после и заговорила такое, что и раз, сказать не можно!.. То кричала, чтоб ловили солдат, что душу украли из нее, что уже в ней нет души, что она уже не человек, а колода, ни на что не нужная и ни к чему не потребная. Потом, помолчавши, начнет просить людей к себе на свадьбу, что она идет за капитана, и начнет убирать себе голову чем попало, вместо скиндячок, как прилично невесте; потом начнет припевать себе свадебных песен; а как – говорит потом: будет у меня доня Оксаночка, гарная да прегарная… да тут же, с сердцем, и закричит: то я ее за ножки, да об лавку… Убью гадину!.. Убью змею!.. Она из меня кровь высосала, она… да тут уже понесет такое, что не хочу тебе и рассказывать; ты и так крепко плачешь.
– Полно же, полно, перестань! – говорил Петро, видя ее заливающуюся слезами. – Слушай, что я еще далее буду тебе рассказывать. Долго так страдала мать твоя. Мы думали, что она тронулась в ум; однако, сяк‑так, то молодицы, то знахари освободили ее, она пришла в память… Так что же? Тут, как постигла ее беда, тут и напали на нее наши мирские пиявки. Первое, что земское начальство с громадою присудили, как Векла есть бездушная, сына и приемыша у ней нет и не будет, то ее землю взять, обратить в общественную; вот начальники и разделили ее между собою. Тут писарь по книгам нашел, будто твой, Оксана, дед, его деду должен был пятьдесят рублей, и о том бумагу читал перед громадою… а громада что знает? Присудили ваш двор отдать писарю… вот твоя мать и пошла скитаться по соседям…
– Моя мать у соседей?! – крикнула Оксана ломая руки и, рыдая, припала к земле. – Это я довела ее до того!
– Как же она вышла? – продолжал Петро. – Совсем обобрана! Что пошло на леченье, то явились добрые люди и брали, что хотели, за какой‑то, когда‑то долг, а другие прямо подкрадали, так что Векла, с богатой на все село, в чем стояла, в том и перешла к Миколе Штыре. Без меня они так управились; я тогда ходил в дорогу. Воротившись, гляжу, совсем разорили ее, бедную, и свели ни на что! Хотел вступиться за нее… «Не тронь, – сказала мне Векла, – бог с ними! Это мне ничего. Когда Оксана что сделала, а уже люди!.. и к чему мне все это без нее? Помру и без имущества. Она погуляет с капитаном, получит много денег, будет жить в роскоши, а я хоть и на свалке умру, для ней мало горя!»
О, как плакала и билась сердешная Оксана! Если бы могла, сама на себя руки подняла бы, слушая, до какой беды довела она мать свою!.. Как умел, так и уговаривал ее Петро, и стал придумывать, как явиться ей к матери. Оксана ничего того не слушала. «Пойду, – говорит, – прямо к ней, как мандровала от нее. Умру у ног ее! Пусть что хочет, то и делает со мною!»
Долго думал Петро, потом сказал:
– Как тебе, Оксана, и появиться в наше село? Тебя засмеют, закаркают, просвету не будет тебе. Послушай, меня. Садись на мой воз, я провезу тебя так, что никто и не увидит. Там отыщу тебе приличное платье, и пройдем мимо улиц к пан‑отцу, пусть нас обвенчает, да тогда и явимся уже к матери. Она, увидевши, что ты уже введена в закон, не так будет на тебя печалиться; а в селе никто не посмеет смеяться с тебя, потому что ты уже будешь мужняя жена…
Еще Петро и не договорил совсем, а Оксана уже у ног его!.. Хватает их, целует, обливает слезами, задыхается и не может слова сказать:
– Петро… Петро!.. ты не человек, ты ангел божий!.. Брат родной не придумал бы, чтобы так утешишь меня!.. Что ты это вздумал?.. Достойна ли я того, что ты хочешь сделать? Как в твой честный дом, где жила богобоязненная семья от отца и деда, ввести меня, потаскуху, что и глядеть на нее стыд и срам, что земля не держит ее…
– Ты знаешь, Оксана, что я любил тебя щиро и теперь все люблю тебя. Я знаю твою душу, ты спотыкнулась немного. Что хочешь рассказывай про капитана, но и ты винна, я знал и видел все… но – нужды нет, все забываю и ни о чем не буду вспоминать, словно девкою беру тебя…
– Нет, Семенович! Никогда не остыжу твоей славы, не осрамлю семьи и рода твоего!.. Я пропащая навеки!.. Разве не видишь? Вон и заработок мой!
– Он будет моим родным сыном. Через тебя я и его любить буду. Послушай меня, покрой свою славу, дай ему отца, а матери сына на утеху…
– Вот где моя слава! – сказала Оксана и вынула платок с своею косою и показала Петру. – Вот где она! Никто не может приставить ее ко мне! Никто не взял ее у меня, я сама, своими руками отрезала, как и погубила сама же себя. Косу приставить, славу воротить, никак не можно. Как смогу, мальчика выкормлю, устрою; матери, когда еще допустит к себе, буду сыном, дочерью, работницею, крепачкою. Ночь и день буду работать, чтоб успокаивать ее за то, чего она лишилась чрез меня. Чужого же века заедать не хочу; не хочу, чтоб ты, за твою доброту, терпел чрез меня…
И как долго уговаривал ее Петро! Она же ни за что не соглашалась, хотя и видела, что он великое добро делает для нее и для матери. Не захотела, чтоб он проводил ее чрез село и защищал от насмешек.
– Как заслужила, так и услышу все, я и не того еще достойна! – сказала она наконец.
Потуживши, поехал Петро своею дорогою, а Оксана, подумавши, поплакавши, взяла сына, перекрестилась, пошла селом…
Прежде всех встретилась ей молодица, из прежних подруг ее. Присмотрелась… и вскрикнула:
– Так и есть… это Оксана! Мотря! (крикнула на другую) смотри, Оксана идет!
Мотря себе кричит:
– Да Оксана же – и с заработком!
Так одна по одной и разнеслось по всему селу… только лишь сердешная Оксана доходит до какого двора, то уже все из хаты вышли, глядят, смеются с нее, кричат:
– А что, погуляла с солдатами? Добыла славы? Неси солдатченка на утеху матери больной! Иди, неси, похвались ей байстрюком. Не смотри на меня, паплюга! Я тебя знать не хочу.
Вот такая честь была ей от всех жителей села. Если же девки выходили смотреть на нее, то матери гонят и бранят их.
– Она, – говорят, – за свое мандрованье с солдатами не достойна, чтобы вы и глядели на нее. Она остыдила все село! – а ребятишки, так те пуще всех. Слыша все от старших, выбежали на улицу, дергают ее за полы, кричат: «Солдатка идет, байстрюка несет, кир, кир, кир…»
Оксана, Оксана! Ты ли это все слышишь, и в том селе, где когда‑то прежде, только лишь выйдешь на улицу, то все выбегают к тебе, чтоб хоть взглянуть на тебя, позавидовать на твою красу; когда же заговоришь с кем, так и тот радешенек; все собираются вокруг тебя, чтоб послушать твоих речей, шуток и выдумок. Да что: и самый престарейший дед или немощной, как выведут его на улицу и посадят на призьбе, так и такой, когда, бывало, проходишь мимо его, то и он так пристально смотрит на тебя и даже не вытерпит скажет: «Вот девка, так‑так!» А теперь какая тебе честь!.. Что‑то будет еще от матери?!
Среди такого величанья идет сердешная!.. а куда идет, не знает; от стыда не видит света. Плакала бы, так уже и слез нет; сердце так запеклось, что и слезинки не выжмешь!..
Сяк‑так через силу прибрела она к Миколиной хате, где, слышала она, живет мать ее. Скрепила сердце, отперла сени, посадила мальчика у дверей, подумала, перекрестилась, отворила дверь в хату, глядь!.. Господи!.. кто‑то лежит… на примостке, без постели, лежит старенькая, худа‑худа, как скелет! желтая, сухая, глаза впали; из‑под старого, грязного очипка висят клоки седых волос, сама покрыта старою, дырявою шубою, рука свисла… а рука иссохшая, словно щепка; спит, но и во сне стонет…
«Кто это? – думает Оксана. – Неужели это мамочка моя?.. Не такую я оставила ее!.. хоть и старенькая была, но была полновидная и не седая…»
– Кто же это? – Стоит как вкопанная… трясется… совсем готова упасть. Тут у нее слезы приступили к самому сердцу… и полились рекою!.. Не выдержала, проговорила, всхлипывая:
– Мамочка!.. родненькая!.. Ты ли это?..
Старуха открыла глаза, быстро посмотрела на Оксану… и зажмурилась. Потом опять взглянула и пристально присматривалась, потом вздрогнула, начало подергивать лицо ее, глянула к образу, подняла руки… и крикнула «Ох!»… и Оксана бросилась к ногам ее, достает их, хватает, чтоб поцеловать, а сама заливается слезами… Векла – это она и была – освободила ноги, привстала, села, трясется, руки поднимает к Богу, силится что‑то сказать и не может… Оксана лежит на земле, мочит ее слезами, потом стала на колени, поймала руку матери – и, хотя та отнимала – но она таки держит и выцеловывает ее… и тоже не может проговорить слова…
Наконец, не скоро, старуха через силу проговорила:
– Иди себе туда, куда пошла от меня. На что я тебе?
– Ох, мамочка! – только и слышно от Оксаны. Старуха продолжает:
– Мне без тебя легче было. Добрые люди, чужие люди не оставляли меня… я не могу смотреть на тебя… Ты сама знаешь, как свела себя; а что я… Иди себе… ты мне не нужна!..
Закрыла лицо руками, силилась еще что‑то говорить, но не могла, а только стонала…
– Мамо!.. Бозя?.. – это Дмитрик, что мать оставила его в сенях, в отворенную дверь вполз туда же в хату и сев рассматривал везде, указывая ручонкой, лепетал:
– Мамо!.. Бозя!..
Быстро взглянула на него Векла, вздрогнула всем телом и спросила:
– Се воно?
– Воно, мамочка! – сказала Оксана… и как сказала! тут слышно было и раскаяние, и стыд, и страх, и ожидание…
Старуха мрачно посмотрела на дитя, невольно протянула к нему руку, но вдруг отвернулась от него совсем, хотела упасть на подушки, но зарыдала горько…
– Бозя… Бозя! – лепетал Дмитрик.
– Подай мне его… – слабым голосом сказала Векла.
Оксана, сама себя не помня, схватила ребенка, положила на руки матери, и припала к ногам ее…
Приняв дитя на руки, Векла долго смотрела на него, слезы капали из глаз ее… она перекрестила его:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – погубила мать, не сгубила невинной души, не взяла нового греха на себя.
Дмитрик, сидя у нее на руках, знай лепечет, что знает:
– Бозя… баба!..
– Так, ангелок божий! – сказала Векла, пригорнувши его к себе. – Буду тебе бабою, дам тебе мать. Бозя, душечка! Бог и сам прощает грешников, и нам грешным велит прощать врагам нашим. Мать твоя, и середи греха своего, чувствовала, что она мать, не сгубила тебя… Пусть же радуется тобою и меня успокаивает. Встань, Оксана! Иди к сердцу матери… будь дочерью опять, когда ты знала, что такое есть мать!..
Господи! И рассказать того не можно, что тут было между ними! Сколько они плакали, как обнимались… Оксана все выспрашивает мать, от всего ли сердца прощает ее, потому что, от радости, не верит своему счастью…
И весь день прошел в ласках и рассказах, кто из них что вытерпел. Старая Векла как будто здоровее стала и все относилась к Богу, чтоб и он так простил дочь ее, как она простила.
Вечером видела Оксана, что Петро приходил к хозяину и расспрашивал, что тут было у них, но к Векле не заходил.
Вот и начали они жить по‑прежнему. Векла слышала, как при входе осмеяли Оксану во всем селе. Слышала и от хозяина, где они жили теперь, что не будет держать «мандрёхи», как все называли Оксану. Векла выждала время, и когда языки приболтались, пересуды устали, вот она пригласила к себе хозяина и других людей, уважаемых в селе, и рассказала им про страдания Оксанины. Как же довольно уже порассуждали Оксану, и злословить более наскучило всем, завидовать же было некому и нечему, то, как тут бывшие, а потом и все вообще рассудили, что это было больше насильство, нежели своя воля.
Далее и далее, хотя где и увидят Оксану, то оставляют ее без всяких замечаний и даже начали смотреть на нее приязно. Так Оксана свое знала. От матери не отходила никуда, и ни с кем, нигде, не дружилась, не зналась. Одна себе сидит в хате и работает; мать одевает и пропитывает, ночь и день рук не покладает. Только ей и проходки, что к церкви Божией, за водою да куда работу отнести.
Когда уже обжились немного, тогда только стал Петро ходить к ним, помогал кое в чем и все свое толковал, чтоб Оксана вышла за него.
Раз, слушавши его долго, что говорил он об этом, она просила его идти за нею. Вот и пришли на кладбище. Оксана начала говорить:
– Петро! Я всегда знала твою добрую душу; знала, что ты честный и разумный человек. Мне жаль было очень, что ты так убивался за мною. За тебя скорее всех вышла бы я, если бы не явился… он… погубщик мой!.. После того что я сделала с собою, я не достойна не только тебя, но и последнего пастуха. Тут, на отцовском гробе, где и сама когда‑нибудь лягу, зарыла я свою славу, свою девичью косу, свою волю, свою судьбу, зарыла до суда – до века… Зарывши, поклялась, что как не можно приставить снова моей косы, так не можно мне стать достойною честного человека. Не принесу никому бесчестия, не повяжу чужого века, не остыжу никакой семьи, не пойду ни за кого… Петро! Ты оберегал мою матинку, когда я погубила было ее, ты не покинул меня! Ты меня, когда я в самой великой беде была, сквозь землю пошла бы, ты не оставил меня на дороге, уговаривал меня, – и когда все напали на меня, смеялись надо мною, попрекали мне, плевали на меня и цурались меня, ты, в самое то время, хотел жениться на мне, покрыть мои стыд и срам, ввести меня между честных людей… Кто же бы сделал так, как не сын моей матери, брат мой родной! Петро! Будь мне братом родненьким! Не покинь меня, когда я от всех покинута! Прими тут, где моя слава, где моя воля лежит, где и меня положат, прими мою клятву, что не пойду ни за тебя и ни за кого! Для матери буду дочерью, как была прежде; сыну буду матерью, пока… пока его отец… когда‑то еще не откажется…
– Оксана! – сказал Петро, тяжко вздохнувши. – Жалко мне лишиться тебя! Потому что – видит бог! – и теперь люблю тебя так, как полюбил сначала. Хотел покрыть твою славу, хотел показать людям, что они осуждают тебя неправедно, хотел быть сыном твоей матери, упокоить ее в последние дни; хотел быть отцом твоему сироте, потому что на… на него надеяться нечего. Когда, говоришь, хочешь быть дочерью, какою и была, так в этом, нашем деле, послушаем матери: как она скажет, так пускай и будет.
Подумавши, Оксана сказала:
– Пускай будет, как скажет мать. Вот и пошли домой.
Выслушала мать Петро, потом Оксану – и сказала:
– Петро, велика твоя душа! Пусть тебе Бог отплатит за все, что ты сделал уже для нас и что теперь думаешь сделать. Благодарности нашей тебе мало! Очень бы я желала того, чтоб еще на своем веку видеть славу моей Оксаночки покрытою, но что же делать! Нет греха противнее Богу, как гордость наша. Это дьявольская думка. Оксана не хотела оставаться, чем поставил ее Бог, хотела величаться, в роскоши жить, упала… пусть же целый век оплакивает такой свой великий грех! И я с нею буду страдать, что не сберегла ее от гордости. А тебе она правду говорит. Ты молод‑человек: ты еще не знаешь, что могут сделать людские речи. Дождик по капельке падает на камень да таки проедает его; так и тут. Станут люди говорить, толковать, пересуживать; ты все это слышишь; сначала тебе ничего, а далее – станешь прислушиваться, думать, передумывать; потом поверишь, начнешь жалеть, что женился на такой… и чтоб и не возненавидел ее!.. Конечно, твоя добрая душа не допустит тебя до того; но думки, людские толки, ее сокрушение замучат тебя, а какая доля ее будет от того? Теперь она одна душою, что ей ни встретится, она все перетерпит, перестраждет. Итак, Петро! Видишь ли, что правда Оксанина. Будь же ей братиком; по смерти моей не оставь ее с сироточкою; а пока живу, будь мне таким, как и до сего часу вижу тебя. Благословляю тебя на это!
– Матинка родная! – поклонившись к ногам ее, сказал Петро, – прими меня, сироту, одинокого, в свою семью. Благослови меня как сына! Не цурайтесь меня, и не препятствуйте мне содержать вас. Сестра, Оксана! Вручи мне твоего мальчика. Я принимаю его вместо родного сына. Как ты клялась своею славою, так и я, вот перед матерью нашею, божусь, что не женюсь никогда. После меня владей всем имуществом моим. Благослови, мамо!
Векла благословила всех их и, отдавая руками Дмитрика Петру, сказала:
– Пусть же он будет «Дмитрий Завяжисвет»; он всем нам завязал свет.
Так и начали звать мальчика, и в сельские списки так записали.
Векла с дочерью ни в чем не имели нужды: Петро им помогал и наделял всем сяк‑так; собрались, купили двор и жили покойно, хваля милосердного Бога.
Раз, уже лет через пять после того как все это случилось, Дмитрик вбежал в хату и кричит Оксане:
– Мамо, мамо! А у меня есть беленький грошик. Вот видишь? – и показывает серебряный гривенничек.
– А кто это тебе, сыночку, дал?
– Пан дал.
– Какой же там пан?
– А вот какой, – говорил уже Петро, вошедший тут же в хату. – Капитан.
Оксана побледнела и затряслась…
– Да не пугайтесь, а слушайте, что было, – говорил Петро. – Гляжу, на станционном дворе, что близ меня, стоит бричка и по двору ходит такое, как наш капитан. Я подошел ближе… присматриваюсь, он и есть. Я подумал, что будет из него? Покликал к себе Дмитрика и иду в хату, будто к смотрителю, а он и остановил меня и спрашивает:
– Это твой мальчик?
– Нет, ваше благородие! – говорю я. – Это капитанский. – Так прямо и отрезал.
– Как капитанский? – даже вскрикнул он и подошел к мальчику.
– Так, ваше благородие! – говорю, – команда стояла здесь, так капитан сманил у нас девку Оксану. Она ушла от него и принесла этого мальчика.
– Так это ее сын? Экой мошенник! Да какой бойкий! – и взял его за чубчик и подрал его легонько и говорит: – Итак, она таки дошла назад? А мне сказали, что она с сыном утопилась.
– Нет, ваше благородие, – сказал я, – кое‑как дотащилась сюда и живет в великой бедности…
– Видишь ли, как обманули меня! – говорит. – О, да плут будет мальчик! весь в меня.
Тут еще подергал его то за ухо, то за чуб, а потом вынул гривенник, дал ему и говорит:
– На, отдай матери, чтоб купила тебе орешков. А сам сел в бричку и поехал.
Так рассказывал Петро.
Оксана взяла гривенник, взвела глаза к Богу – и кинула тот гривенник за окно; прижала к сердцу Дмитрика – и горько‑горько заплакала!..

Основьяненко 

Головатый
(материал для истории Малороссии)

В первой книжке «Очерков России», издаваемых Вадимом Пассеком, в выписках и замечаниях «VII. Песня черноморцев» написано: Когда императрице Екатерине II, после многих своевольств запорожских казаков, угодно было уничтожить главный притон их, Сечу, в это время загрустила малороссийская вольница, жалела о заселении нынешнего Новороссийского края и в песне так взывала уже к покойному князю Григорию Александровичу Потемкину:

Та встань, батьку, великий гетьмане!
Милостивий наш вельможний пане!
Та встань, Грицьку, промов за нас слово,
Попроси цариці, буде все нам готово.
Дасть грамоту на вічность нам жити,
Ми їй будемо вірнійше служити.

И когда, вместо Приднепровья, дали им для жития Тамань или Черноморие с разными льготами, то обрадованные казаки разгулялись и запели:

Ой годі нам журитися,
Пора перестати!
Заслужили у цариці
За службу заплати… и проч.

Все это несколько  не так, а вот как было дело. Начинаю по обычаю.
Был Всемирный потоп. Потом было то, было се… было другое… создалося Государство Российское… время текло… события следовали одни за другими… происходило опять то и се… по временам ни се ни то… составилась Запорожская Сечь… проказничала… уничтожена… (по краткости времени и места не выписываю подробно всех сказанных происшествий, а смотри всевозможные истории, томы… страницы… как водится) и после того еще время текло… события следовали одни за другими… как вдруг… 1787 года, декабря… дня, а которого «за давно минувшим временем припомнить и утвердить не могу, при сильном морозе жестокий ветер бушевал и разметывал все повсюду, как молодой мот, получивший богатое наследство; снег кучами сыпался на все, словно как счастье на глупцов; вьюга, мятель, кутерьма, – света божьего видеть, предметов различить и ничего рассмотреть не можно было, так же точно, как в сочинениях г‑на… а также и г‑д…»
Во время этой метели я был мальчик, проживший сверх десяти лет несколько дней. Мы жили в деревне. Родители, рассудив, что хотя и близко живем от губернского города и гости частые бывали у нас, но в такую ужасную погоду кто бы захотел приехать, – приказали все входы дома запереть, оставя для сообщения с службами домашний выход.
Надобно сказать, что мать моя еще в детстве напугана была рассказами о проказах отличавшегося тогда знаменитого Гаркуши и других гайдамак и «харцызов‑запорожцев». Няни ее, собрав сведения из верных источников, пересказывали со всею подробностью, какой разбойник и когда, при метели или ненастьи, всегда под вечер, являлся к помещику в виде господина или бедного странника, просил убежища на ночь и тут, на свободе, убивал всех домашних и забирал все, найденное им. Потому‑то уже и после появление человека необыкновенного вида и при необыкновенном случае пугало мать мою до чрезвычайности, а за нею и мы, наслушавшись «деяний минувших дней», трусили препорядочно и так же в каждом проходящем человеке, немного от обыкновенного отличном, полагали видеть разбойника, предваряющего прибытие самого атамана.
Мать моя – в тогдашней молодости – в обществе родных езжала верхом, имела свое маленькое ружьецо, стреляла из него ловко и нередко застреливала птиц на лету удачнее, чем отец мой и братья ее, большие охотники и ловкие стрелки. Она была брюнетка. В эту зиму гостила у ней сестра ее, имевшая светлые волосы. Эти подробности необходимы… И даже к объяснению составления песен вышенаписанных? – Да.
В этот день, числа которого не помню и в который была ужасная описанная метель, отец мой был нездоров и лежал в спальне на софе; мать моя с сестрою своею что‑то вышивали в пяльцах и говорили о чем‑то между собою, наверное, о шалостях бывших запорожцев‑разбойников и других гайдамаках, всегда действовавших при подобной метели, которая тогда свирепствовала и так же под вечер, который тогда наступал. Мы – дети – сидели тут же: старшие из нас твердили из французской «пеплиеровой» грамматики урок к завтрашнему приезду учителя, а мы, меньшие, слушали рассказы о бывших ужасах. И у рассказывающих, и слушающих воображение было настроено… как вдруг в соседней комнате, где был оставлен один свободный вход, слышим вошедших людей, не домашних…
– Гриша, посмотри, кто там?
Я, Гриша, вышел… взглянул… Уф!.. господи, что это такое?!. Но, рассмотревши, увидел, что хотя это и человек, но человек страшный!.. Он был лицом смугл, роста небольшого, весь в волках (большой волчьей шубе), на голове ужасная мохнатая шапка с длинными, висячими и также мохнатыми ушами, и все это усыпано сверху до низа клоками снега – скорее можно было принять его за движущуюся снеговую гору!.. За ним мальчик в подобном же виде… Когда я стал против него и с любопытством (лучше признаться, с большим страхом) рассматривал его, он вскрикнул:
– Чи дома кури́нный батько?
«Ну, так и есть!» – подумал я… Не видав никогда запорожцев, я не мог судить о наружности их; но слыхал, что запорожцы разделялись и считались «по куреням»; а тут, услышавши, что он спрашивает «кури́нного батька», заключил, что это должен быть запорожец; а запорожец – следовательно, разбойник… Теперь пропали мы! – всех перережет!.. Бежать к людям звать их на помощь – невозможно: на дворе метель ужасная, меня засыплет снегом, да и разбойник меня не выпустит; я побегу к дверям, а он пырнет мне в бок нож… пропал я!.. Лучше не буду пускать его в спальню. С таким намерением я стал у двери, решась не пустить его, и сказал:
– Дома, но болен, лежит и не может принять.
– Дарма! – вскрикнул страшный человек и, одним пальцем отодвинув меня от дверей, ввалился во всем убранстве своем в спальню; за ним втащился и слуга его.
Отец мой лежал на софе головою к двери, в которую вошел «страшный человек», – остановился над ним, встряхнул на него свою волчью шубу и громко вскрикнул: «Здоров, батьку!» – обыкновенное приветствие запорожцев.
При неожиданном явлении неизвестного человека в таком наряде с таким приветствием, а более, был внезапно весь засыпан снегом, отец мой должен был прийти в великое изумление. Он смотрел на «страшного» и недоумевал, как отвечать «на ласки» его, как «страшный», конечно, потеряв терпение, схватил с себя ужасную шапку, весь снег с нее стряхнул также на хозяина и уже прикрикнул: «Та годи лежаты! Уставай, не дай пропасть от ха́лепы!»
Тут отец мой, предваряя могущие последовать дальнейшие от «страшного» вежливости, силился встать и спросил его в том же тоне:
– Десь ты, батьку, бував на Сичи?
– Эге ж! – был лаконический ответ «страшного».
– Про́симо же до госпо́ды! – сказал отец мой, поспешая встать и увести страшного гостя в другую комнату, потому что мать моя от сильного страха была ни жива ни мертва. Приход незнакомца в такое время, его обращение, приемы, речи, тон голоса – все это было так похоже на действия Гаркуши, в таком и таком случае, и других атаманов шаек розбойничьих, как носились рассказы, что мать моя решительно заключила, что при такой ужасной погоде на нас напали разбойники, всю дворню перебили, перерезали уже, а теперь пришли к нам с тем, чтобы и нас погубить. Все подтверждало страх матери моей, а когда разбойник проходил за отцом моим в другую комнату, и он, идучи мимо ее, взглянул так страшно, то и последняя надежда к спасению исчезла у нее…
Я послан был в гостиную для наблюдений, что будет гость творить. Приказано мне было присматриваться, сколько у него пистолетов и кинжалов, а при первой опасности отца бежать и кричать… «А там… что нам бог даст!..» Действительно, мать моя, бледная, испуганная до чрезвычайности, вне себя ходила по комнате и ломая руки призывала Божью помощь…
Страшный человек, вшедши в гостиную, помолился к образу, окинул везде глазами и, обратясь к своему слуге, мальчику лет шестнадцати, сказал:
– Бачишь, Максиме! тут лучше, чим надво́ри. Возьми кожух! – и с этим словом снял свои пугающие «волки» и с шапкою отдал хлопцу. Тот, приняв все, держал, стоя у дверей, в той же гостиной.
Оставив свои «волки», страшный гость явился обыкновенным «гостем», порядочным господином; он одет был по‑тогдашному в синий сюртук и во всем с приличностью; голова, как должно, причесана, и коса перевита черною лентою. Ни одного пистолета или кинжала я не приметил ни у гостя, ни у слуги его и поспешил с донесением, чтобы успокоить мать мою; но мои уверения не помогали ничего, и страх ее был в высшей степени…
Отец мой просил гостя садиться и обратился к нему с вопросами, как водится, желая узнать, кого он имеет честь принимать…
– Та ни, не те. Поклич лишень свою жинку сюда! – был ответ гостя, все еще неразгаданного и все еще смотрящего сурово, «строч», как говаривали запорожцы.
Сколько ни странно было такое требование гостя, и хотя удовлетворить его отец мой не надеялся, зная робость и постигая теперешний страх матери моей, однако ж он пошел к ней и убеждал, для достижения скорейшей развязки, выйти к гостю, но не мог успеть в том, и она после долгого совещания решилась вместо себя выслать сестру свою.
– Вот и жена моя, – сказал отец, вводя ее.
– И ты, батьку, справди кажеш, що се жинка твоя? – спросил гость.
– Точно, уверяю вас.
– Так ты, батьку, по‑турецки? Замисць одной, маешь двох жинок? Та не бреши‑бо, Федор Ивановыч! Твоя чорнява, а ся, бач, рыжа. Давай свою, се чужа!
С большим изумлением услыша отец и настоящее свое имя, и приметы матери, заключил, что здесь должны быть проказы, или, как ныне называют по‑русски , «мистификация» кого из знакомых, и, уверив в том мать мою, рассеял ее страхи и убедил наконец выйти к гостю.
– От се так, – сказал он. – Се Марья Васильевна! Так се вы, пани, издите на конях и лучше стриляете, чим ваш Федор Иванович, се‑бо и браты ваши, Николай Васильевич и Орест Васильевич?
– Откуда вы все это знаете, и кто вы такой? – вскрикнули отец и мать мои, все удивляясь слышанному.
– Але! я не знаю, та я все знаю. Сядьмо лишень та на́те вам письмо, – и с сим словом подал письмо, в котором все объяснилось.
Письмо было от искреннего друга моему отцу, В. Г. Булацела, служащего в легкоконных полках армии князя Потемкина, действующей против турков в начавшейся тогда войне. Булацел рекомендовал отцу моему в любовь и расположение «Антона Васильевича Головатого», бывшего в Запорожской Сечи, а ныне числящегося в штате Потемкина, по на добностям своим отправляющегося в Харьков и имеющего нужду в советах, и проч., и проч.
Лишь только, после первых приветствий, уселись – между тем и мы все вошли, не бояся уже гостя, – Головатый все прежним тоном спросил:
– А що то у вас за скрынька стоит?
– Это инструмент, фортепьяно.
– А хто на нёму гра?
– Дочь моя.
– А нехай загра.
По приказанию сестра села к фортепьяно и, желая угостить приезжего музыкою, начала играть одну из сонат знаменитого Плейеля…
– Та що се таке? – спросил Головатый, прослушав тактов десять. – Его и не розберешь, що воно и е́. Чи не вмиете якой швидкой?
Нечего делать: должно было отличную сонату оставить, и сестра заиграла «дергунца».
Головатый взглянул на хлопца своего и крикнул:
– Максиме, ану!
Максим, сразу положив панские волки в угол, заткнул полы своей бекеши и пустился отжигать и скоком, и боком, и через голову, и в разные присядки… ну, восхитил нас, детей! никогда еще не приезжал такой славный гость!..
Головатый, по желанию своему, налюбовавшись нашим удовольствием, приказал Максимке перестать и идти к своему месту и тут уже занялся хозяевами…
Исчезла запорожская грубость; на чистом, употребительном языке начались расспросы, рассказы; любопытные события по Сечи, объяснение причин некоторым гласным происшествиям; сведения глубокие, острые замечания, тонкие суждения – всё это лилось из уст Головатого. Он говорил просто, в рассказах и описаниях не подбирал слов, но говорил красно, сладко, свободно; чего неудобно было выразить так верно и сильно по‑русски, тут он украшал  – и точно украшал – речь запорожскою поговоркою, и все кстати и неподражаемо. Вместо прежнего страха, мать моя уже не отходила от беседующего Головатого. Разговор у него с отцом моим продолжался до глубокой ночи. По молодости моей, я не сохранил всего рассказанного тогда Головатым, хотя и слушал прилежно. Немногое осталось в памяти моей и утвержденное потом рассказами отца моего.
Головатый был в Сечи каким‑то чиновником, кажется, «войсковым писарем». Имев обширный тонкий ум, природную способность обнять и здраво обсудить предмет, ловкость и удобство выполнить намерение, он, и в неважном чине, играл в войске значительную роль, управляя умами старших в Сечи. Ни один запорожец не мог быть женат; но Головатый уверил начальство, что желает быть попом в войске, почему и получил позволение жениться; обещания своего он не исполнил под разными предлогами; жена же его жила на хуторах, вне Сечи.
Когда умножились на Сече смуты и беспорядки, и как притом явно было видно, что правительство недовольно за все шалости и бесчинства своевольных запорожцев и приступает к какой‑то решительной мере, то, в отвращение могущей последовать беды, посланы были в Санкт‑Петербург депутаты хлопотать о пользах войска и испрашивать снисхождения. Депутатами были Семен Белый и сей Головатый. Любопытны подробности и тонкие извороты их в столице у вельмож, составляющих правительство, недовольное запорожцами. Когда уже увидел Головатый неуспех, он составил новый план для управления Сечи и новую форму службе и управлению ею. Он предлагал все буйные, непреклонные к порядку головы, как из чиновников, так и казаков, под разными предлогами удалить или вывести из войска, если не можно навсегда, то хотя на долгое время; тогда объявить в войске новое устройство и порядок, сходные с теми, что в донском войске: дозволить жениться, иметь и приобретать собственность, части войска отбывать службу по назначению правительства, вне Сечи, а остальным заниматься хозяйством при исправлении домашней службы на всякий непредвидимый случай. Переписать всех казаков, вошедших в новый состав войска, и из‑за того не принимать ни одного человека, какой бы он нации ни был, под строжайшею ответственностию всего войска и в особенности лица, уличенного в сем преступлении.
Еще в свое время запорожцы, чтобы иметь при дворе могущественных защитников и покровителей, просили первейших вельмож вписаться в сечевые казаки. Помню, что между некоторыми Головатый именовал Л. А. Нарышкина и князя Г. А. Потемкина; он именовался у них «Грицко Нечо́са». К этим‑то сотоварищам по войску прибегали запорожские депутаты и испрашивали о исходатайствовании им прощения, а в случае крайности, принятие плана Головатого о преобразовании Сечи.
Князь Потемкин, как вице‑президент военной коллегии, где рассматривалось дело о Сечи, имел случай узнать голову Головатого и часто допускал его к себе. Из отзывов князя Головатый увидел необходимость действовать решительно. Итак, он представил князю свой проект о реформе Сечи, приложил именной список, кого должно предварительно удалить из войска и под каким предлогом, чтобы не дать подозрений, и тут же обнадеживал в безусловной верности прочих старшин и казаков и во всеобщем их согласии на сии реформы.
Потемкин, выслушав вступление Головатого, только и произнес: «Право! – а бумагу швырнул прочь от себя в угол. – Не можно вам оставаться. Вы крепко расшалились и ни в каком виде не можете уже приносить пользы. Вот ваши добрые и худые дела». Тут показал он Головатому толстую тетрадь, в которой на страницах было писано, что Сечь сделала худого, а против каждой отмечены заслуги ее.
– Все было записано верно, – рассказывал Головатый, – ни одно обстоятельство из обоих действий не было сокрыто или ослаблено, только хитра писачка що зробыв? Худые дела Сечи написал строка от строки пальца на два и словами величиною с воробьев, а что доброго Сечь сделала, так то было писано часто и мелко, словно маком усыпано. Оттого‑то наши худые дела занимали на бумаге больше места, нежели добрые.
В один день Головатый приходит, ничего не зная, к Потемкину. Князь встретил его словами:
– Все кончено. Текелий доносит, что он исполнил поручение. Пропала ваша Сечь!
Рассказывая об этом, Головатый, несмотря на время, прошедшее после события, не мог удержаться от слез и объяснял, до какой степени поразило его известие и что он забылся до того, что почти с гневом тут же отвечал князю: «Пропали же и вы, ваша светлость!» – «Что ты врешь?» – сказал ему князь. «И притом и так взглянул на меня, – рассказывал Головатый, – что я на лице его ясно прочел мой маршрут в Сибирь и потому крепко струсил». Надобно было поспешить смягчить гнев вельможи, и я, несмотря на сильную горесть, поразившую меня, скоро нашелся и отвечал ему: «Вы же, батьку, вписаны у нас казаком; так коли Сечь уничтожена, то и ваше казачество кончилось». – «То‑то же, ври, да не завирайся!» – был ответ князя, и на том все кончилось.
Много рассказывал Головатый о тогдашней горести своей от уничтожения Сечи. Подробно исчислял, что́ он сам и многие потеряли при этом событии. Присутствие их в Петербурге уже не было нужно, и они отпущены с переименованием в армейские чины без службы. Головатый получил чин поручика.
Белый с Головатым выехали и путь свой продолжали в сильной грусти. Куда явиться, где пристать, чем заняться? Никакой отрады, никакой надежды в будущем! В один день, быв одолены грустию больше обыкновенного, рассуждали они в такой крайности, к чему им жить?.. По строгом разборе своего положения нашли, что все кончилось для них и им остается только лишить себя жизни. Так предположив, приготовили себе по два пистолета с надежными зарядами; положили, чтобы Головатый читал вслух обыкновенные молитвы, и когда будет оканчивать «Верую», то при словах: «…и жизни идущего века» приготовиться обоим, а на слове «аминь» друг в друга выстрелить, и кто будет не вовсе убит, тот пистолетом своим дострелит себя. Чтобы же им в таком предприятии не помешали, они действие произвесть расположили на дороге, в пригодном месте.
Когда они проезжали мимо красивого леска, место им понравилось, они вышли, обнялись братски, простились до скорого свидания в будущей жизни и стали по местам. Головатый начал читать молитвы…
– Читал же я, – так рассказывал Головатый, – совсем не так, как, бывало, читывал на клиросе – бегло, но сколько можно медленнее – и всякое слово старался выговорить ясно; при окончании же каждой молитвы клал по большому земному поклону; – уже дошел до «Отче наш», все читаю… При слове «избави нас от лукавого» вдруг пришла мне мысль… Я остановился, опустил пистолеты и, обратясь к Белому, спрашивал:
– А знаєш що, батьку?
– А що? – спросил Белый с прежним мрачным видом.
– Вот се мы постреляемося?
– Атож!
– И нас тут найдут мертвых?
– Эге!
– И скажут: вот два дурня, запорожцы, верно, напились мертвецки и пострелялись, сами не зная чего. И нас зароют, как собак, и никто не узнает, зачем мы пострелялись, и нам не будет ни славы, ни чести, ни доброй памяти.
– Так що робыты? – спросил Белый, немного подумав и уже с проясняющимся видом.
– Цур ёму стрелятыся, батьку! Поедем дальше.
– Справди, цур ёму! Поедемо, – повторил и Белый, опуская пистолет.
– Что будет, то и будет; поедемо! – сказали оба, упрятали пистолеты на месте, назначенном для преступления, положили по три земных поклона, усердно прося Бога о прощении, потом обнялись, как вновь свидевшиеся, потянули из дорожного боклажка  и пустились в путь.
О новейших происшествиях Головатый рассказывал так же подробно. Во время путешествия в том году Екатерины II‑й в Крым, Головатый, собрав команду из прежних запорожцев, испросив позволение Потемкина, встретил при каком‑то месте государыню и препровождал ее величество, за что и награжден чином капитана, и вскоре поступил в штат светлейшего и, находясь при нем, прокладывал дорогу к возобновлению казачества. «Не будет уже это Сечь, – говорил Головатый, – но особенное войско из прежних запорожцев; они будут иметь свою оседлость и порядок службы, приличный времени и обстоятельствам».
Головатый, предусматривая, что будущее войско должно быть в теснейшей прежнего связи с армиею и вообще с Россиею, нашел необходимым и выгодным дать сыну своему, старшему, высшее, нежели бы мог доставить в своем кругу, образование. Слыша о Харькове, где издавна были отличные учебные заведения, он приехал познакомиться с отцом моим и, по его совету, определить сына в училище. Во время пребывания его у нас осматривали пансионы и училища, и с общего совета Головатый избрал так называемые «классы», что ныне гимназия, и где преподавались те же предметы, что и ныне; главный же надзор за сыном поручен был директору классов, полковнику фон Буксгевдену, у которого он и жить должен был.
По отъезде Головатого вскоре сына его привезла жена Головатого и оставила на попечении отца моего.
С того времени дружеская переписка Головатого с отцом моим продолжалась безостановочно. В письмах своих он всегда величал отца моего: «вельможный батьку!» и своими выражениями всегда извещал о происходившем с ним. Потемкин, зная его давно, допускал его часто к себе. Вскоре учреждено и составлено «войско верных черноморских казаков». В нем были конные и пешие полки, гребная флотилия, которою командовал Головатый, бывший в новом войске уже «войсковым судьею». «Кошевым же атаманом» был сперва известный Белый, а по смерти его, случившейся вскоре, избран войском Захар Чепига.
В продолжение осады Очакова князь Потемкин говорил однажды, что турки из укрепления Березань, близ Очаковской крепости, делают большие беспокойства.
– Головатый! – примолвил князь, обращаясь к нему, – как бы взять Березань?
– Возьмемо, ваша светлость! А чи буде ж крест за те? – спросил Головатый прямо.
– Будет, будет; только возьми.
– Чуемо, ваша светлость! – сказал Головатый скромно, поклонился и вышел.
Немедленно послал он разведать о положении Березани и узнал, когда большая часть гарнизона вышла из Березани для собрания камыша. Головатый поспешил с флотилиею своею, пристал спокойно к берегу, без всякого шума высадил отряд и без дальнего сопротивления завладел укреплением. Отпустив суда свои, переодел своих турками и поставил из них караулы. Гарнизон возвратился и, не предполагая ничего, беспечно входил малыми частями в укрепление. Головатый забирал их по частям и, управившись как должно, с ключами укрепления спешил к Потемкину.
Входя в ставку светлейшего, Головатый начал петь громким голосом церковную песнь: «Кресту твоему поклоняемся, владыко!» – и, поклонясь низко Потемкину, положил к ногам его ключи занятой Березани и своими словами, с приличными поговорками и уподоблениями, донес о действиях своих и в заключение повторил: «Кресту твоему поклоняемся».
– Получишь, получишь, – сказал князь и по статуту возложил на него орден Св. Георгия 4‑го класса.
Так названное войско верных черноморских казаков делало свое дело на суше и на море; милости князя Потемкина и награды за службу изливались обильно как на войско, так и частно на храбрейших и отважнейших. Головатый был уже армии полковник и, кроме Св. Георгия, имел Владимира 3‑й степени.
Князь Потемкин, получив титул «великого гетмана», учредил при себе из разных казацких полков «гетманский конвой»; в том числе была «конвойная команда черноморского войска» в блестящих особых мундирах.
Многие чиновники черноморского войска, имея должности по полкам своим, получали армейские чины и к обыкновенным мундирам своим, присоединяли армейские украшения, следующие по чину: например, премьер‑майоры и секунд‑майоры нашивали на чекменях своих галуны, положенные для сих чинов в армии на камзолах. Вообще в войске истреблено было прежнее запорожское неопрятство, особливо в чиновниках, которые в одежде своей придерживались единообразия и применялись в мундирах своих к цветам армейским: шальвары широкие, турецкие и чекмень обыкновенно были красного сукна, а верхняя черкеска, с откидными назад рукавами – у пехотных зеленого сукна, а у служащих в коннице синего – все обложены по борту снурком золотым или серебряным.
Князь Потемкин при всяком случае ласкал черноморцев и явно показывал, что доволен их службою и усердием. Но всего более казаки обнадеживаемы были тем, что с окончанием войны турецкой им будет отдан остров Тамань, и они там будут поселены и наделены землею в собственность каждому, чего здесь еще не было за ними утверждено. Смерть князя Потемкина уничтожила их ожидания; когда же, и после заключения мира с турками, черноморское войско не видело забот об устройстве его и обеспечения его участи на будущее время, то оно прибегнуло к просьбам у верховного правительства, вследствие чего дозволено было черноморскому войску прислать ко двору депутатов из между себя, для представления о нуждах своих. Депутатом от войска назначен был Головатый, и он, с свитою своею, состоящею из полковника Высочина, премьер‑майорского чина по армии, секунд‑майора Юсбаша, который был из малолетних турков и, взят будучи в плен, поступил в черноморское войско, и других, всего восемь человек, отправился в Санкт‑Петербург в марте 1792 года.
На пути Головатый со всею свитою заехал к отцу моему и прогостил несколько дней. Он ехал с большим беспокойством, не надеялся ни на что и ни на кого. Все планы и замыслы Потемкина умерли вместе с ним; из тогдашних вельмож никто не мог их постигнуть; судили по началам или преднамерениям и, не находя цели и причины, для чего что было предпринимаемо, стараясь довести скорее к концу, изменяли многое, а иное вовсе отменяли или уничтожали. Та же участь – и по той же причине – могла постигнуть едва возникшее и несовершенно устроенное черноморское войско… Головатый все ясно видел и понимал вещи прямо. Он полагался во всем на Потемкина – и кто б в то время ни положился на обещания его, кто бы тогда ни принес в жертву всего, слыша уверения о награждении положительном? Уверенный в возможности приобрести все, Головатый убеждал казаков, также с своей стороны видевших расположение к ним гетмана и ожидавших всего к спокойствию своему… Теперь для них гибло все! Утрачено время, употребленное на службу, в течение его упущены ими случаи обеспечить себя в оседлости и хозяйственном устройстве!.. Носилась между ними молва, что полки их поочередно будут содержать цепь по Кубанской – страшной тогда – линии; что из них составлены будут якобы легкоконные полки, регулярные, имеющие войти в состав армии. Итак, Головатый ехал с унынием и тоскою, не зная, что ожидает его в столице, при дворе, вовсе и ни по чему ему не известном своими обыкновениями; в ком из вельмож сильных найдет он покровителя войску и в какой степени приобретет внимание их. В получении Тамани он сомневался крепко.
Находясь в таком расположении духа, он не был говорлив, часто играл на своей бандуре и пел запорожские песни, изъясняя, которая из них, кем, когда и по какому случаю сложена. Большею же частию погружался в мрачные думы и все смотрел «сторч».
В один из дней, пока гостил у нас Головатый, за обедом, кроме его и свиты, были городские чиновники с женами. Зашел разговор о теперешнем устройстве войска черноморского, отличном от бывшего, кочевого. Один из чиновников заметил, что при всем старании не можно в это войско ввести настоящей армейской дисциплины и безответного повиновения, потому что все еще гнездится в казаках прежний, сечевой дух равенства.
– Конечно, – лукаво отвечал Головатый, – и куда же нам равняться с армейскими! Мы себе так: абы б то! – и с сим словом взглянул на одного своего капитана, мигнул и сказал ему: – Миколо, ану!
Капитан Микола, с спокойным духом, не обращая ни на что и ни на кого внимания, кладет салфетку, встает, закручивает свои рыжие, необыкновенно длинные усы, пускается плясать, скакать и носиться вприсядку, припевая:

Ой хто до кого, а я до Параски…

Не могу написать всей песни; но знающих ее уверяю, что этот капитан Микола под пляску и разноманерные присядки пропел ее всю без запинки и изменения, во весь голос и в присутствии дам, о которых он знал, что хорошо разумеют по‑малороссийски, потому что прежде обеда они и ему делали несколько вопросов на малороссийском языке, понимая его вполне.
Окончив пляску, капитан Микола с таким же равнодушием, как и встал, сел опять за стол и преспокойно принялся за оставленное им блюдо.
– Куда же нам до армейских! – промолвил Головатый в прежнем тоне, – у нас все свое, особенное. – При этом рассказывал, что один из их чиновников, имевший чин армейского секунд‑майора, наделал каких‑то шалостей, о которых проведал и князь Потемкин.
– Головатый! пожури его по‑своему, чтобы вперед этого не делал, – сказал Потемкин равнодушно.
– Чуемо, найяснийший гетьмане! – в то время отвечал Головатый, а на другой день явился к князю с рапортом:
– Исполнили, ваша светлость.
– Что исполнили? – спросил князь.
– Пожурили майора по‑своему, как ваша светлость указали.
– Как же вы его журили? расскажи мне, – спрашивал князь, полагая, конечно, что ему сделали выговор, стыдили его и своими выражениями убеждали его исправиться, как Головатый, со всем хладнокровием, изъяснил:
– А як пожурили? просто, найяснийший гетьмане! Положили та киями так ушкварили, що насилу встал…
– Как? майора? – вскричал князь с большим изумлением. – Как вы могли?..
– Правда таки, що насилу смогли, насилу вчетырех повалили: не давался, одначе справились. А що майор? Не майорство, а он виноват. Майорство при нем и осталось. Вы приказывали его пожурить, вот он теперь долго будет журиться, и я уверен, что за прежние шалости никогда уже не примется.
Вставая из‑за того обеда и отходя от стола, Головатый как‑то нечаянно наступил на ногу идущему позади его чиновнику. Тот обратился к Головатому с извинением. Головатый отошел от него и сказал своим: «От хиба врагова политика! Я наступил ему на ногу, а он предо мной извиняется… Тьфу!»
Одна из бывших тут дам захотела поговорить с черноморцами и, подошед к майору Юсбаше, спросила его, применяясь к малороссийскому выговору:
– А что, батьку, вы бывали на балах у князя Потемкина? Черноморец, покручивая свой черный ус, уклонясь со всею светскою грациозною ловкостию, отвечал ей чистым русским языком:
– Находясь в конвойных его светлости, я, по обязанностям службы, всегда имел честь пользоваться этим отличием.
Изумленная барыня, слышавшая говорящего его перед тем с товарищами по «всем правилам» малороссийского языка и ожидавшая на вопрос свой услышать казацкое: «бувалы» или «та ни!» и потом за анекдот рассказывать о необразованности черноморцев, – остановилась и не вдруг нашлась, в каком тоне продолжать ей разговор, а продолжать надобно было, то и спросила его, но уже с запинкою и не впадая в малороссийский выговор: «и верно… танцовали?»
– Никак нет, сударыня, – отвечал черноморский казак, – быв по форме – с позволения сказать – в сапогах, я не мог решиться на такую неучтивость.
– Какая разница с танцовавшим Миколою! – прошептала дама, отходя от черноморца.
Головатый выехал от нас и, по прибытии в Петербург, явился к кому следовало. Вельможи были в великом затруднении, как, при всем блеске тогдашнего двора, представить государыне «диких людей» странного вида, по необыкновенной одежде их, с выбритыми головами, не говорящих по‑человечески, а как будто мычащих, издающих одни слоги короткие, но никому не понятные, по‑видимому понимающих людскую речь, потому что отвечают на все делаемые им вопросы; но что значат их ответы: «та ни», «еге», «атож» – тому ни в одном лексиконе не можно было найти изъяснения. Взгляд же их – упаси боже! – взгляд нечеловеческий: или вовсе не глядит на говорящего с ним, или если уже и взглянет, так словно варом обдаст. Дикость, грубость, невежество, готовность к решительной дерзости очень ясно изображается в глазах черно… comment?.. черноморца.
В такой маске Головатый являлся к докладчикам, и ими описан был такими красками государыне; но, несмотря ни на что, ее величество повелела сих чудаков представить ей публично, в первое воскресенье, при выходе из церкви.
Обязанные устроить это представление крепко заботились научить по крайней мере главного из «диких», как поклониться пред государынею, и если ее величество благоволит допустить их к руке, как принять эту милость, ка́к облобызать руку, ка́к откланяться; а более всего – не дерзнуть ни слова промолвить, если не будут о чем спрошены. Придворные предполагали в черноморцах невежество до того, что они решатся о чем‑нибудь объяснять пред государынею.
– Чуемо! – отвечал Головатый своим наставникам, смотря в землю; но при этом левый угол верхней губы его незаметно мигнул.
– Но если государыня соизволит спросить вас о чем, как вы будете отвечать?
– Як сумиемо, – отвечал Головатый… И обязанные представить черноморцев, долго советовавшись между собою, положили: в отвращение могущего произойти непорядка или даже неустройства при аудиенции быть им около «дикарей».
В воскресенье, в приемной зале дворца, к выходу государыни из церкви, собрались первейшие сановники государства, вельможи, иностранные послы и министры, генералитет и множество других чиновников – все богато, блестяще одетые по‑европейски… И в это великолепно нарядное собрание вошли люди с выбритыми, как ладонь, головами, и только от макушки шел оставленный клочок волос, тонкий и длинный, замотанный несколько раз за левое ухо; широкие длинные усы; одежда странная, смесь польского с татарским, в ярко‑красных с высокими подковами сапогах. Предводитель их в такой же одежде, цветов мундира тогдашнего морского, в зеленом чекмене с украшением по армейскому чину его полковничьих галунов и белой с закинутыми назад рукавами черкеске, с важными орденами, шел с суровым видом и не обращая ни на что и ни на кого малейшего внимания. Он стал на указанном ему месте, свита за ним. Им беспрестанно напоминаемо было, как вести себя при представлении, отвечать коротко на вопросы, но самим не сметь и словом заикнуться…
Весьма натурально, что все собрание обратило внимание на таких «необыкновенных людей»: слышен был шепот по зале и суждения около черноморцев о них же. Головатый рассказывал после, что «и в эту торжественную минуту, когда он готовился предстать великой и от нее услышать решение судьбы войска своего, сокрушался сердцем, что при самом дворе российской императрицы слышал русских вельмож, говорящих не с иностранцами, но между собою, русский с русским, на французском языке!..»
Государыня вошла в залу, и очень заметных в таком кругу черноморцев легко заметила, и приближалась к ним. Лишь еще государыня доходила к Головатому, как он вдруг, подобно оживленной статуе, совершенно изменился, выпрямился, глаза его заблистали живым огнем, и черты лица оживились. Поклонясь государыне, он начал говорить громким голосом, чистым выговором и приятным тоном:
«Всеавгустейшая монархиня, всемилостивейшая государыня! Жизнедательным державного веления твоего словом, из неплодного бытия прерожденный, верный черноморский кош приемлет ныне дерзновение вознести благодарный глас свой и купно изглаголати святейшему величеству твоему глубочайшую преданность сердец их. Приими оную как дань, довлеющую тебе, премудрая монархиня! Приими… и уповающим на сене крылу твоею пребуди прибежище, покров, радование… Та й годи!»
В высшей степени изумление объяло всех присутствовавших… Не смея в присутствии государыни говорить между собою, вельможи только взглядами один другому изъявляли свое удивление, что «нечто», имеющее, хотя и странный, но вид человека, по‑видимому, не одаренный рассудком избыточно, дерзнул говорить пред государынею, говорил умно, понимал, кому и что говорил… Все было для них непостижимо, и потому изумление их оковало… Бритая голова может рассуждать и говорить, как и они, имея причесанные и распудренные головы!
Головатый рассказывал после отцу моему, что когда государыня еще доходила к нему, то уже взирала на него с улыбкою, выражающею снисхождение, благость, кротость, предупредительное благоволение… одним словом, с улыбкою «своею», невыразимою, неизъяснимою…
(Мы, счастливые нынешние современники, во всей силе пос тигаем сладость и силу этой улыбки, переданной великою августейшим преемникам своим!)
– Но когда я начал говорить, – рассказывал Головатый, – то при первом звуке моем я увидел ясно – потому что в эту решительную, страшную, роковую для войска нашего минуту я смотрел на государыню прямо и замечал малейшее движение ее, – то увидел, что улыбка с лица ее исчезла и заменилась каким‑то изумлением, смешанным с строгостью и даже взыскательностью; но я, начав говорить, должен был кончить. (А що уже те панычи, – подшучивал при этом Головатый, – що меня учили, верно, когда услышали меня заговорившего, не могли от испуга оставаться в зале, а побежали домой.) Внимая же словам моим, «мати наша» скоро восприняла свой взор и улыбку, с окончанием речи удостоверяющую меня в снисхождении, благоволении и милости. Заметно было, что «та й годи», произнесенное мною отличным от русской речи тоном и голосом, поразило ее и вынудило едва заметную усмешку. По окончании речи государыня благоволила подать мне руку. Тут уже я, не помня ни о каком приличии, пал на колени, лобызал троекратно руку царицы и от избытка чувств, видя луч надежды, разрушающей все бедствия войска нашего, залился слезами… Государыня постояла еще предо мною два‑три мгновения и, осчастливив меня царскою, благоволительною улыбкою, изволила пройти в свои комнаты.
– Господи! как все переменилось! – продолжал Головатый. – Первейшие особы бросились ко мне с поздравлениями, приветствиями, руки мне жмут, просят знакомства, хвалят речь, просят изъяснения слова «та й годи». Были и такие, полагая, что я, как попугай, вытвердил данные мне слова, проговорил, не понимая в них ни силы, ни смысла, и далее «не втну по‑человечи», и, чтобы увериться в этом, заводили со мною разговор, расспрашивали о сем и о том и, кажется, удивлялись, слыша мои суждения.
Без всякого сомнения, государыня благосклонно и милостиво приняла приветствие Головатого, потому что в тот же день объявлено было ему, чтобы он о нуждах войска своего представил князю П. А. Зубову.
Головатый отбросил уже маску свою как ненужную и начал показывать себя в настоящем своем виде, «но, – как говорил он, – когда попал в круг придворных, а притом имея на руках важное дело, должен был еще взять в помощь волчий рот и лисий хвост».
Записка о деле его была отлично составлена. Подробно изложены были все заслуги черноморского войска в окончившуюся турецкую войну; выведена польза, какую может войско приносить, быв поселено на Тамани, где другого рода воины менее будут полезны; выражено было все теперешнее их положение оттого, что они при Потемкине ожидали отдачи себе Тамани и, ожидая сей милости, нигде себя не устраивали и не обеспечивали ни в чем… Одним словом, убедительно прошено Тамани и ясно изложены пользы от поселения там черноморского войска.
Таковые записки поданы были князю П. А. Зубову и графу Н. И. Салтыкову, председательствовавшему в Военной коллегии. Обещали рассмотреть все обстоятельства и доложить государыне.
Между тем Головатый вошел в моду. Первейшие вельможи ласково принимали его; другие искали его знакомства, приглашали на обеды, занимались им, спешили туда, где он бывал, расспрашивали его о обычаях бывшей Сечи и существующих в черноморском войске, хохотали при его оригинальных остротах, дивились тонким замечаниям, справедливым суждениям и не могли надивиться, ка́к человек, не получивший светского образования, не живший в большом свете, имел так много ума и справедливо, положительно судил обо всем. Головатый выезжал в гости с своею бандурою и, наигрывая на ней, пел запорожские песни. Дамы высшего круга слушали его с удовольствием и занимались беседою его.
После представления государыне Головатый был представлен и их высочествам, наследнику и великим князьям Александру и Константину Павловичам.
При каждом выходе, на каждом придворном бале, где Головатый всегда был со своею свитою, государыня не оставляла Головатого, не удостоив его высочайшего внимания или каким вопросом, непосредственно или через кого‑нибудь приказывая спросить его о делаемых им замечаниях.
На одном бале государыня, заметив, что Головатый, глядя на великих князей Александра и Константина, видимо, чувствует какое‑то наслаждение и черты лица его выражают душевное удовольствие, приказала подозвать его к себе и удостоила спросить, что он находит во внуках ее, смотря так пристально на них.
– Любуюсь, ваше императорское величество, – отвечал Головатый с должным благоуважением, – Александр так и видно, что глядит на всех и ищет, кого бы счастливым сделать, а Константин… о! тот уже заранее закидывает думку  на Царьград.
Милостивая улыбка была наградою черноморцу, отвечавшему сходно с желанием и замыслами Великой.
Его высочество Константин Павлович, по живости своей, всегда зашучивал с Головатым; танцуя в польском и идя мимо его, делал рукою вид, будто закручивает ус или будто, поправляя чуприну, завертывает ее за ухо. Однажды подошел к нему, спросил: отчего это черноморцы, как он заметил, чуприну свою завертывают непременно за левое ухо?
«Все знаки достоинств и отличий, ваше высочество, сабля, шпага, ордена и другие носятся с левого бока; то и чуприна, как знак удалого и храброго казака, должна быть обращена также к левой стороне».
Рассуждая с вельможами, Головатый спроста изъявлял свое удивление о видимом царском великолепии. «Что же должно быть там, – прибавлял он, – где она сама, мати наша, пребывает; когда здесь, куда она к нам нисходит, да так хорошо, каково же там? Уж, верно, как на небесах!»
И это замечание его, как и все, доведено было к сведению государыни. Вслед за тем поручено было придворному чиновнику показать Головатому Эрмитаж со всеми редкостями. Кунсткамеру и всё достойное любопытства в столице. Головатый на все делал замечания «свои», в своем особенном роде, с точностию и свойственною ему остротою.
С началом весны государыня и двор переехали в Царское Село. Тут приказано было Головатого ввести в собственные комнаты государыни и показать все там находящееся. Головатый смотрел на все с удивлением уже другого рода: он изъяснял, что в своем понятии составил убранство внутренних комнат, превосходящее всякое воображение, и после того все видимое им он уже находит скромным, не пышным…
– Правда, правда, – примолвил он, будто отвечая на свой вопрос, – она премудрая и не занимается блеском.
Когда ввели его в кабинет государыни и указали место, где она пишет, чернильницу ее, перо – тут Головатый, схватив перо обеими руками, воскликнул с исступлением: «Это перо ее?.. Этим пером пишет мати наша мудрые узаконения, милости верноподданным, кару врагам – самое то перо?..» – и, бросаясь на колена, целовал его с восторгом и потом с благоговением положил его на место. В тот же день донесено было государыне обо всем подробно.
Как ни явно было благоволение государыни к Головатому, как ни велики были милости и высочайшее к нему внимание, но дело его не подвигалось ни малейше. Сколько он ни просил, сколько ни убеждал – все только обещевали; а между тем положение его делалось затруднительнее. Жизнь в столице с восемью чиновниками, ежедневные выезды по городу, а наконец, и в Царское Село, куда вместе с двором переехали вельможи, в руках коих находилось дело черноморцев, – все это требовало издержек; и Головатый с первых чисел апреля дошел уже до июня, не видя и начала по просьбам своим. Тужа и горюя, он сложил тогда песню и, прибрав приличный содержанию голос, запел ее при первом обеде у одного вельможи:

Ой, Боже ж наш, Боже милостивий!
Вродилися ми в світі нещасливі!
Служили вірно у полі і на морі,
Та осталися убогі, босі і голі.
Дали нам землі од Дністра до Бугу,
Границі нам по бендерську дорогу.
Дністровий, Дніпровий, обидва лимани,
В них добувати, справляти й жупани.
Прежнюю взяли, та й сю отнімають,
А нам дати Тамань обіщають.
Ми б туда пішли, аби б нам сказали,
Щоб не загубить та козацької слави.
Ой встань, батьку, великий гетьмане,
Милостивий наш вельможний пане!
Та встань, Грицьку, промов за нас слово:
Проси у цариці – буде все готово.
Дасть грамоту на вічность нам жити,
Ми їй будемо вірнійше служити!

Предавшись чувству, Головатый при пении начал плакать, а при повторении воззвания «к гетьману» зарыдал горько, голос пресекся, бандура отброшена, и он упал на софу, продолжая плакать.
Все приступили с просьбою изъяснения на такую жалкую песню. Всилу мог оправиться Головатый и, пересказывая содержание песни, был в необходимости  рассказать подробно все, чего лишились они с Сечью, призвание их вновь на службу, обещание устроить их, и как с смертию гетмана Потемкина лишились они надежды на получение Тамани. «Теперь же, судя по ходу дела, – примолвил горюющий Головатый, – должно выкинуть из головы всякую мысль о обеспечении нашем. Дело длится; мы проживаемся для того, чтобы услышать отказ… Как мне не оплакивать потерю нашего гетмана!»
При расспросах отца моего у Головатого, на обратном пути из столицы, о появлении этой песни, он подтвердил все, дошедшее к нам, и притом примолвил: «Эге! я видел, что здесь были такие люди, которые в тот же день донесут государыне о всем тут происходившем».
Головатый хотя несколько достиг своей цели. В самом деле, скоро узнали, что государыня изволила спросить о черноморском деле, и, по докладу, что, за другими важнейшими, оно еще не кончено рассмотрением, изъявила свое неудовольствие и приказала поспешить производством и потом взнести к себе. Дело зашевелилось.
Песня понравилась всем, положена на музыку, явилась у дам на фортепьяно, пета ими… Головатого приглашали по‑прежнему на обеды и всегда с бандурою, просили спеть «свою» песню; он пел и при случае  плакал припевая или пел приплакивая. Говорили: «Как хитер черноморец! написал жалобу, подделал голос и поет публично», – говорили, толковали; а дело, зашевелившись, встретило остановку – и снова замолчало. Так протек июнь и прошли первые дни июля.
С 10‑го на 11‑е июля, ночью, Головатый в квартире своей разбужен был пушечною пальбою с крепости города. Поняв причину всеобщей радости, закричал он на своих: «Агов, хлопци, вставайте! станемо молитися Богу, чи не пошлет нам своей милости!» «Хлопцы» вскочили, положили несколько поклонов и пустились в город узнавать, какого ангела Бог послал царскому дому.
– Ольга Павловна, Ольга Павловна! С чим и вас, батьку, поздоровляємо… – кричали возвратившиеся из разведывания.
– Помолимся же Богу, – сказал Головатый, – за маненьку царевну; нехай росте здорова, на утиху бабушки и родителям, а нам на нове́ счастье. Бижить як можно швидше, – приказывал он своим после молитвы о новорожденной, – и яки перши попадете дрожки, сюда их; побижимо на всю нич в Царское Село. А ви, хлопци, одягайтесь, будемо во дворце.
Скоро, на лихих дрожках, поскакал Головатый с свитою из города и, не доезжая Царского Села, до восхождения солнца, остановился и во всем парадном убранстве своем лег под деревом на земле близ самой дороги, приказав и своим то же сделать; дрожки же, привезшие их, отпустили в город.
Утром царедворцы, вельможи и все спешило, в блестящих экипажах, в Царское Село для принесения поздравлений. При шуме проезжающих, Головатый приподнимал от земли свою бритую голову и, смотря на проезжающих, показывал себя находящегося в таком положении. Коротко знакомые с ним, узнавая его, останавливались и спрашивали, отчего он в шитом мундире, в орденах находится здесь и валяется на земле?
– А как же? – отвечал он. – Бог послал всеобщую радость, и мы спешим в Царское Село принести и свои поздравления.
– На чем же вы спешите? Где ваши экипажи?
– А за что бы я нанял их, когда мне с «хлопцами» скоро не за что и харчеваться будет.
– Так вы это пешком?
– Овыи на колесницах, овыи на конях, а мы пехтуро́ю, туда же за добрыми людьми, чтоб исполнить долг свой. Рада бы мама за пана, так пан не берет, – так и мы: рады бы поехать, так не на что подвод нанять. Как не кончится дело наше, мы и тогда, не имевши чем выехать, взваливши торбы на плечи, также «поченчикуе́м» домой, как теперь сюда… – И много подобного объяснял Головатый расспрашивающим его.
Прибывшие в Царское Село вельможи рассказывали один другому о встрече с черноморцами и довольно громко рассуждали о положении, в какое приведены они чрез медленное решение дела их. Суждения усилились, когда, по съезде всех во дворец, Головатый с свитою своею явился в улицах Царского Села, идущий пешком и показывающий, что он едва движет ноги от дальней ходьбы. Изможденный, усталый явился он в зале и изъявлял беспокойство: «не опоздал ли? Сторона неблизкая, Петербург от Царского Села; а дрожек нанять не могли – прожилися совсем».
Должно полагать, что тогда же доведено было до сведения государыни о крайности, какую черноморцы терпят в Петербурге, потому что в конце аудиенции князь Зубов приказал Головатому явиться завтра у него. Головатый явился, и князь Зубов поздравил его с оканчивающимся делом и что уже готов указ к поднесению ее величеству для подписания.
– О чем же указ, смею спросить вашу светлость, и кому?
– Обыкновенно, в сенат. На него возлагается сделать распоряжение об отдаче войску Тамани на общих правилах…
– Мы такой чести недостойны, ваша светлость, – сказал Головатый униженно. – Возможно ли, чтоб для нас сенат принял столько трудов? Одними справками и сообщениями им будет хлопот на десять лет; а как к нам напишут какую бумагу, то мы – известно, «дурни» – ее и не растолкуем. Нам бы так, ваша светлость, просто: пожаловала б царица прямо от себя грамоту и там бы какими льготами нас облагодетельствовала по нашей бедности, то мы бы, без всяких справок, и пошли бы на Тамань и принуждены были бы никем отписываться, чего и не умеем. Да еще, как она нам есть «маты», так бы, как водится, благословила бы нас хлебом и солью на новое хозяйство и счастливое поживанье. Князь Зубов усмехнулся и сказал:
– Государыня к вам милостива, и я решусь доложить ей.
На другой день князь поздравил Головатого с решительным окончанием участи их и с царскими милостями. На пожалование войску Тамани приказано заготовить грамоту «Войску верных черноморских казаков милостивое слово», в которой подробно изложить жалуемые преимущества и льготы. В ознаменование особого благоволения дать войску хлеб и соль с приличною солонкою на блюде; кошевому атаману саблю, украшенную драгоценными цветными каменьями; Головатому золотую саблю с надписью «за храбрость» (тогда этот знак был в числе высших наград); сыновей его Александра, лет шестнадцати, написать поручиком, а другого, Афанасия, малолетнего, привезти в Петербург и определить в корпус. Первому чиновнику, находившемуся с Головатым, полковнику Высочину, орден Св. Владимира 4‑й степени, а прочим, равно и всем, о ком представит Головатый, повелено Военной коллегии дать следующие чины.
Достигнув своего , Головатый оканчивал дело. Остановка последовала в Военной коллегии, в приготовлении патентов, произведенным по представленню Головатого. И как он хотел все окончить при себе, то и доложил о задержке его графу Н. И. Салтыкову, как председательствующему в Военной коллегии.
– К чему им патенты, – сказал граф, – излишние расходы. Достаточно им и указа Военной коллегии.
– Да ничего, ваше сиятельство! – отвечал Головатый. – Указ, как на бумаге вообще о всех написан, так его не разорвать же на клочки, всем произведенным для «квитка», а пусть уже отпечатают на пергаменте.
На другой день выданы все патенты.
Головатый, приняв высочайшую грамоту в приличном ковчеге, большой хлеб, сверх коего были вытиснуты слова: «Царское Село», богатейшую, в старинном вкусе, серебряную, жарко‑вызолоченную солонку с таковым же наверху двуглавым орлом, при солонке в таком же роде серебряное, вызолоченное блюдо, – на сих вещах означено было время и причины пожалования их «войску верных черноморских казаков» – сабли кошевому и себе, – выехал из Петербурга и по дороге заехал к отцу моему.
Находясь в Петербурге, он постоянно переписывался с отцом моим, извещал его о представлении государыне, ожиданиях, горестях, о всяком бывшем с ним случае, из чего и из рассказов его потом я изложил это все; наконец, поспешил уведомить о торжестве своем и предварил за несколько часов о приезде своем к нам, чрез одного из «хлопцов» своих, полковника Высочина. Этот хлопец мерялся не аршином, а сажнем: ростом, в плечах и в объеме он имел только по одному саженю. Между прочим скажу, что Высочин хвалился своею парою платья, сшитого для него в Петербурге, по заказу его. Что же? Напереди, в полах верхней черкески его, сукно поставлено было с золотыми клеймами, бывающими обыкновенно в концах сукна: «drap superfn a la couronne». Когда же ему сказали, что это нейдет:
– Овва! се краса. Я через то и за сукно дорогше заплатыв, щоб сии цяци мини досталися. Я и в Петенбури так щиголяв!
Отец мой встретил Головатого по‑старинному, с пушечною пальбою и с хором музыки. «Полюбил меня вчерне», – сказал Головатый при выходе из коляски, бросаясь к отцу моему и со слезами обняв его…
Пошли пиршества. Головатый прогостил у нас целую неделю. В каждый обед на столе, вместо всех украшений, стояли царские подарки черноморцам: хлеб, солонка с блюдом, грамота в ковчеге и сабли. Городские чиновники ежедневно навещали Головатого и поздравляли его с полученными для войска царскими милостями.
В свободное от посетителей и пиршеств время Головатый составлял церемониал, как должно войско встретить и принять царскую милость; тут же он докончил начатую им дорогою песню и, подобрав к ней голос, целый вечер заучал ее «танцору Николе» и, удостоверясь, что он уже ее крепко помнит, отправил его с составленным церемониалом и другими препоручениями к кошевому, а Николе подтвердил выучить казаков петь сложенную им песню. Вот она:

«Ой, годі ж нам журитися,
Пора перестати;
Дождалися от цариці
За службу заплати.
Дала хліб‑сіль і грамоту
за вірнії служби.
От тепер ми, миле браття,
Забудем всі нужди.
В Тамані жить, вірно служить,
Границю держати,
Рибу ловить, горілку пить,
Ще й будем багаті.
Та вже ж можна женитися
І хліба робити;
А хто прийде із невірних,
То як врага бити.
Слава Богу – і цариці!
А покой гетьману!
Злічили нам в серцях наших
Великую рану.
За здоров’я ж ми цариці
Помолимось Богу;
Що вона нам указала
На Тамань дорогу!»

Головатый выехал от отца и прибыл к войску. Церемониал был отлично устроен и произведен. Старшие чиновники, бывшие с Головатым, несли хлеб, от царицы пожалованный; меньшие сыновья Головатого, Афанасий и Юрий, сабли; за ними сам Головатый нес высочайшую грамоту и солонку на блюде. После обыкновенного служения, молебствия и прочтения грамоты разделен был хлеб на части: одна оставлена для хранения в войсковой церкви, на память в роды родов; прочие же разделены были всем казакам, наличным и в откомандировках находящимся. Потом Головатый препоясал кошевого саблею, высочайше пожалованною, а сей Головатого ему назначенною. После чего началось пиршество при беспрестанном повторении песни: «Ой, годі ж нам журитися». Все это подробно описано в «Московских ведомостях» 1792 года, в сентябрьских или октябрьских нумерах.
Весною 1793 года началось переселение черноморцев в «обетованную» им землю, на Тамань, где и основан город, по прошению Головатого высочайше наименованный: Екатеринодар.
В 1796 году часть войска черноморского была в персидском походе под начальством Головатого. В отсутствие его умер кошевой Захар Чепига, и император Павел I высочайше назначил кошевым Головатого; но, кажется, он не узнал о сей новой монаршей к нему милости: в январе 1797‑го заболел он горячкою, свирепствовавшею в тех местах, где находилась команда его. Он крепился, не ложился в постель и не снимал одежды. Продолжая заниматься делами, как бы и здоровый, он 26 января, чувствуя и говоря окружающим, что скоро умрет, бумаги, следующие к отправлению на завтра, все отметил 27 числом. Так подписав и выставив 27 же число твердо и ясно на письме к отцу моему, сам того же 26 генваря, сидя в креслах и во всем мундире, скончался.

Предание о Гаркуше

В уездном городе, в Малороссии, городническое присутствие. 

Городничий подписывает бумаги, не читая их.
Квартальный  (войдя в присутствие ). Как прикажете, ваше высокоблагородие, с задержанными беспашпортными?
Городничий.  Эх, боже мой! Я вам сколько раз подтверждал, чтобы вы о всем, к должности относящемся, докладывали дома. Ну, что же я вам теперь скажу?
Квартальный.  Что прикажете?
Городничий.  То‑то и есть! что вам приказать? Ведь дело важное, они пашпортов не имеют.
Квартальный.  Они говорят, что вовсе несомнительные имели пашпорты, но потеряли и что их вся Владимирская губерния знает.
Городничий.  Так зачем же их и задержали, когда они несомнительны? Зачем удерживать, когда вся губерния знает?
Квартальный.  Так прикажете отпустить?
Городничий.  Да… или нет… знаете что? Проводите меня домой, я вам резолюцию скажу дома… Я дома как‑то покойнее духом и тотчас найдусь, что делать, а здесь окружен бумагами. Вот их сколько у меня!
Квартальный.  Нет ли ко мне чего относящегося? (Перебирает бумаги, подписанные городничим, и вскрикивает :) Что вы это наделали?..
Городничий  (оторопев ). А что?
Квартальный.  Губернаторское предписание к вам, а вы и его подписали!
Городничий.  Видишь, каковы штуки нашего письмоводителя! Прошу покорно! Он уже это со мною не впервые так подыгрывает. Там как‑то подложил спорную расписку; да когда я ее по ошибке подписал, так он же и на меня вину вздумал складывать, зачем я, не читавши, подписываю. То‑то и есть. Куда мне эту пропасть перечитать? Семь бумаг, семь полулистов, а есть и в лист. То‑то и есть. Никто не видит нашей службы, никто не чувствует, как голова кругом идет.
Квартальный.  Позвольте доложить и об этом арестанте, что неделю сидит на одном хлебе и воде.
Городничий.  А что же, не признается?
Квартальный.  Только и дела, что песенки попевает.
Городничий.  Запоет он у меня сегодня по‑моему. Всю правду скажет. Готово ли у вас все к допросу?
Квартальный.  Готово все. Прикажите при вас его допрашивать?
Городничий.  То‑то и есть. Мне бы крайне не хотелось видеть его, но как жена моя любопытна знать об этой шайке, так и просила при ней произвести допрос. Я сейчас иду домой, отделался здесь; прикажите арестанта вести ко мне. Крепко ли он содержится?
Квартальный.  Помилуйте, я каждый день его видаю. И выбрал к нему четырех приставов из богатейших обывателей. Они попеременно стерегут его; а упустят, будут отвечать, да и есть чем, правду сказать.
Городничий.  Ну, так и примемся за дело. (Сложив подписанные им бумаги. ) Фу ты пропасть! Не верится, что все это в один день подмахнул! А все ни во что, все выговор за выговором, замечание за замечанием. Подвели под выговор самого наместника, графа Румянцева. Нет и году, как открыто наше наместничество и здесь учрежден город, а уже успели меня совсем очернить. То‑то и есть! Побывали бы они в моей коже. (Встает .) Пойдем. Всех дел не переделаешь.

В доме городничего. 

Жена городничего присматривает, как ключница ее укладывает яйца, хлебы, яблоки и др. приносы.
Ключница.  Вот сколько добра наносят вам каждый день! Я уже не знаю, куда с ним и деваться.
Жена городничего.  То ли бы у нас было, как бы место получше…
Обывателька  (вбегает и, кидаясь к ногам городничевой жены, просит ). Матиночко, голубочко, добродеечко! Помилуйте же меня, несчастную! Вы же у нас отец и мать! Не погубите моих сироточек!..
Жена городничего.  Что тебе надобно? (Продолжает считать яблоки .)
Обывателька  (все лежит у ног ее ). Без вашей защиты я пропащая с моими деточками! Одним одна коровка была, и ту сегодня взяли к квартальному. Говорят, его корова куда‑то забежала, так он напал на мою бедность! У меня только и имущества, только тем и пропитываю деточек…
Жена городничего  (оставя свои занятия, с любопытством к ней ). А хороша ли была твоя корова?
Обывателька.  Отменная была, добродейко! Давала много молока; я, кроме того, что пропитывала деточек, залипшее продавала.
Жена городничего  (кличет ). Оська, иди сюда! (Слуга входит .) Ступай сейчас во двор квартального и возьми там всех коров и пригони сюда. Скажи, что я велела.
Обывателька  (кланяясь в ноги городничихе) . Покорно вам благодарим, добродейко! Вы наша защита, наша помощь. Правду люди говорят, в вашем хозяине толку мало, а вы нам всем голова. Подержи вас Бог на свете!
Жена городничего  (не внимая ей, говорит ключнице ). А ты, Устя, как пригонят ее корову, так отправь ее на хутор.
Ключница.  Попробовать бы прежде, хороша ли на молоко?
Жена городничего.  Все равно, не будет пригодна нам, можно будет продать.
Обывателька  (от удивления всплеснув руками ). Мою корову?
Жена городничего  (равнодушно ). Уже она, голубочка, не твоя. У тебя отнял квартальный; а чтобы он не смел своевольничать, так я у него отняла, а ты своего ищи на нем. Ступай себе.
Обывателька  (бросаясь к ногам ее ). Помилуйте вы меня, несчастную!..
Жена городничего.  Полно, полно; ты мне надоела. Ступай домой. (Видя, что она не встает и рыдает у ног ее, приказывает ключнице:)  Выведи ее, Устя, из дому и прикажи проводить со двора. От них нет покою.
Ключница  (выводит обивательку, не могущую от рыдания слова промолвить ). Иди же, иди проворнее. И не принесла ничего на поклон. Так ли приходят к начальству? (Уводит ее .)
Немного времени спустя, приходит к городничихе обыватель и говорит ей с упреком:
– Что же это будет хорошего, добродейко? Вы приказали огород отдать мне, потому что я умею с ним обращаться не как хозяин его, а теперь приказываете возвратить соседу; на что это похоже. Мало ли я вам передавал? И огород того не стоит, что вы с меня перебрали за это дело, которое и начать сами же велели. Конечно, он больше моего дал? Скажите только, что надо, я не постою; только не приказывайте возвращать.
Жена городничего.  Кто же у тебя отбирает? С чего ты взял это? Разве не я приказала квартальному отдать тебе, а соседа выгнать?
Обыватель.  Вестимо, что вы, спасибо вам за вашу правду; так же его высокоблагородие, муж ваш, не то повелевает.
Жена городничего.  Как? А что он смеет повелевать?
Обыватель (вынимая из‑за пазухи бумагу ). А вот что: извольте просмотреть.
Жена городничего.  Показывай ее своему батьку. Разве не знаешь, что я неграмотна? Ты мне расскажи, в чем дело. Что там написано, и кто подписал?
Обыватель.  Написано просто: самоуправно захваченный мною огород возвратить такому‑то, взыскав с меня за самовольное повладение; а подписать изволили они сами, г‑н городничий.
Жена городничего  (с сердцем выхватила бумагу и разорвала ее ). Вот тебе и раз!
Обыватель  (испугавшись ). Ах, боже мой!.. Помилуйте, что вы сделали?
Жена городничего.  Что сделала, то сделала. Как он смеет такие бумаги подписывать? (Городничий входит .) Вот же и сам на глаза, когда хотели. Что ты там это понаделал? Какую бумагу подписал?
Городничий.  Я… я… и не одну подписал…
Жена его  (с криком ). Добром хвалишься! И все такие же глупости, как и это? Как ты смел из‑за моего приказания делать противное?.. Так у тебя письмоводитель больше значит, нежели я, законная жена твоя? Зачем ты отнял у него огород? А?..
Городничий.  Потому… потому, что он завладел неправильно…
Жена.  Как ты смеешь говорить неправильно, когда я, я так приказала? Владей, мужичок, огородом, никого не слушай, знай одну меня и не бойся никого… А за повладение… что же?.. надобно заплатить, нечего делать! Так ты, что следует, доставь ко мне, и всегда одну знай, а на них не смотри.
Обыватель  (отходя, все кланяется ). Всенижайше благодарим, добродейко, за вашу правду и неоставление.
Жена городничего  (мужу ). А ты как смел переумничивать то, что и я тебе приказала? Мало ли тебе доставалось? Того и смотри, что с пойманным разбойником так же наделаешь дурачеств. Я приказала, чтобы его при мне допрашивали. Что же не ведут?
Городничий  (упрашивая жену ). Сейчас приведут; тут и начнем. Сделайте милость, только не беспокойтесь, не надрывайте здоровья своего!.. А на меня отложите свой гнев. Что же? виноват так виноват. Спешил прочитать да, не разобравши, и подписал.
Жена.  И тебе еще разбирать? Вперед не смей в полиции ни одной бумаги подписать; принеси ко мне, прочти, и когда скажу, тогда только и подписывай. Арестанта же надо хорошенько допросить. Нам до их числа нужды нет и кто у них начальник; черт с ними! Пуще всего выпытать надобно, много ли они награбили, что именно и где это спрятано. Можно бы уговорить его, чтобы довел наши подводы и выдали бы все, а за то потом и отпустить его: пусть снова разживаются…

Четыре мужика вбегают в расстроенном виде. Квартальный за ними вошел и стал у двери. Они, бросаясь к ногам городничихи, кричат все вместе: «Помилуйте, вельможная добродейко!.. Помилуйте!.. Пропали мы и с головами!.. Помилуйте!.. не осиротите наших детей!..»
Жена городничего.  Что такое? Что вам надобно?
Городничий заложа руки за спину, ходит по комнате и насвистывает песню.
Мужики.  Помилуйте!.. Ей, истинно мы не виноваты!.. Он сам ушел…
Жена городничего.  Кто ушел?
Мужики.  Харцыз, разбойник, что у нас под арестом был.
Жена городничего.  Как? Так это вы его отпустили? Он откупился у вас?
1‑й мужик.  Когда бы откупился, так оно бы и ничего; было бы за что отвечать, а то же ушел без всего да еще и сбрехал, солгал на свою беду.
Жена городничего.  Это ваши плутни!.. Расскажи, как это случилось.
1‑й мужик.  А как случилось? Так, просто случилось. Вот как случилось. Мы его берегли до сего часу крепко‑накрепко; не давали ему и есть, а ему кто‑то из стороны приносил всего. Мы никак не додумались, кто ему это приносил. А не раз заставали, что он доедает поросятину да еще и горилку пьет. Мы станем его бранить и приказывать, чтоб он ничего не ел, а он в ответ песни поет. Вот так и было до этого часа. Как приказали нам вести его, мы и хотели связать ему руки, а он и говорит: «На что вы свяжете меня?» – а мы говорим: «Чтоб ты часом не ушел». А он говорит: «Я и так не уйду»; а мы спрашиваем: «Jo?» – а он говорит: «Ей‑богу», – а мы говорим: «А ну, побожись больше». Он и побожился, и таки крепко. Вот мы и повели его. Только что вышли на улицу, смотрим, он не то думает, поворотил в другую сторону. Мы ему говорим: «Иди за нами». А он поет, рукою махнул и идет своею дорогою. Мы ему кричим: «Брехун! сбрехал; побожился, а сам уходишь». А он все‑таки идет и не оглядывается. Глядим, уже далеченько отошел; мы стоим и советуемся, что нам делать? А вот этот Климко и говорит: «Побежим да поймаем его». А мы говорим: «Побежим». Вот, сложивши свои палки, начали перепоясываться, стянулись поясами крепче, знаете, чтоб легче было бежать. Как совсем, то, схвативши палочки, и побежали за ним изо всей мочи, а он, дурень, и не уходит, не бежит, а идет развалом. Мы так и набежали на него… а он… вдруг как оборотится к нам да как погрозит на нас пальцем… мы так и обмерли!.. даже присели от страху!.. Глядим, примечаем, а он все далее, все далее. Как же совсем скрылся, тут мы принялись ругать его… и уж как ругали!.. Поверите ли, добродейко, так ругали, что и сам письменный так не выдумает набранить, как мы ему спроста докладали. Откуда у нас слова набрались?.. Сами себе удивлялись. Уже будет помнить…

……………….

И проч., и проч. Кончилось на том, что пойманный разбойник из нововозникавшей шайки ушел. Жена городничего с упустивших не оставила взыскать по своему усмотрению. Не пощадила и квартального за слабый присмотр: обобрала все, что тот за полгода службы собрал. Не переставала жалеть, что не успела выспросить, где они скрывают свои награбленные вещи. Хвалилась, однако ж, что она его везде узнает, и лишь бы поймался, выпытает своим манером у него все.
Городничий же при всяком случае и обстоятельстве ходил по комнате и насвистывал песню.

Муж и жена Долбины в своей деревне; муж занимается счетами с приказчиком, жена заботится о приготовлении чая. Октябрьский вечер, пасмурный и сырой. 

Слуга  (входит к Долбину и докладывает ). Приехал, сударь, гость и с ним верховых человека четыре.
Долбин.  Конечно, кто из соседей заехали по незнанию. И наверно, охотники. Очень кстати. Подай огня в гостиную и доложи барыне. (Сам выходит и встречает гостя, не знакомого ему .) Позвольте узнать, кого имею удовольствие принять у себя на новоселье?
Гость.  Извините мою невежливость и наносимое вам беспокойство. Я здешнего уезда помещик, отставной поручик Бурьяновский. Возвращаясь из города в свою деревню, рассудил, чтоб покойнее провести ночь, остановиться, с дозволения управителя, в доме. Я вовсе не знал о приезде вашем, иначе бы ни за что не обеспокоил вас…
Долбин.  Помилуйте; я рад случаю, доставившему мне при первом случае такое приятное знакомство. Покорно прошу пожаловать… (Входят в гостиную. Долбин о чем‑то беспокоится и тихомолком отдает приказания людям своим, рассылая их одного за другим .)
Гость.  Как я вижу, так я вас обеспокоил своим наездом.
Долбин.  Уверяю вас, ни малейше. Я приказываю насчет помещения и угощения людей ваших.
Гость.  Извините меня, если я вас отягощаю ими; но провожатые и вооруженные в теперешнем случае необходимы.
Долбин.  Отчего же это?
Гость.  Неужели вы ничего не знаете?
Долбин.  Я не имел к тому времени. Купив эту деревню и быв задержан в Москве, я послал приказчика принять имение, а сам с женою только сегодня утром приехал и кое‑как успел расположиться. Вот почему не успел ничего узнать, о чем изволите говорить…
Гость.  Так, может быть, я и потревожу вас своим рассказом. Весь уезд – или, точно, весь край наш – в страшной тревоге. Все вооружены, все на страже. У нас запорожцы частенько пошаливали, грабили помещиков и проявляющихся тиранили и даже умерщвляли; но все это проказничали так называемые «гайдамаки, харцызы», являвшиеся в разных местах и потом скрывавшиеся из наших мест. Теперь же явилась сильная партия, в короткое время составившаяся или нахлынувшая откуда, неизвестно ничего, и, обращаясь все в наших местах, наводит ужас всем помещикам. Не далее как третьего дня наехали к одному помещику, забрали все, что могли, впрочем, даже не ударив никого. Под заграбленные вещи взяли у помещика фуры и волов; а после нескольких дней, в одно утро, все фуры и волы найдены близ двора помещичьего и деньги с запискою, что уплачивается за столько‑то дней работы волами.
Долбин.  Так вот отчего пред вечером, незадолго до приезда вашего, я увидел, что человек десять с дубинами приведены приказчиком во двор. На вопрос мой он сказал, что это ночные сторожа. Я приказал отпустить их, а он, покачав головою, сказал: «Напрасно, сударь. К ночи нельзя рассказать вам всего; пусть до утра. Тогда вы одобрите мои распоряжения!» Все это я оставил без внимания. Так вот какие чудеса происходят у вас! А я полагал, что в Малороссии – тут‑то и житье. С такими мыслями всегда искал случая в здешних местах купить имение.
Вошла хозяйка; гость рекомендовался; пили чай, говорили о всем, о выгодах различных имений, о хозяйственных заведениях в тех местах и пр. Г‑же Долбиной очень нравилось местоположение новой их деревни; рассказывала о будущих своих заведениях, и, наконец, речь склонилась опять на разбойников. Узнав о существовании их в сих местах, г‑жа Долбина испугалась крепко. Муж начал успокаивать, обещевая сформировать целую роту гарнизона, вооружить всех крестьян и не допустить напасть на себя.

Гость.  Вам вовсе нечего опасаться, они не придут к вам. Странно очень, что они нападают только на таких, о ком идет худая молва. В одном селении жили два помещика. К одному из них, о котором говорили очень дурно, нагрянули разбойники. Управившись там по своему желанию, возвращались мимо другого. Увидев его среди двора, с небольшим числом людей приготовившегося к обороне, разбойники сказали ему: «Не бойся ничего, ты добрый пан. Мы тебя не тронем: иди в дом и успокой свою панью и деточек». И в самом деле, прошли мимо, не сделав ему ничего, как, напротив, соседа его обобрали и сверх того сделали ему чувствительное наставление.
Долбин.  Это странно! Берет ли начальство меры к истреблению такого зла?
Гость.  Вам известно, что с открытием наместничеств введен только порядок и что благодетельные меры правительства не всеми поняты, да и сами исполнители не по всем частям еще готовы у нас; а потому действия по некоторым предметам идут слабо, как это нередко случается при введении нового устройства. Притом же суеверный простой народ распускает ужасные нелепости об этой шайке. Надобно вам знать, что за несколько лет явился какой‑то шалун, по прозванию Гаркуша. Собрал небольшую шайку, ходил с нею открыто, проповедывал какие‑то странные идеи. Его очень скоро схватили и упрятали в Сибирь. Теперь действующая у нас шайка распускает слухи, что будто этот самый Гаркуша вырвался из Сибири и атаманствует над ними. В самом деле, они при действиях своих всегда кричат: «Батько Гаркуша так приказал». Впрочем, собирали толпы мужиков, вооружали их и намеревались выступать против разбойников. Тут шайка совершенно исчезала, а проявлялась очень скоро в другом уезде, подалее от прежних действий. Надобно правду сказать, не слышно, чтобы эти разбойники кого убивали, тиранили или зажигали где; они только грабят, а у иного оставят что‑нибудь для прожития. В нашем же уезде как‑то необыкновенно долго гостит эта шайка, о местопребывании коей при всех усиленных стараниях не могут никак узнать. Их нет нигде, а являются везде. Может быть, и выдумывают, но только уверяют, что атаман их, называющийся Гаркушей, является в разных видах. Вечером, при холодной, ненастной погоде, вот как теперь, к кому‑либо из помещиков въедет военный чиновник, купец с товарами или мимо проезжающий чиновник и просит укрыть его в предостережение от разбойников. Ему дают убежище, а ночью, когда в доме все обеспечивались, странник впускал товарищей и в благодарность за гостеприимство ограбливал добродушных хозяев.
Г‑жа Долбина  (с ужасом оглядывает гостя, бледнеет и дрожащим голосом говорит ). Но если… отдают ему все… то он уже… не убивает?
Гость  (смеясь ). Э! я вижу, сударыня, что вы крепко струсили и по странному моему у вас появлению почитаете меня за самого Гаркушу или за товарища его? Не бойтесь ни меня, ни настоящего Гаркуши… Его скоро изловят. К спокойствию нашему, у него с нашим начальством завелась личность, и оно теперь все меры употребляет схватить его. Надобно вам знать, что нашим городом управляет не городничий, а жена его; от нее вся расправа.
Долбин.  Воображаю, как все части благоустроены в городе.
Гость.  Именно. Все городские обыватели работают ей как помещице; в случае надобности к ней идут и от нее покупают защиту. Сверх того, она берет у них все, что ей нравится.
Долбин.  Порядок.
Гость.  Она пользуется временем. Знавши, что муж ее не способен к этой должности и потому будет удален, она спешит изо всего извлекать свои пользы. Не умею вам сказать, по какому случаю схвачен один из разбойнической шайки. Говорят, что будто сам Гаркуша поддался с умыслом, чтобы высмотреть действия городничихи. Какое бы ему, казалось, до того дело? Как ни идет управление, ему нет ни пользы, ни вреда; но так говорят. Верно только то, что городничиха приказала схваченного разбойника содержать под строгим присмотром. Не представляя его к суду, морила голодом, выспрашивала ни о чем более как только о месте, где хранятся награбленные им сокровища. Уже располагала приступить к пытке, как арестант ушел. Вскоре за тем доставлено к городничему письмо от Гаркуши, коим он благодарит жену его за хлеб‑соль и угощение, оказанное товарищу его, и что он вскоре посетит ее сам с семьею своею и лично покажет свое расположение к ней. «Причем, – так пишет он, и городничий имел дух показывать это письмо многим, и мне также, – покажу, братику, и тебе любовь свою за твое мудрое управление городом». Натурально, что это все самохвальство: как сметь ему показаться в городе, хотя бы и с многочисленною шайкой, а особливо, когда городничиха взяла свои меры и распорядилась, чтобы при малейшем даже подозрении о появлении Гаркуши в городе каждый хозяин дома бежал бы к ней, кто с дубиной, кто с топором, ружьем, с чем попало. Эта мера, кажется, заставит его удалиться от наших мест. Помещики также взяли все предосторожности. Одним словом, город и уезд вооружен. Гаркуше плохо приходит[ся].
В таком тоне разговор продолжался до ужина. Гость веселыми рассказами старался истребить в хозяйке подозрение, что не он ли сам Гаркуша. Для ночлега ему отвели покойную комнату. Долбин, осмотрев запертые двери, прилег в кабинете, положив близ себя заряженные пистолеты и поставив у дверей двух человек с дубинами. Жена же его к отражению неприятеля взяла больше предосторожностей. Она собрала всех своих женщин и девок, заперев накрепко двери спальни и заставив их стульями, скамейками, сундуками, приказала страже своей лечь около ее кровати, а при малейшем сомнении хотя одной, всем поднимать крик и звать на помощь. Не обошлось без тревоги, к счастию, фальшивой: Машка, любимая кошка барыни, гоняясь за мышью, задела одну из служанок… Тревога готова была подняться, но, узнав причину, все успокоилось.

Сборная изба обывателей того города, где вместо мужа управляла городничиха. 

Обывательский голова (к собравшейся громаде ). А что, панове громада! Что присудите сделать с явными ослушниками? Сколько раз приказано и подтверждено было всем хозяевам, чтобы непременно вчера еще сносили свои подарки для пани городничихи, а сегодня бы нам всею громадою идти и поздравить ее вельможность; так вот же Степана Быркы нет как нет! А ему следует поднести за себя пять ульев пчел, от жены 30 аршин холста, а от маленьких детей двадцать рублей денег. Сама пани городничиха так расписала. Как же нам идти с поздравлением? Будет поверка подаркам, а Быркыных приносов не окажется, тогда что? Известно, что по заведенному порядку мы платим за бедных; так же Бырка не беден, а явный ослушник. К чему его присудите?
1‑й обыватель.  Взыскать с него вдвое. А то чтобы и нам чего не досталось от пани городничихи для ее же именин. До сих пор она уже в церкви, молится и акафисты служит. Поскорее послать да и взыскать с него, что под руку попадет. Пусть после рассчитывается с начальством.
2‑й обыватель.  Я вчера видел Бырку; хвалился, что все приготовил; только тужил, бедняга, что денег нет; бегал везде и занимал.
3‑й обыватель.  Ну, уж у нас найдет у кого занять!
4‑й обыватель.  Особливо как часто будем поздравлять панью городничиху.
Голова  (прикрикивает ). Кто там горланит? Промолчал бы.
Один из толпы.  Да чего молчать, когда мочи нет терпеть.
Другой.  Хоть и берут, зато есть защита.
Первый.  Защищают, пока можно взять, а как оберут, так ты же и в виноватых.
Голова  (грозно) . Кто там бунтует?
Голоса из кучи.  Мы не бунтуем, пане голова!.. Видите, все даем, что приказывает пани городничиха… Скоро и давать нечего будет… Оно бы и не жаль, кабы пан городничий назначал… а городничихе нет закона управлять.
Голова.  Говорите, говорите. Вот как даст она вам закон, так будете помнить ее. Она у нас начальство. Надобно ей донести про бунт.
Старик.  Пане голова! Послушайте меня, старого человека. Не доносите ничего. Бунта никакого нет, а такая уже наша привычка: как почешешь язык, то будто и легче на душе. Городничиха будто самовластна; есть и над нею высшее начальство. Благодарим Бога, защищают нас. Было прежде сотничество, потом комиссарство; тесно было нашему брату, да только до тех пор, пока проведывало о нашей беде начальство; тогда их сменяли, проучивали их на порядках и так, что новый начальник не смел поступать с нами худо, и мы отдыхали. Теперь наставили нам городничего; он думает, что не он нам дан, а мы отданы на разживу ему. Добрый человек, да никуда не годится; даже жена им управляет; что же из него? Пани городничиха теснит нас крепко, совсем обирает; но мы не бунтуем, повинуемся во всем, а не выдерживаем, чтобы не погоревать о нашей беде; молва пойдет далее, и надеемся, что не укроется городничиха с своими делами пред главным начальством и нам дадут защиту и без нашей жалобы. От малого и до большого: вы, пане голова, в маленькой своей должности смотрите за всем, доглядаете до всего, чтоб везде был порядок; так и высшее начальство…
Бырка  (с поспешностью, обвешанный разными мешками ). Простите, пане голова, и вы, честная громада! Может, я задержал вас идти к пани городничихе с поклоном. Меня постигла было большая беда; не мог нигде найти денег.
Голова.  Есть ли же деньги? Без них не можно…
Бырка.  Есть, и очень есть. Спасибо, добрый… Господи, прости меня! Он хоть и недобрый… ну, спасибо, помог.
Один из обывателей.  А у кого ты занял?
Бырка  (вздохнув ). Занял!.. Он не думает о займе, а помогает…
Несколько голосов.  А кто?.. кто?.. Не старый ли Чуприна?
Бырка.  Ну, уж нашел человека! Нет, панове громада! со мною такое случилось, что страшно и подумать, не то что рассказывать.
Несколько голосов.  Расскажи… расскажи… пожалуйста, скорее…
Бырка.  Вы знаете, что я на деньги не богат, а деньги надобны; пани городничиха не свой брат. Вы не ссудили меня, я и затужил. Оно не безделица: двадцати рублей на подарок не взнесу, всю худобу заберут. Я на всю ночь к Супоне, даже на Сухую Балку, а это будет верст пятнадцать…
Голоса.  Будет… будет и, пожалуй, будет.
Бырка.  Вот же я туда. Просил, молил, убивался около него; ничего, как стена! С тем и домой вернулся. Сидим с женою, горюем, куда бы все лучшенькое припрятать, пока набежит команда от пани городничихи… как вдруг… рып в хату человек… купец не купец, згонщик не згонщик, бог его знает кто… Вошел, помолился… ей‑богу, я сам видел, как положил крест на себя по‑христиански; учтиво поздоровался с нами и просил позволения покормить пока лошадь. «Я остановился было, – сказал он, – при въезде в город, да не нашел в домах хозяйства. С тем и весь город прошел; в хатах только женщины и дети. Мужики пошли, сказали мне, на праздник. Где у вас и какой это праздник?» Я ему сказал, что городничиха именинница и что все пошли, по‑нашему, на ралец, с поздравлением. «Отчего же ты не идешь?» – спросил он меня. «А оттого, – говорю, – что не с чем», – и рассказал ему про свою беду; видите, затем ему признался, что он мне показался добрым человеком и прямо по‑нашему говорит. Он выслушал все, задумался и покручивал свои усы. Потом, усмехнувшись, говорит: «Жаль мне приятельки моей, вашей пани городничихи! Не получит от тебя, меньше у нее будет». Потом встал и стал ходить по хате и говорит: «Жаль мне и тебя, человече добрый! Пока солнце взойдет, роса очи выест; или как наши латынщики говорят», – да что‑то и пробормотал по‑немецки, что ли; «Но ты этого, говорит, не поймешь. Вот тебе двадцать рублевиков, неси их с прочими подарками и поспешай, тебя громада одного ожидает», – и начал отсчитывать мне рублевики. Я стоял как каменный, после таки одумался и говорю: «До которого срока вы мне поверите такую сумму, и куда вам ее доставить?» – «Не хлопочи об этом, – сказал он. – Это я передаю своей приятельке, вашей пани городничихе; а придет время, я от нее получу обратно. Скажи ты ей от меня, – тут стал говорить грозно, а глаза так и засияли, – что я никогда не забуду ее угощения, как она меня голодом хотела заморить, чтобы я открыл ей, где мои богатства; не забуду ее пощечины, которую она из ласки влепила мне, когда я не признавался. Она думала, что она имела надо мною волю? Как бы не так. Слышавши про нее многое, я нарочно поддался и пробыл у нее под арестом. Меня мои товарищи кормили и стерегли, чтобы со мною не сделали какого худа. Но когда она вздумала меня выпытывать уже непутем, тут я плюнул ей и не ушел, а пошел, так как и сидел, по своей воле. Зато уверился во всех ее деяниях, и скажи ей, что скоро буду к ней прямо в гости. Скажи ей…» Тут я не смею и подумать, какими словами он ругал нашу панью городничиху; не в отказ слово; и потом продолжал: «Скажи ей, что я все ей припомню. Будет она помнить меня повек, не забудет, что я Гаркуша!..» Как сказал он мне это, панове громада, так мы с женою и не опомнились и не расслушали, что он еще говорил. Проговоривши все, он помолился Богу, поклонился, вышел…
Я за ним; он сел на лошадь и поехал тихою ступою, да не из города, а в город, к дому пани городничихи.
Голова.  Зачем ты его не схватил?
Бырка.  Как бы я мог один с ним связаться? Он бы перекинулся в собаку, в зверя какого или птицу и ушел бы, а после мне отплатил бы.
Голова.  Спрячьте же все подарки вот сюда; теперь не время; давайте ловить Гаркушу; знаете, что нам приказано от пани городничихи. Нуте, братцы, ловите Гаркушу!
Крик.  Ловите, ловите Гаркушу!
Все обыватели, сложив в кучу деньги и вещи, бегут кучами в разные стороны, крича: «Ловите Гаркушу!» Вскоре по всему городу раздается тревога, бьют в набат, крик, шум, стук трещотки, беготня по улицам, обыски по домам, и ничего более не слышно, как: «Гаркуша, Гаркуша, ловите, ловите!.. где?.. вон там Гаркуша!..»

При выезде из леса на поляне восемь человек охотников расположились отдыхать и завтракать. Слуги им приготовляют, подают; псари, выкликавши из лесу собак, управляются с ними. Всей прислуги человек двадцать; ружья сложены в кучу. Охотники, сидя на траве, пьют, едят, рассказывают анекдоты, подвиги собак своих – и весело им.
Вдруг на пригорке показался человек верхом, остановился, высматривал во все стороны, начал делать рукою разные знаки: то поднимал ее вверх, протягивал, тряс ею, как будто распоряжал чем‑то. Потом, осматривая, заметил вдали отдыхающих охотников, сделал несколько новых знаков и шагом поехал вперед.
Лошадь под ним была добрая, сбруя простая; сам седок был в обыкновенном платье: черкеска, пояс; но ни ножа, как бы следовало, за поясом; шапка казацкая, но не франтовская, а степенная. Лицо обгорелое, усы густые, широкие, недлинные; глаз быстрый, проницательный. Он ехал шагом, казалось, не примечая вовсе охотников. Они заметили его в близком уже расстоянии.
Поравнявшись с охотниками, всадник, будто только тогда их увидевший, снял шапку и, окинув их своим взором, вежливо приветствовал: «Не годится, господа честные, желать вам удачи; охотники не любят этого слышать; но поздравить с добрым днем позвольте».
Охотники.  Спасибо, человек добрый! И, ежели не противно, желаем тебе благополучного пути.
Всадник.  Пожелайте мне, господа, вместе удачного исполнения в намерении моем; тогда больше буду благодарен вам.
1‑й охотник.  Если намерение твое благое, желаем тебе успеха.
Всадник.  Как не благое? Желается, государи мои, добыть больше денег. Что может быть лучше приобретения денег?
2‑й охотник.  Лишь бы честным образом.
Всадник.  Suum cuique artifcium videtur esse honestum.
1‑й охотник.  Мы тебя не понимаем.
Всадник.  Всякому свое ремесло кажется честным.
1‑й охотник.  Вашица чем промышляете?
2‑й охотник.  А не угодно ли вашици сойти с коня и разделить с нами хлеб‑соль?
Всадник. (слезая с лошади).  Как вы попали на мысль мою. Признаться сказать, выехав сегодня очень рано с ночлега, не привыкши возить с собою ничего запасного, я крепко проголодался, и ваше занятие меня соблазнило до того, что я решился с вами в речь вступить, надеясь быть приглашенным. (Управившись с лошадью, подошел к охотникам, кланяясь всем.)  Всей честной компании мой поклон! Усталому позвольте отдохнуть. (Садится к охотникам.) 
Подносят ему водку, подставляют закуску. Он пьет и ест порядочно.

3‑й охотник.  А куда вам путь лежит, и кто вы такой?
Всадник.  Я человек, живущий промыслами и оборотами. Еду к Лубнам; туда я должен был выставить три тысячи рублей за купленных овец на сало. Теперь везу их.
4‑й охотник.  И одни душою, в теперешнее время, без провожатых?
Всадник.  А что же? Время благоприятное, дорогу твердо знаю, провожатые не нужны; одному же ехать для меня свободнее: никто меня не стесняет, и я никого не отягощаю своими распоряжениями. Вольный казак.
5‑й охотник.  Но теперь опасно пускаться в дорогу, как вы, даже без вооружения.
Всадник.  К чему мне вооружение? Я между людьми. Вы, государь мой, знаете по‑латыни?
5‑й охотник.  Нет; и никто из нас не разумеет.
Всадник.  Жаль, я бы кстати вам привел стих из Цицерона. Скажу просто: можно ли человеку бояться людей?
6‑й охотник.  Каков человек, каковы люди. Попадитесь вы этому головорезу в руки, так он даст вам себя помнить!
5‑й охотник.  Прежде всего отнимет у вас деньги.
6‑й охотник.  А вас изжарит да съест с своею шайкою.
7‑й охотник.  Или оборотит в сову или ворону да и пустит гулять по белу свету до Страшного суда.
Всадник. (с удивлением посматривает на всех их).  Что вы это, господа, мне рассказываете? Я что‑то вас не понимаю.
5‑й охотник.  Мы говорим, сохрани вас Бог попасться в руки этому извергу, душегубцу, этому Гаркуше, который разбойничает в наших местах…
Всадник.  Странно! О каких разбоях вы говорите?
5‑й охотник.  Неужели же вы ничего не слыхали о Гаркуше?
4‑й охотник.  Как он всех грабит?
1‑й охотник.  Сколько людей погубил?
8‑й охотник.  Сколько детей зарезал и кровь их пил?
7‑й охотник.  Сколько заколдовал людей? Кого навек оставил невидимкой, кого зверем, кого птицею. Страх берет вспомнить.
Всадник.  И это вы все про Гаркушу говорите?
Все охотники.  Как же? Это известный разбойник… душегубец… колдун… изверг… оборотень…
Всадник.  Постойте, господа честные; полно, правда ли, что вы говорите? Кого он зарезал, убил, скажите?
2‑й охотник.  Пропасть погубил. Счету нет!
Всадник.  Да скажите хоть одного, назовите по имени. Молчание? То‑то же. Слушайте. Гаркуша никого не убил и не погубит никого ни за какие блага в мире. Он и не грабит благо нажитого. Одним словом, Гаркуша ни одному человеку безвинно не причинил даже испуга, не только зла. Вся цель Гаркуши исправить людей и истребить злоупотребления.
Голоса охотников.  Кто дал ему на то право? Ему ли взяться за это?.. Ему ли разуметь что?.. Он просто разбойник… каторжный… душегубец… сорвался с сибирских цепей и явился у нас. Это диавол!
Всадник.  Не горячитесь, господа честные, и не спешите осуждать человека, которого вовсе не знаете. Известно ли вам, что Гаркуша обучался в Киевской академии? И как он учился! Гаркуша в классе философии был из отличных, об этом можно удостовериться из списков академических. На диспутах он побеждал своих противников. И с такими сведениями, познаниями, понятиями как можно, чтобы он вдался в разбойничество, душегубство и еще более подлый грабеж для своей пользы? Не унижайте так человека с такою душою.
Охотники.  Но он был в Сибири… Он заслужил каторгу… он ушел оттуда.
Всадник.  Все это не так. Будучи одарен чистым, здравым рассудком, видя вещи, как они есть, сострадая угнетенным, не видя благородного употребления даров, случайно людьми полученных, он негодовал, скорбел и, почувствовав в себе призвание пресечь зло, искоренить злоупотребления, дать способы добродетельному действовать по чувствам своим, а у сильного отнять возможность угнетать слабого, он принялся действовать, по молодости и неопытности, без обдуманного плана. Его не поняли, схватили, судили и сослали было на житье в Сибирь. Если бы он мог быть там полезен, он бы остался; но, видя, что ему там нечего делать, он нашел средство возвратиться сюда и начал действовать для пользы общей.
6‑й охотник.  Не забывая и себя.
Всадник.  О, если бы его поняли или открыли бы ему, как лучше действовать для такой цели, он был бы благодарен.
3‑й охотник.  Вы так подробно описали нам Гаркушу, как будто знаете его коротко.
Всадник.  Это правда, что я знаю его очень коротко.
2‑й охотник.  Знать его может лишь товарищ. Не из их ли вы числа, не в противность вам будь сказано?
Всадник  (хладнокровно ). Нет, я не из числа их, а я сам Гаркуша.
Охотники  (вскочив ). Как?.. Гаркуша?.. Это Гаркуша?.. Люди! Бросайте все… сюда все… схватите лошадь его… Кидайтесь все на него… свяжите его!..

Псари и вся охотничья прислуга суетятся, мечутся; лошадь увели в густоту леса. Охотники распоряжают, кричат, приготовляют ремни, пояса, своры, приказывают: «Берите его, все разом нападите на него. Смелее. Он без оружия».
Гаркуша между тем, равнодушно придвинув к себе блюдо с жарким, спокойно ест и потом говорит: «Не советовал бы я вам, господа, так шалить. Покушайте лучше вкусного жаркого, а там разопьем прощальную чарку и расстанемся добрыми приятелями. Не шалите, нуте, полно! Не подражайте тем, кои postea habent seria ludo».
Охотники с людьми кидаются на него, схватывают его сзади, повалили, связали руки, ноги, привязали его к пню дерева.
Гаркуша ни малейше не противится, позволяет делать с собою, что угодно, и только говорит с досадою: «Ах, какие несносные! Любимого моего кусочка не дали доесть. Так ли угощают гостя?»
Охотники в восторге.

1‑й охотник.  Не прогневайся за угощение. Чем богаты, тем и рады.
Гаркуша  (лежа ). Если бы ты учился по‑латыни, так я бы тебе сказал к этому случаю приличную присловицу.
2‑й охотник.  Вот будет тебе латынь!
3‑й охотник.  Эх, братцы, какого мы зверя заполевали!
4‑й охотник.  Куда думаете представить его?
5‑й охотник.  В город, прямо в город повезем с торжеством.
Гаркуша.  Я должен городничихе своим посещением и сам без ваших хлопот буду у нее на сих днях.
6‑й охотник.  Ты нас потчевал латынскими поговорками, а мы тебе скажем нашу, собственную: хвалько нахвалится, будько набудется. О! да сколько нам чести и славы! Не везти ли прямо к губернатору?
7‑й охотник.  Куда‑нибудь, только скорее, а то того и смотри, что оборотится в жабу или змею и ускользнет из наших рук.
Гаркуша (к нему с досадою ). Слушай ты, дурень! Ты мне пуще всех несносен. Над их глупою радостью и торжеством я смеюся; но ты с своею глупостью просто несносен. В какой науке или книге ты почерпнул, что человек может принимать на себя другой вид? Что есть колдовство, волшебство? Докажи мне, существует ли оно? Probetur mihi logice.
1‑й охотник.  Готово ли?
Охотники.  Готово все; как бы нам удачнее поместить нашу добычу?
Другие охотники.  В торока его… к лошадиному хвосту… на свору… пусть бежит за нами.
2‑й охотник.  Берите его разом и взвалите поперек на мою лошадь.
3‑й охотник.  Мы все кругом около него; а мой Тишка поскачет вперед, чтоб мужики с телегою и кандалами поспешали сюда.
4‑й охотник.  Заряжены ли ружья в случае нападения?
5‑й охотник.  У всех заряжены. Куда им сметь напасть на нас? Сколько нас и людей, и все вооруженные! Нуте, поднимите его.
Гаркуша (с тем же хладнокровием).  Советовал бы я вам, господа, ехать свободно своею дорогою, а меня хоть и так оставьте. Найдется сострадательный, развяжет меня: misericordia nunquam defuit mundo.
Охотники.  Мы тебе покажем сострадание. Нуте. (Приступают к нему, чтобы поднять его) 
Гаркуша.  Не взыщите же, вашицы! (Свищет громко и пронзительно) 

Вдруг из‑за деревьев и кустов, окружающих место, является двенадцать человек страшного вида и вооруженных; бросаются к Гаркуше, чтобы развязать его.

Гаркуша.  Обо мне не хлопочите, я еще полежу, мне тут покойно. Управьтесь‑ка с этими молодцами. Перевяжите всех их поодиночке.

Охотники при внезапном появлении разбойников до того оторопели, что стояли как вкопанные и, имея при себе большие ножи, не смели обороняться, а допустили себя перевязать всех. Псари и другие хотели было убежать, но один из разбойников закричал на них: «Стой, ни с места!» – и они остановились и так же, не защищаясь нимало, дали себя перевязать.
Гаркуша.  Теперь распутайте и меня. (Его развязывают)  Эки шалуны! Вздумали, что они могут совладеть с Гаркушею! Располагали представить его в город. Подождать было денька два, тогда бы пани городничиха великое спасибо сказала вам. Что же мне с вами делать? Вы наделали мне собою хлопот. Чего желаете? Переколоть или перестрелять вас?
Охотники и люди  (их жалким и умоляющим голосом).  Помилуйте, помилуйте! не погубляйте нас!..
Гаркуша.  А как вы меня честили? а?
Охотники.  Мы не знали, что это вы!..
Гаркуша.  Homini, quern nescis, nequaquam male dicendum est. (He знавши человека, не должно говорить о нем худо.)
Охотники.  Мы вперед не будем! Только не дайте нам безвременно умереть!
Гаркуша (посмотрев на них, с презрением качает головою).  Дурни, дурни! Вы еще и теперь думаете, что Гаркуша способен сделать злодеяние? Пропадай ваша голова! Сложите их в кучу; коней их пустите, они прибегут домой и оповестят, что панам их приключилась беда; люди бросятся их отыскивать. Собак всех привяжите подле них, пусть воем извещают об арестантах; тем скорее отыщут. На первый раз довольно с вас и этого. Я о каждом из вас поразведаю, и если узнаю какие шалости за вами, то я вас и дома найду и проучу. Оставайтесь, цур вам! На коней живо! (Хотел было сесть на лошадь и остановился.)  Да чего доброго! Эти дурни будут рассказывать, что я их за то повязал, что они нехорошо про меня говорили от незнания. Брешете. Я на ваши слова плюю. А повязал я вас вот за что: вы прирожденные шляхтичи; вы вместо того чтобы исполнить долг дворянина, служить в какой‑нибудь службе, вы ведете жизнь праздную, неполезную ни себе, ни обществу. Отняв у родителей сыновей, у семьи кормильцев, у земли работников, рыскаете с ними по полям, развращаете и их, как сами есте развратны. Лежите же до выручки. После этого маленького урока я буду за вами присматривать. Будьте вперед осторожны. Толпыга! Подъезжай ко мне; что слышно?

Один из разбойников подходит к нему и долго что‑то рассказывает шепотом.

Гаркуша.  Все мешают мне погулять у городничихи. (Командует шайке.)  Врознь все. По дороге лубенской направляться от острых могил, сдать коней одному, а самим идти врознь до сухой вербы; там лежать также врознь и ждать свистка. (Гаркуша ускакал вперед, разбойники поехали врознь.) 

Деревня 

На высоком крыльце господского дома Марфа Петровна встречает при ехавшего мужа своего Ивана Ивановича, вылезающего из брички. Изо всех людских, коими обстроен большой двор, глядят мужчины, женщины, девки, дети. Вечер наступает.

Марфа Петровна.  Насилу‑то я вас дождалась! Где это вы так долго пробыли? Сказали, что вчера будете, да вот только что сегодня приехали. Как бы еще немного, так бы уже и вечер.
Иван Иванович (между тем всходил на крыльцо при помощи лакея).  Здравствуй, Марфинька! Здорова ли была без меня? Уф, закачало!
Марфа Петровна.  Идите скорее в комнату да лягте. Палашка! Скорее самовар. Не видишь, что барин приехал?

Дети выбегают кучею из дома навстречу Ивану Ивановичу, целуют его руки, кричат, прыгают, шумят и провожают отца в дом.

Марфа Петровна.  Уж непременно просрочите! Сколько раз случалось, что назначите срок да и не приедете. Замучилась, ожидая вас!
Иван Иванович.  Что же, Марфинька? Не мог раньше управиться. То ведь губернский город, и дела там не так идут, как у нас в уезде. Все же у вас благополучно по хозяйству и по дому?
Марфа Петровна.  Все идет хорошо, благодарение Богу! Я от вашей записки не отступала ни на волос; всегда приказывала по ней на каждый день. Атаман с своими рассуждениями пустится – то бы лучше делать, то нужнее; но у меня ему один ответ: «Делай так, как приказал барин. Нам с тобою и в десять лет того не выдумать, что он распорядил». Оттого и шло все порядочно. Только не прогневайтесь, никак не могла обойтиться, сделала и свое распоряжение.
Иван Иванович.  Что же такое? Не насчет ли того куска, что я приказал оставить не пахавши? Неужели приказала вспахать?
Марфа Петровна.  И сохрани меня, Мати Божия, передумывать то, что вы придумали! А я вот что сделала: страх мною овладел от этого проклятого разбойника Гаркуши! Только и слышно что про него! Да это чудно: в одно время, в одну ночь был там и там; тех ограбил, тех побил. Ужас, да и полно. Так я, душечка Иван Иванович, детей ради, чтоб не боялись, приказала… не знаю, хорошо ли?.. чтобы на каждую ночь было для караула из деревни мужиков десять с дубинами… только я их после потчую водкою и кормлю.
Иван Иванович.  Ну, это ничего. Впрочем, и своя дворня управилась бы, если бы и вздумал Гаркуша показаться к нам. Ведь человек сорок наберется таких, что могут с дубинами управляться. Ничего, что назначала сторожей, тебе было отраднее. (Марфа Петровна сделалась веселее, что муж извинил ее распоряжение .) А этот Гаркуша, правду сказать, не дает никому покою. Никак не могут схватить его.
Ключница  (стоявшая у дверей ). Как вы думаете и схватить его? Ну, ну; таковской, чтоб отдался. Там где‑то, говорят, у какого‑то барина как набежал с своею шайкою и забирает все, а дворовые да с мужиками и приободрились; да как вошла ватага в кладовую, в анбар, в погреб, они их там и заперли; а сам‑то главный их, Гаркуша, выбирал из сундука все господское добро, а сундук пребольшенный, да и добрался до дна, да и влез туда, а его тут и накрыли… Что же, бестия, сделал? Перекинулся в мышь, прогрыз сундук и выскочил, да на средину двора, и стал куковать кукушкою, все слышали. Только‑таки что в третий раз кукукнул, так все разбойники из запертых мест вылетели воробьями и скрылись, а сам‑то он, кто его знает, где и девался! Божился человек, что всему этому правда; а это он рассказывал кузнецу, что ездил в город покупать уголья, не знаю, из какого‑то села; а кузнец рассказывал Ульяне Ведмедихе; я таки ее и не знаю, и не видала, а говорят, немного запивает; однако же она, тверезая бывши, рассказывала в нашей слободе, не знаю‑таки именно кому. Так, говорят, после и разбойники тем людям, что поймали было их, отплатили добрым порядком. Будут помнить!
Иван Иванович  (слушавший все с большим вниманием ). Что же они им сделали?
Ключница.  Не знаю, что именно, а уж, верно, не без чего было. Как и вспомнишь, так мороз по коже рассыпается!
Иван Иванович.  Теперь не бойтесь ничего, я приехал, не допущу ни до чего.
Марфа Петровна.  Бог с ними, душечка Иван Иванович! Поберегли бы свою жизнь и здоровье, для ради меня и детей наших! Придет, откупимся, чем можем. Лишь бы не мучил.
Иван Иванович.  Чтоб он не дождал и волосом у меня попользоваться! Не мешай он только своего волшебства, я бы его как раз схватил! Против колдовства, конечно, сила человеческая ничего не может. Вот как и там, что ключница рассказывает: схватили, было, всех и заперли; так поди же с колдуном! И в городе всякий раз городничиха поймала бы его; явится, каналья, и объявит – я, говорит, Гаркуша; бросятся все, крик, гам, тревога; а он тут же кошкою, собакою или невидимкою промежду народом и скроется. Нарочно дразнит городничиху, в разных видах является; раз скотарем, и гнал скот через город. Идет и говорит: «Скажите пани городничевой, пусть ловит меня, я Гаркуша; а не то я сам побываю к ней». Пока сюда‑туда, пока соберутся, а он и вышел из города, а если и станут преследовать, так он за волшебство. (С жаром .) Нет, не употребляй он волшебства, я гунстват буду, когда бы его сразу не поймал. Уж я не дал бы себя так дурачить, как наш городничий или городничиха.
Марфа Петровна.  Ох, Иван Иванович! не накликайте на себя беды. Цур ему! Чтоб не было и с вами – сохрани нас Бог! – того же, что с одним кем‑то, не знаю, и где это было, и того не знаю, а только мне рассказывал кто‑то, не помню; так, говорит, хвалился – я сякого‑такого Гаркушу поймаю, я ему то и то сделаю. Ну, и ничего. Вдруг приходит нищий, а тот‑то, что хвалился на Гаркушу, и вышел к нему и стал разговаривать. Тут, должно думать, нищий что‑нибудь сделал, потому, что тот, что хвалился, вдруг исчез, невидимкою стал. (При сем Иван Иванович весь в лице изменился и сотворил крестное знамение. ) Вот, ей‑богу, не лгу! Невидим и невидим. С ним жена и дети разговаривают и все, а его не видят. Плачет, сердечный, что навек погиб! Так я против того, Иван Иванович, говорю, что не раздражайте его похвалками на него.
Иван Иванович.  Конечно, что его затрагивать! Но при случае не лишнее и пригрозить; вот как и сегодня случилось мне с ним встретиться…
Марфа Петровна.  Как, душечка! Вы с ним встречались?
Иван Иванович.  Встречался – и ничего.
Марфа Петровна.  Как же это? Расскажите.
Иван Иванович  (хвастливо ). Вот, еду дорогою, смотрю – он идет в виде чумака. Я таки немного струхнул, как пришла мне мысль: не Гаркуша ли это? да скорее за ружье, что всегда со мною. Оно не заряжено, но нужды нет, я его начал оправлять. Подъезжаю, смотрю, он точнехонько!
Марфа Петровна  (в большом испуге ). Что же он вам?
Иван Иванович.  Ничего. Видит, что у меня ружье, и ничего; снял шапку, поклонился и идет своею дорогою. Я тоже поехал и думаю: «Вот как вас надобно учить! О, если бы я был городничий!»
Марфа Петровна.  Скажите же мне на милость, разве вы его видали прежде когда?
Иван Иванович.  Никогда не видал, но хоть где узнаю. Городничиха так живо описала все его приметы, что нельзя не узнать. Да и зла же она на него!
Слуга.  Какой‑то барин к вам пришел.
Иван Иванович.  Барин? Пришел?
Слуга.  Да, пешком пришел.
Иван Иванович.  Знакомой или незнакомой?
Слуга.  Так что больше незнакомой.
Иван Иванович.  Отоприте же гостиную и свечу зажгите. Проведи туда его, а мне подайте сюртук.

Вошел гость лет сорока с небольшим, лицо смуглое, загорелое, запекшееся на солнечном жару; волосы на голове подстрижены, как обыкновенно в то время у малороссиян; усы широкие, густые, черные; глаза быстроглядящие и проницательные; одет в малороссийское платье, скромное, т. е. темного сукна и без блестящих выкладок; рукава верхней черкески не закинуты назад, но вздеты на руки. Один только обыкновенный нож на цепочке за поясом, как должно, и никакого больше оружия, т. е. сабли при боку, пистолетов за поясом, по обычаю дорожных, ничего этого не было.
Хозяин встречает его.
Гость голосом чистым, звонким, приятным говорит свободно, без замешательства, свойственного при первом знакомстве: «Не откажите, почтенный хозяин, в странноприимстве заезжему человеку и великодушно извините грубость его, что он беспокоит вас собою».

Иван Иванович.  А кого имею удовольствие видеть у себя в доме? Позвольте узнать.
Гость.  Проезжий из‑за Новгорода‑Северска; имею там именьице, а потому и дела. Еду в Киев или в Чернигов приискать благонадежного и искусного поверенного. Коли желаете знать даже до моего мизерного имени, то я Роман Степанов сын Гоневский.
Иван Иванович.  Фамилия мною малослышанная, но нужды мало: прошу присесть. (После некоторых церемонностей гость садится. По приемам его видно, что ему известно светское лучшее обращение .) Чем могу служить вам?
Гость.  Благосклонным вашим приемом. Проезжая вашу деревню и узнав, что далек переезд до ближнего селения, я решился здесь ночевать. Но, остановясь, признательно вам доложу, скука взяла меня смертная! Не имея с кем слово сказать и даже никакой книги, я не знал, что и делать. Узнав же о доброте души вашей, что вы не отринете странного, решился быть дерзким и, явясь у вас персонально, просить позволения провести с вами вечер в приятной беседе и сократить время.
Иван Иванович.  Очень много благодарен, что и мне доставили удовольствие (и проч., и проч., как следует между двумя знакомящимися).

Разговор переходил из материи в материю: о дороге, о погоде, о урожае, о местных происшествиях. Гость говорил приятно, рассуждал здраво, доказывал сильно, пересказывал виденное где или слышанное от кого твердо, несбивчиво; называл правительственные лица, как давно и хорошо ему знакомые; из действий их пересказывал некоторые черты и одобрял их или находил что неполным. После чаю, коего гость, как после дороги, выпил три чашки, вошла Марфа Петровна; гость знакомился с нею, извинялся еще сильнее, нежели пред Иваном Ивановичем, в нанесенном беспокойстве и примолвил: «Бог приведет, и я могу в чем‑нибудь быть полезным вам».
Неприметно, без всякого наклонения со стороны гостя, разговор склонился на Гаркушу; гость любопытствовал знать о нем, и хозяин со всем красноречием принялся описывать деяния его, основанные на пересказах ключницы и всех ей подобных. Марфа Петровна пересказывала все жестокости и тиранства, какие делает Гаркуша над богатыми, выманивая у них деньги. Все это с подробным описанием, у кого именно жилы мотали, с кого кожу содрали, кого на угольях прижаривали, подтверждала она уверением ключницы, кухарки, огородницы и других, столько же доверие заслуживающих лиц, слышавших все подробности в ближних селениях от неизвестных им людей.
Гость  (выслушивая все со вниманием, смотрел на рассказывающих с прискорбием, опустив голову; потом, вздохнув, сказал тихо).  Ессе judicia hominum! Ессе quanti pendunt facta nostra! (Вот суждения людские! Вот оценка делам нашим!) Потом встал, походил и, обратясь к хозяевам, сказал: «Как жаль, что люди, не вникнув в намерения человека, судят его по поступкам, также не понявши и не исследовавши причин, заставляющих так действовать, осуждают его по первой достигшей к ним молве и, чтобы больше сделать ее справедливою, прибавляют из своего воображения и приписывают то, чего злословимый ими человек не мог бы и помыслить!
Так‑то пересуживаются людьми все благороднейшие предприятия человеческие! Что же, если я вам скажу, что это все на Гаркушу клевета? Если я знаю достоверно, что он не пролил ни одной капли крови, а тем более не убил никого? Знаю из самых достоверных источников… и слышал от испытавших то людей, что он не только не имеет в виду корысти, но помогает бедным, поправляет состояние разорившихся от несчастных случаев… Вы сами, узнав короче Гаркушу, перемените о нем мысли…»
Марфа Петровна  (вскрикнула и начала креститься ). Сохрани нас, Мати Божия, от всякого на него воззрения! Хоть бы на виселицу вели этого харцыза, не пошла бы на него смотреть, ей‑богу бы не пошла, радовалась бы, а не пошла.
Гость.  Не говорите, пани, так утвердительно. Всякие случаи бывают… но не станем об нем говорить до времени…

И в самом деле, гость круто переменил разговор, но тем не успокоил Марфу Петровну. Она сидела как на иголках; осматривала его с ног до головы, а не с головы до ног, потому что, боясь взглянуть на него, все смотрела вниз и с трудом могла поднимать голову. Когда взор ее достигал до ножа, прицепленного у гостя к поясу, который, впрочем, был очень обыкновенный и только годный для того, чтобы отрезать хлеба, то она мертвела и полагала в уме своем, что этот гость непременно должен быть сам Гаркуша, потому что такой страшный и так защищает его. Дрожа всем телом, она не смела уйти из той комнаты, потому что почитаемый ею за Гаркушу все ходил вдоль и поперек. Она боялась пройти мимо его, чтоб он не пырнул в нее ножом… Наконец гость как‑то уселся и поворотился к Ивану Ивановичу… а наша Марфа Петровна – шмыг! и как ни в чем не бывала, уже в девичьей, уже передает свои сомнения ключнице‑наперснице и всем, сбежавшимся даже с кухни послушать, «что пани рассказывает такое страшное».
А гость продолжает беседовать с хозяином без всякого принуждения, как между тем дверь ближней комнаты осаждена всеми Гапками, Явдохами, Стехами и проч. штатом Марфы Петровны. К малейшей, едва заметной щелочке примкнуло несколько глаз, и голубых, и черных, и карих, и серых… и все эти глаза быстро и внимательно рассматривают страшного гостя… и все, имеющие эти глаза, вздрогнув всем телом, отбегают от дверей, кидаются к трясущейся от страха барыне и утверждают с клятвою, что это именно есть он, растреклятый харцыз Гаркуша…
А гость все продолжает беседовать с хозяином свободно, как вдруг он вышел… Тут Марфа Петровна кинулась к мужу с уведомлением, что гость их есть… Гаркуша…

Иван Иванович.  Кто это тебе сказал?
Марфа Петровна.  Помилуйте вы меня, Иван Иванович! Все говорят: и ключница, и кухарка, и птичница, и все. А бабуся, она, правда, не видала его, потому что с постели не встает, так та божится и клянется, что это он.
Иван Иванович.  Послушать их вздоров! Они его никогда не видали, а я сам сегодня видал его и приметы помню. И похожего нет ничего.
Марфа Петровна.  Мое дело было вам объявить, а ваше дело действовать; вы глава мне и хозяин в доме. Только как он нас порежет, тогда что скажете? Небось, и тогда будете уверять, что это не он?
Иван Иванович.  Полно же, полно, Марфинька! Вот он идет… Иди к своему делу…
Марфа Петровна  (ломает руки, уходя ). Боже многомилостивый! Вот это он, начнет нас живых резать!..

Возвратившийся гость начал просить хозяина не замешкать с ужином… «У вас, – говорит, – дети маленькие, барыня ваша трусиха; пусть лучше пораньше уснут».
И хозяин распорядился, чтобы скорее подавали ужинать, а сам подсел к гостю дослушивать его занимательный рассказ… Как вдруг из другой комнаты встревоженным голосом начала кликать Марфа Петровна:
«Иван Иванович!.. Иван Иванович! ради бога, скорее сюда… все оставьте, идите сюда!..»
Иван Иванович, извинившись пред гостем, поспешил в другую комнату, к жене…
Марфа Петровна  (бросаясь пред ним на колени и простирая к нему руки ). Иван Иванович!.. душечка… голубчик!.. Это Гаркуша!.. именно Гаркуша!.. Божусь вам, что Гаркуша!..
Иван Иванович  (с досадою ). Да кто это вас смущает? Кто это лучше меня знает? Я его видел сегодня, и как небо от земли.
Марфа Петровна  (умоляя его ). Помилуйте же вы меня! Не дайте мне погибнуть без покаяния!.. Как он вышел, а Федька за ним, за ним… он к забору садовому, а Федька за ним… вдруг гость потихоньку свистнул, а ему кто‑то из саду отвечал…
Иван Иванович.  Эка диковина!
Марфа Петровна.  Да вот такая диковина, что гость с тем, что в саду, и начали шептаться… Федька только и слышал, как гость говорил: «Я не буду спать…» Видите ли, какие нам беды предстоят!
Иван Иванович  (понизя голос и несколько смущенно ). Пустое, пустое. Вот поужинаем, тогда рассудим. Иди, Марфинька, к столу; ужин поставили. Подайте водки перед ужином! – сказал он, входя к гостю, и просил его к ужину.

Марфа Петровна, бледная, дрожащая, едва может на ногах держаться – нечего делать! – вышла к столу, муж приказал. Трясется всем телом и в уме читает молитвы… «Ах, боже мой! гость, садясь за стол, сотворил три знамения креста со всем усердием, как православный!» – подумала она и спокойнее стала духом. Укрепилась и роздала горячее… Гость, по благочестивому обычаю, за первою ложкою перекрестился… и она могла покушать немного… Был постный день, и говорить нечего, что весь стол был постный… Гость, к речи пришлось, рассказал, как он, к несчастию, два раза в жизни оскоромился нечаянно и как после «отпокутывал» этот грех… Марфа Петровна благосклонно взглянула на него и, подумав, что харцыз не может быть так благочестив, сама налила ему вишневки.
Отужинали. Гость начал хлопотать, чтобы скорее уложили детей спать, и самую Марфу Петровну уговаривал успокоиться. «Это он меня сонную хочет зарезать!» – сказала она, пришедши в свою спальню, ключнице, ожидающей приказаний на завтра и уже успевшей поселить в барыне сомнение вновь насчет честности гостя. Она пересказала, что по самому верному розыску во всех двадцати дворах деревни их нет ни в одном ни одного проезжего и чрез весь день никто не въезжал. «Видите ли, какие беды! – сказала Марфа Петровна. – А Иван Иванович ничему не верят. Но я не усну и не лягу, чтоб без покаяния не умереть! Буду ожидать, что будет».
Иван Иванович как вежливый хозяин начал раскланиваться с гостем и желать ему покойной ночи и приятного сна. «Для безопасности вашей я прикажу людям проводить вас на квартиру», – сказал хозяин и начал кликать: «Филька, Сенька!»

Гость.  Не беспокойтесь, вашиц. Я не намерен от вас уходить и просижу до своего времени. Мне на квартире будет скучно, а здесь так что‑нибудь поговорим да и дело сделаем.
Смутился Иван Иванович и в рассеянии спросил: «А в котором часу вы ложитесь?»

Гость.  Я не по часам живу и делаю, что когда придется.

Иван Иванович вышел в переднюю и приказал людям, чтобы не расходились. Нечего делать, подсел к гостю, и пошли рассказы, воспоминания о молодости, о бурсацких проказах; ну так, что Иван Иванович все бы и слушал его, но уже поздно, к полуночи подходит, добрые люди часа три как спят уже.
Говорят, вдруг гость спросил: «К чему вы, Иван Иванович, имеете свои деньги в монете? Гораздо лучше бы обратить их в ассигнации. Неужели вы не верите казне и думаете, что монета – деньги, а то пустые бумажки?»
У Ивана Ивановича прилип язык к гортани… Он что‑то силился проговорить, но мямлил, мямлил и только всего и пробормотал: «Какие деньги?..»
Гость.  Ваши тридцать тысяч. Зачем, говорю, вы их держите в монете? Будь они в ассигнациях, лежали бы в ларчике; набежали бы разбойники, вы бы ларчик удобно скрыли, а того ужасного сундука, где лежат ваши деньги, утаить невозможно. Да еще и все предковское серебро туда же навалили! сундук и без того тяжел, окован ужасно и за тремя замками, а тут серебра три пуда и шестнадцать фунтов; так ли? Да в монетах сколько весу! Ведь золота мало, правда? Все серебро и мелочь; одними гривенниками три тысячи. Так ли? Зачем вам вздумалось поставить этот сундук в погреб и заставить бочками? Вы думаете, не отыщут и не поднимут? Ничего не бывало. Я знаю таких молодцов, что обонянием слышат деньги за десять сажень в земле; а что вынесут, так и не говорите: как игрушку приподнимут и швырнут к себе в кучу, как перышко…

Иван Иванович терялся совершенно. Язык у него, как после сам рассказывал, сделался совершенно как войлочный, и он не мог его пошевелить и только издавал глухие звуки: «Какие у меня деньги?.. какие деньги?..»
Гость.  Серебряные тридцать тысяч, что лежат в сундуке за тремя замками, а сундук в погребе… Пойдем в погреб, я укажу место, где сундук стоит.

Положение Ивана Ивановича было незавидное: он дрожал всем телом… он видел ясно, что подозрения ключницы оправдываются, и городничиха неверно передала ему приметы. Помощи ниоткуда; он, к большему страху, слышал, что оба его лакея, коим он приказал бодрствовать, храпят на всю переднюю… Гость настоятельно требует вести его в погреб, и вот Иван Иванович вздумал отыгрываться: «Те… теперь уже поздно; ключник спит», – едва мог проговорить.

Гость.  А на какого черта нам ключник? Ключи у тебя в кабинете, в берестовом комоде… Ну и не хлопочи, когда ленишься; я знаю людей, что и без ключей управятся…
Иван Иванович (бросаясь пред ним на колени ). Помилуй! не разори меня вовсе!.. У меня дети… а деньги еще от отца… Я не успею столько собрать. Пощади меня! Так ли ты мне благодаришь за хлеб‑соль? Я знаю, ты Гаркуша!..
Гость (равнодушно, покручивая усы ). Ничего, Иван Иванович, ничего! Ты не ошибся, я точно Гаркуша. Но это ты видишь цветочки… а вот начинается комедия!..

В самом деле, с этим словом на дворе раздается страшный шум, крик, треск, вопль! Кричат: «Помилуйте! Гаркуша, Гаркуша напал!» – «Сюда наши! Бей, вяжи, ломай, отбивай замки, выбирай все; Гаркуша приказал!..» Смятение на дворе было ужасное!.. Иван Иванович, стоя на коленях, упал к ногам гостя и только простонал: «Пощади жизнь!»
Гость (хладнокровно ). Пойдем поглядим поближе на эту комедию, spectaverimus, dilectati fuerimus (посмотрим, полюбуемся).

Он взял хозяина с земли и почти вынес его на крыльцо мимо спящих слуг. Вынесши, запер плотно дверь и остановился на крыльце, поддерживая почти бесчувственного хозяина и уговаривая его: «Будьте ласковы, придите в себя! Смотрите внимательнее; тут будут дивные вещи! То‑то после будете смеяться».
Было чему смеяться, а особливо Ивану Ивановичу, смотрящему, как двенадцать человек страшных разбойников, вооруженных сколько возможно, выломали ворота, разломали забор, зажгли среди двора солому; вооруженные дубинами мужики из деревни первые разбежались, а дворовых разбойники вяжут и сваливают в кучу; с зверским видом и с поднятым вверх топором стоит над ними разбойник с тем, чтобы изрубить всех, если хотя малейшее сопротивление им оказано будет. Другие отбили кладовые, выносят все, что ни попало, накладывают на фуры и телеги, взятые ими же тут из сараев, все это сваливают, укладывают, запрягают здешних же лошадей; чего не могут взять, бьют, ломают… дело близко уже до погреба, где точно хранятся известные тридцать тысяч и все серебро, еще предковское. К довершению всего Марфа Петровна, услыша страшный шум и тревогу, хочет с детьми и женщинами бежать спасаться, но все двери заперты!.. Она, не видя уже Ивана Ивановича в доме и почитая его убитым, кричит, вопит; дети тоже бросаются к ней, она, думая, что уже идут к ним убийцы, бросается на детей, защищает их… женщины вне ума бегают, плачут, голосят… Все это видит Иван Иванович, слышит, сочувствует жене… и на что бы он не решился? Но сам Гаркуша, сам атаман всей этой шайки стоит на крыльце, держит его за руку, утешается всею этою «комедиею», как он называет, и тайными знаками, едва приметными, распоряжает действием… Иван Иванович не знает, о чем молить злодея Гаркушу. Он просил бы смерти прежде себе, чтобы не видеть погибели милых ему; но еще надеется умилостивить его, и в этих мыслях то и дело повторяет: «Пощади жизнь их!.. Возьми все… еще не все взяли… я укажу сам, где мои драгоценности… но пощади жизнь их! Прикажи меня убить, но пощади их!..»

Гаркуша (продолжая все держать его крепко за руку, сам наблюдает за действиями разбойников ). Говори, голова! Тут совсем не до тебя… управимся с тобою после. Посмотри‑ка, как ребята дружно работают! Удалые хлопцы! Гаркуша вам поблагодарит. Вот, эти фуры уже наложены полнехоньки… вот и выезжать хотят… Нужны новые работники… (Тут Гаркуша свистнул громко и резко .)

В одно мгновение как будто тени мелькнули, и явились еще человек двадцать разбойников… и что же?.. вновь прибывшие напали на разоряющих. Прежде всех словно исчез тот, что стоял с топором над связанными; мгновенно накинутый на него аркан оттащил его за несколько сажней… прочие все как будто невидимою рукою так быстро были опрокинуты и уже связаны.
Не более пяти минут прошло, как вновь прибывшая шайка перевязала и сложила в кучу прежних, развязала всех дворовых людей, выстроилась у ворот и, скинув шапки, чинно стояла. Один из них, отделясь, почтительно подошел к Гаркуше и спросил: «Теперь куда, батьку?»

Гаркуша.  До города, хлопцы! Но врознь. Собираться у сухого брода.

Победившая шайка мигом исчезла, словно провалилась сквозь землю. Не слышно было ни малейшего шума от ухода их…
Тут Гаркуша, обратясь к Ивану Ивановичу, спросил: «Понимаешь ли ты что, Иван Иванович? (Иван Иванович и себя не понимал .) Я точно Гаркуша, и действую, как говорил тебе. Я узнал, что запорожцы вошли в этот край в намерении поживиться и, слыша о твоем сундуке – об нем молва рассеяна от твоих же людей – хотели с тебя начать свои подвиги. Я их теперь истребил. Я до тех пор непокоен, пока не искореню зла, о котором дойдет ко мне сведение. Потому и отправляюсь в город; мне там давно должно быть; другие дела мешали. Иди же к своей барыне, успокой ее; укладывайте вещи по‑прежнему; а этих харцызов, что смели называться товарищами моими, отправляй в город, и сам поезжай, сам лучше все расскажешь. Спасибо вам за хлеб за соль. Надеюсь, не вспомянете Гаркушу лихим словом».
Сказав это, Гаркуша тихо пошел со двора…
И ввечеру, когда соседки съехались к Марфе Петровне разузнать, что и как у ней поводилось (Иван Иванович еще не возвратился из города, отвезши туда пойманных запорожцев ), она, пересказывая все подробности, неоднократно повторяла: «Подержи, Бог, на свете Гаркушу! Без него все бы наше имущество и мы сами бы пропали».

В доме городничего гости, собравшись вечером, пьют чай.
В числе гостей Иван Иванович уже в десятый раз рассказывает, как посетил его Гаркуша, как он его тотчас узнал, но все выжидал, что от него будет; объяснял, как он ему благодарен за помощь и защиту от запорожцев.

Жена городничего.  Так вы, стало быть, сообщник Гаркуше?
Иван Иванович.  Как? почему?
Жена городничего.  Вы одобряете его варварские деяния и чувствуете к нему благодарность.
Иван Иванович.  Никаким побытом нельзя мне не чувствовать к нему благодарности; он спас мне жизнь и маленькое имущество. Добрые дела его одобряю, а злые не одобрю никогда. Встречусь с ним, пройду мимо, будто и не знаю.
Стряпчий.  Это будет зловредное действие.
Иван Иванович.  Неужели же мне лишь завидеть его – я его теперь издали узнаю – то и кричать «Вот Гаркуша!» Напротив, я обязан ему благодарностью.
Жена городничего.  Не только кричать, но где бы вы ни увидали его, тотчас должны схватить. Поверьте мне: он не допустил запорожцев ограбить вас потому, что сам собирается воспользоваться вашими деньгами.
Иван Иванович.  Да какие у меня деньги? Помилуйте, скажите!
Уездный судья.  Я рассуждал долго о положении вашем, Иван Иванович, в отношении к общей пользе и Гаркуше. Вы тут должны действовать двусмысленно, ибо дело ваше поступает на ревизию к совести. Действуйте тонко; например: встретясь с ним, вы ничего больше не говорите, как вскричите: «А, Гаркуша!» Его схватят, вы сделали благое дело, вы объявили о злодее; освободится, он будет вам пенять за открытие, вы скажете, что не могли удержать радости вашей при встрече с ним; и, поверьте, дельцо сойдет с рук преблагополучно.
Жена городничего.  И без них узнают, лишь бы явился. Так, небось, слышал, я думаю, как его здесь примут, то боится и нос показать.
Городничий  (куря трубку ). То‑то и есть.
Жена городничего.  Он сказал вам, что вечером будет в городе?
Иван Иванович.  Да, сказал. Это, кажется, ничего, что я объявляю; он мне не по секрету говорил.
Жена городничего.  Хотя бы и по секрету, мстить не успеет. Лишь только ногою вступит в город, я тогда же буду знать, тут ему и карачун.
Судья.  В уезде трудно его схватить, он там повсюду, а здесь как в западне.
Городничий.  То‑то и есть.

Входит молодой офицер в мундире. «Позвольте узнать, кто здесь г. городничий?»

Жена городничего  (подступает к нему ). А на что вам городничий?
Офицер  (ей ). Имею надобность. (К мужчинам .) Кто г. городничий?
Жена городничего.  А что за надобность? Позвольте узнать.
Офицер.  Полагаю ненужным вас беспокоить. Должен объяснить самому городничему.
Городничий  (выбивая трубку и выдувая ее, подходит к нему ). А что вам угодно? Я городничий.
Офицер.  Его превосходительство, мой генерал, следуя из армии по причине раны в Москву, проезжает ваш город и просит назначить ему квартиру, где бы он мог покойно провести ночь.
Городничий.  Очень хорошо. Где бы?.. (Задумывается .)
Жена городничего.  А кто его превосходительство, ваш генерал?
Офицер.  Василий Васильевич Смирневич.
Судья.  О! известный генерал! Прочтите газеты, там…
Жена городничего.  Из немцов или из русских?
Офицер.  Из русских. Владимирской губернии помещик. (Городничему.)  Покорнейше же прошу не задерживать меня и скорее назначить квартиру. Его превосходительство изволит ожидать у ворот…
Городничий.  То‑то и есть. Я все думаю…
Жена городничего.  Всего лучше, просите его превосходительство пожаловать к нам. Нигде так не будет ему покойно, как у нас.
Городничий.  То‑то и есть. Всего лучше.
Офицер.  Не нанесет ли вам это беспокойства? Не будете ли после сожалеть?
Жена городничего.  За честь себе поставлю и за великое одолжение. Просите же его превосходительство пожаловать скорее, как в собственный дом. (Мужу .) Одевайтесь же скорее в мундир; да есть ли у вас рапорт, чтоб подать?
Городничий.  Есть еще прошлогодний: как губернатора ожидали и он не приехал, так рапорт и остался; он чист.
Жена городничего.  Скорее же, скорее. (Гостям .) А вы же как? Без мундиров нельзя представляться.
Судья.  Куда представляться? Теперь поздно уже. Завтра явимся по всей форме, а теперь постоим в передней, хочется хоть взглянуть на славного генерала.
Иван Иванович.  И я же постою с вами. Отроду не видал ни одного генерала в лицо; хоть бы издали удостоиться…

В передней шум: «Приехали, приехали!» Колокольчики гремят у крыльца, ямщики кричат на усталых лошадей, слуги из дому выходят со свечами на крыльцо, за ними поспешает городничий, застегивается, торопится, прицепляет шпагу, служанка догоняет его с треугольною шляпою, он схватывает ее и, вытянувшись, стоит на крыльце, держа в руках рапорт.
Карета венской работы с чемоданами и ящиками останавливается у крыльца. Восемь почтовых лошадей, измученные, все в мыле, от усталости шатаются. Человек, весь запыленный, подобия в лице не видно, быстро вскакивает с козел, ловко отпирает дверцы у кареты, откидывает подножку. Из кареты выскакивает бывший уже офицер и становится принимать генерала. Другой слуга, также вершков десяти, как и первый, встает лениво с запяток, видно, спал всю дорогу, едва протер глаза, весь в пыли, зевает и с удивлением непроснувшегося вовсе рассматривает всех и все, разбирая, куда они приехали.
Судья вполголоса закричал городничему: «К подножке! Идите к подножке!.. Там должно встретить…»
Городничий опрометью бросился с крыльца к карете, зацепился за шпагу и чуть было не упал.
Из кареты показался генерал… на пышном плаще блестящая звезда; на голове, сверх колпака, шелковая стеганая шапочка; щека подвязана белым платком. Лицо чистое, белое, румяное; заметны морщины, как у человека лет за шестьдесят. Из‑под колпака висели развитые пукли седых волос. Он вылезал медленно, потому что одна нога была окутана и обвязана; он с трудом двигал ее.
Адъютант и первый слуга взвели генерала на крыльцо; городничий подал рапорт и донес о благополучии в городе и пошел вперед, указывая дорогу. Адъютант с слугою воротился к карете, приказывал дать ямщикам на водку знатно, отвязать только постель его превосходительства и больше ничего; лошадей не отпускать, потому что завтра чуть свет едет его превосходительство.
Между тем генерал вошел в переднюю, где стояли гости городничего и робели, видя перед собою такую знаменитую особу. Генерал, оборотясь к судье, сказал: «Прими‑ка, голубчик, мой плащ». И судья поспешил снять. Потом генерал, взглянув на Ивана Ивановича, очень ласково спросил его: «Вы не из чиновников ли?»
Иван Иванович, отроду впервые удостоившийся видеть генеральскую особу, тут, слыша от него вопрос прямо к себе, от радости чуть не задохся и едва мог сказать: «Никак нет‑с, я помещик, ваше превосходительство».
– А! – сказал генерал и вошел в залу, где городничего жена, успевши накинуть на голову покоевый чепец с лентами, с низким поклоном встречала его превосходительство; благодарила за осчастливление дома ее высоким посещением; предлагала дом и все, что только нужно, в полное распоряжение его превосходительства и просила, чтобы его превосходительство располагался, действовал, спрашивал, приказывал, как у себя дома.
За вежливость генерал отсыпал вежливостями; извинился, что он обеспокоил ее; может быть, и более обеспокоит, что она будет раскаиваться, дав ему убежище… и проч., и проч. Генерал говорил очень приятно, чистым, сладким великороссийским наречием. Голос его был звонкий, слова отборные…
Бывшие у городничего вечером гости, встретив генерала, насмотревшись на него сквозь двери, наслушавшись из третьей комнаты умных речей его, признали нужным разойтись по домам. Дорогою только у них и речей, что о генерале. «Какой рост, благородное лицо!.. Какими отборными словами говорит!..»
– Признаться вам, господа! – сказал идучи судья. – Когда он, сочтя меня за лакея, приказал взять плащ, то я не опомнился от радости. Как? генеральский плащ принимаю и прямо с него? От полноты восторга я, приняв плащ и свернув, поцеловал его с особенным почтением.

Уездный казначей.  Иначе же и нельзя, ведь то особа.
Иван Иванович.  Судите же о моем положении! Я, удостоиваясь впервые видеть генеральскую особу, любуюсь, смотрю и каждую черточку замечаю в памяти своей, вдруг… этот генерал удостоивает меня вопросом!.. Я так восхитился, что чуть было не бросился целовать его руку.
Казначей.  И почему же? Ведь то особа, генерал. А много ли их?
Иван Иванович.  И как легко отличить генерала от нашего брата! Все не то. Самые черты лица показывают нечто величественное, умное. Подумаешь, генералы другие люди! Век не забуду этой благосклонности, изображавшейся на лице его при разговоре со мною. Впервые, именно впервые вижу такую значительную «физиогномику».

Расстались, положа завтра чуть свет явиться в полной форме к его превосходительству засвидетельствовать свое почтение и благодарить за честь, сделанную их городу высоким своим проездом.
Между тем в доме городничего генерал, отдохнув после дороги, разговорился; был любезен, ласков; просил хозяев оставить с ним дальние церемонии, обходиться и говорить свободнее. «Нам это уважение – поверите ли, сударыня! – наконец, делается тягостным! Не слышишь искреннего слова, не видишь чистосердечной улыбки. И потому‑то я теперь, вне моей обязанности, совершенно отдыхаю и прошу вас, говорите со мною прямо, свободно и откровенно».

Хозяева кланяются, благодарят за милостивое расположение и уверяют, что никогда не забудут его милостей.

Генерал.  И мое желание есть, чтобы вы навсегда помнили меня и теперешний мой приезд. Снимите, любезный городничий, шпагу. Службы нет между нами. Садитесь‑ка поближе и послушайте, что я вам расскажу.

И разговор не прерывался. Генерал в подробности рассказывал о военных действиях в недавно конченную войну с турками, чертил на столе планы сражений, штурмов; адъютант без запинки подсказывал имена штаб‑ и обер‑офицеров храбрейших, коих генерал не мог же всех припомнить. Городничий слушал, городничиха слушала, и обое удивлялись, не понимая дела ни на волос.
Разговор коснулся и до Гаркуши. Городничиха тут рассыпалась в рассказах. Что знала, слышала, все высказала генералу и заключила описанием мер, какие она предприняла, чтобы схватить проклятого харцыза…
Генерал.  Извините меня, сударыня! Я впервые проезжаю чрез Малороссию и слышу много слов, для меня непонятных. Харцыз, это имя его?
Жена городничего.  Нет, ваше превосходительство; харцыз – это значит… как бы?.. харцыз – и только; разбойник по‑вашему, что ли?
Генерал.  А, понимаю. Схватите его, сударыня, непременно схватите. Жаль, что не могу оставаться здесь и видеть, как вы заманите его, обманете и схватите его. Уж как бы я проучил его за те беспокойства, которые он причиняет вам.
Подали ужин. Генерал кушал хорошо. Немного мешала ему больная, раненая щека, но ничего.
После ужина генерал просил хозяйку успокоиться, а сам расположился с хозяином покурить трубки, «пока до чего дело дойдет». Так примолвил он, снимая платок, коим завязана была щека его.
Городничиха вошла в спальню, кликала девок, никто нейдет. Она в девичью – нет ни одной. Она прошла в переднюю, чтобы послать за ними слугу – ни одного человека нет в передней. Она вышла на крыльцо, звала девок, слуг – никто не отзывается. Рассердилась, воротилась, еще дожидала, нет никого! Что могла, сбросила с себя, села на кровать – никто нейдет… Она прилегла, вздремнула… потом, утомясь чрез‑весь день, заснула крепко.
Генерал продолжал пересказывать разные приключения из жизни своей. Городничий слушал его почтительно, ожидая с нетерпением, когда его превосходительство благоволит отпустить его к покою… как вдруг вступили в ту комнату четыре человека страшного вида в казачьих платьях.
«Управились со всеми, батьку!» – сказал один из них грубым голосом и малороссийским наречием, обращаясь к генералу.

Генерал  (также по‑малороссийски ). Всех ли спутали? Не урвался ли кто?
Казак.  Не малой ребенок, батьку! Все лежат в куче; при них Товпыга.
Генерал.  Спасибо, хлопцы! А дети где?
Казак.  Все налицо, в бурьянах лежат, около двора. Уши настороже.
Генерал.  Добре. (Адъютанту .) Ну, Довбня, полно величаться в офицерском мундире. Принимайся‑ка за дело.
Городничий  (оторопев, спрашивает ). Помилуйте, что это?
Генерал  (продолжая курить трубку, во все время говорит с большим хладнокровием ). Ничего, пан городничий! не тревожьтесь! Пришло время расплачиваться. Я Гаркуша; узнали ли вы меня?
Городничий.  А! Гаркуша! Разбой, разбой!..
Гаркуша.  Не дери горла по‑пустому, оно еще тебе нужно будет. Сколько бы ты не кричал, никто не услышит. Двор окружен моими, не подпустят ни одного человека. Люди же твои, как сам слышал, все перевязаны. Ниоткуда не жди помощи; не противься и покорись.
Городничий.  Пощадите, не убивайте меня!..
Гаркуша.  На какого черта нам такая скаредная жизнь, как твоя? Мы ее тебе оставим, а только урок дадим. Теперь послушай: не смей думать, что я мщу тебе за держание меня под стражею. Не ты, жена твоя виновата в том. Я это в грош не ставлю и прощаю отныне навсегда. Но других вин тебе не прощу. Скажи мне, сделай милость, какой ты городничий? Зачем ты шел к должности, когда вовсе не способен к ней? Ты бумаги не смыслишь – и не понимаешь, что другие напишут тебе. Ты дела не поймешь, хотя бы тебе целый день толковать; когда же надобно дать человеку решение, так ты, черт знает, чего наговоришь. А взятки брать умеешь; это смыслишь. Правда, и то не ты, жена твоя берет; как бы сам, так ты бы и того не сумел. Какой ты мужчина, муж, что дал жене волю управлять не только собою, но и городом? После этого ты дитя, ребенок. Ты и наказания большего не стоишь, как ребяческого. Я пока докурю трубку, а там пойдем к пани городничихе. (Городничий хотел что‑то сказать, хотел просить за жену, но Гаркуша вскрикнул на него грозно: ) Молчать! (Потом с прежним хладнокровием .) Садись сюда, пока я кончу…

Кончив трубку, Гаркуша с прежним равнодушием встал и сказал: «Пойдем же к пани городничихе. Веди, ты муж, дорогу должен знать. Хлопцы, за мною. (Мужу .) Войди один и объяви, что Гаркуша здесь».

Городничий  (дрожа, вошел в спальню жены и робким голосом насилу проговорил ). Душечка! Гаркуша здесь!..

Городничиха как ни спала крепко, но это известие и во сне поразило ее. Она мигом вскочила и вскричала: «Здесь? Наконец поймали!»

Гаркуша.  Нет, голубочка, черта два меня поймают. Я сам явился. Вот и хорошо, что ты одетая спала; нам меньше забот. (Взяв ее за руку. ) Сядь, голубочка, подле меня. (Посадил ее .) Пана городничего я задобрил, он не приревнует вас ко мне. Ну, поговорим же любенько. Узнала ли ты меня, пани городничиха?
Городничиха  (дрожа всем телом ). У… у… узнала…
Гаркуша.  Теперь только узнала? а? Каково я переодеваюсь? Да не озябла ли ты, что так трясешься? Нет ли чего пока накинуть на нее; мне нужно поговорить с нею полюбовно. Подайте, нет ли чего?
Городничиха  (мужу, делая ему знаки ). Там Осип… знаешь? Поскорее только.
Гаркуша (смеясь ). Что у тебя там за знаки?.. Неужели думаешь и теперь меня перехитрить и отделаться от меня? Тогда я сам поддался, чтоб покороче узнать тебя и увериться в молве, всюду о тебе идущей. Теперь же пришел с тобою расплатиться за все. Знай, Степанидко, что люди твои все перевязаны и не смеют застонать, не только крикнуть. И к чему бы послужил крик их? Твой двор окружен моими, и не дадут они не только человеку подойти, но и мухе подлететь. Да и близлежащие дворы наблюдаются моими же, чтоб и там не сделали никакой тревоги. Видишь ли, голубочка, что нам никто не помешает заняться своим делом? Ты плачь, вой, голоси, сколько в тебе силы есть, а я с хлопцами примусь за свое…
Городничиха.  Помилуй!.. Не дай безвременно умереть!..
Гаркуша (смотря на нее равнодушно ). А была в тебе жалость, сострадание, когда ты меня морила голодом, хотела допрашивать по‑своему, чтоб выведать, где собранное мною богатство, чтоб им покорыстоваться? Нет же и к тебе никакого снисхождения. Однако знай, Стешка, что я твоей паскудной жизни ни за копейку не хочу. Пусть эта дрянь тебе останется. А урок тебе дам порядочный. Встань, негодная, подай сюда ключи свои. (Городничиха повиновалась .) Довбня! Возьми хозяина под руку, веди его к кладовым, отоприте замки порядком, и пусть он выдает, что есть лучшее у него. Нам дрязгов не надобно, оставляй им; а бери деньги, вещи… ты слышал, что они хранят все это в закромах между зерновым хлебом. Проси его убедительно, по‑нашему, чтобы не медлил и не забывал бы, где что лежит. Иди же, пан городничий, не мешкай; не мешает тебе приговаривать твою привычную поговорку: то‑то и есть. Не слушать было Евы своей, не преступать заповедей!.. Ну, а ты, Степанида, угощай нас здесь. Подавай жемчуги, брильянты, вот те, что у жидов отняла. Не должно бы этого делать, отнимать чужое грех; он хоть и жид, но также человек. Я из них сделаю лучшее употребление. (Городничиха между тем отпирает комоды, ящики, вынимает все по требованию Гаркуши и кладет перед ним. Он рассматривает некоторые и хладнокровно рассуждает :) Vanitas vanitatum! К чему эти драгоценности?.. Ну, теперь деньги, ассигнации. Только смотри, не забрала ли ты у жида фальшивых? Ты что‑то недаром заботишься о судьбе его и посылаешь ему подаяния в острог, а меня, христианина, голодом морила. Ну, подавай еще. Неужели это все?
Городничиха.  Все до последнего; не знаю, с чем останусь. Хоть присягну, что больше ничего не осталось…
Гаркуша.  Какая же ты, голубочка, непамятная! А китайский ларчик где, что с золотою насечкою, в сафьянном футляре? Ты и забыла про него? Я тебе напомню. Он у тебя в постели под головными подушками. Ты всегда его на ночь там прячешь. Достань‑ка, достань; не ленись.

Надобно было городничихе вынуть и самые драгоценнейшие вещи свои, и значительную сумму денег, тщательно хранимые ею в заветном ларце!..

Гаркуша (пересмотрев и уложив все по‑прежнему ). Ну, теперь совсем. Если что и осталось у тебя, так, верно, такая безделица, что даже и я не знаю об ней. Видишь ли, Степанида, я недаром прожил у тебя; высмотрел и разузнал все, что касается до тебя, моя голубочка! Вот же и наши управились. Все ли взято, Долбня?
Довбня.  Все, батьку. Замешкались немного. Пан городничий как‑то память потерял, забывал, где что лежит; но, спасибо, убедился моими напоминаниями. (Смеется.) 
Гаркуша.  Тяжелые вещи, кубки, чаши и все старинное уложите в карету бережно, оно, приданое моей голубочки, с фамильными гербами; а мелочь и деньги прячьте по карманам. Этот ларчик осторожнее. Теперь, хлопче, запали мне трубку. (Подают. Он сел в кресло, курит трубку и спокойно говорит, обращаясь к жене городничего:)  А ты, моя голубочка, не бойся ничего. Не почитай меня таким свирепым, что я буду мстить за каждую вину твою; а что их много за тобою, так совесть твоя говорит тебе яснее моего. Вот видишь ли? Primo, ты скверная жена, взяла против закона власть над мужем, управляешь, командуешь им, даже бьешь его; за все это хотя бы и следовало взыскать с тебя, но как тут никто не страждет, кроме мужа, а он не заслуживает никакого сострадания, то сия вина тебе вовсе прощается. Secundo, за истязание меня в заключении, желание морить голодом и пытать меня для своей корысти я, как судья в собственном деле, великодушно прощаю и забываю личное оскорбление. Но есть вещи гораздо более важные, и я предостерегаю тебя: не управляй городом, не бери на себя неследующего тебе… Хотя бы ты и умнее была мужа, но наставлять его советами должна только дома, а не кричать при всех «муж мой дурак, я управляю». Нехорошо это… непохвально… Отстань от этого. Не обижай бедных людей, не обирай у них последнего… Сколько ты разорила семей, из богатых в нищие пустила!.. Твое ли дело судить и давать людям расправу?.. Femina es, feminam te semper esse cogites atque ostendas. (He умничай больше того, сколько дано женщине.) Не должно корыстоваться ничем. Ты плачешь, теперь жалко; каково же плачут те, у которых ты последний кусок отняла?.. Нехорошо, Степанида, делаешь; гадко, скверно; отстань, исправься… Слушайте, пан городничий, и ты, моя голубочка! Если вы не исправитесь и не бросите своих гнусных дел, то я, находясь всегда тут близко, наведаюсь к вам еще. Готова карета?
Довбня.  Все готово. Начинает светать.
Гаркуша.  Добре. Поедем далее. Спальню на замок. Пани городничиха и пан городничий пусть оплакивают здесь прегрешения свои и положат на мере, как им исправиться вперед. Людей оставьте связанных и заприте избу так, чтобы не скоро добрались к ним. Прощайте, нежные супруги! Не забывайте Гаркуши; помните, что если не исправитесь, он паки явится к вам. Довбня! По выезде моем вели ворота так заколотить, чтобы только к вечеру отперли их.
Накинув на себя плащ со звездою, Гаркуша сел в карету и покатил по городским улицам. Остановясь у полиции, приказал разбудить квартального и сказал ему:
– Послушайте, г. офицер. Я ночь провел у г. городничего очень приятно и с большою для себя пользою. Поблагодарите от меня г. городничего и почтенную супругу его. Пусть извинят, если я чересчур обеспокоил их. Такие случаи для меня редки. Мы целую ночь не спали, и я обещал хозяевам, что их долго не обеспокоят. Пожалуйте, наблюдите и вы, чтобы никто и ко двору их близко не подходил. Дайте им и людям отдохнуть после тревоги. Попросите их, чтоб ловили Гаркушу. Судье вашему скажите, что он исправлением своей должности обязывает меня побывать и у него, как и у г. городничего.
Квартальный, вытянувшись, как долг велит, перед генералом, то и дело, повторял: «Слушаю, ваше превосходительство!»
– Пошел, – закричал Гаркуша из кареты и благополучно выехал из города.
Квартальный во всей точности исполнял приказание генерала, и никто не знал, что делается в доме городничего. Наконец, уже почти к вечеру, проходящие мимо ворот услышали раздающийся из людской вопль и стон. Мало‑помалу молва об этом пронеслась по городу, собрались люди, решили отбить ворота… и в самом деле, многих трудов стоило отколотить их… Вошли в людскую, освободили несчастных и наконец дошли и до бедствующих городничего с женою…
Дня через два жена городничего могла подписать явочное прошение, что «ночным временем наехал в дом ее известный разбойник Гаркуша и похитил у нее серебряных вещей на такую‑то сумму и денег столько‑то» – вдвое, втрое против взятого. Это явочное прошение самым секретным образом подано было в уездный суд, где, запечатанное, положено храниться с секретными делами.
Чрез несколько дней потом от городничего послан был рапорт к губернатору, что «из содержащихся под стражею жид Самойло Ицко, судимый за делание ассигнаций, бежал и неизвестно, где обретается».

Вечер. На дворе ветер, мороз, вьюга, снег клочьями носится по улицам того же города. В хате обывателя, тускло освещенной каганцем, Орина с дочерью Наталкою работает; молодой обыватель Иван сидит на лавке в большой задумчивости.

Орина. Нет, Иван; что хочешь выдумывай, как хочешь рассчитывай, а нет такого умного человека, кто бы выдумал безо всего жить в довольстве.
Иван. А может быть, мы трудами своими что‑нибудь приобретем и, поживя первые годы в нужде, после будем довольны всем.
Орина. Спроси опытных людей; всяк тебе скажет, что твое «может быть, что‑нибудь, да как‑нибудь» никуда не годится. А как может не быть по твоему расчету, тогда что? Люди вы оба молодые; тут бы в радости и довольстве пожить, а у вас во всем недостаток. Хорошо, двор отдам за Наталкою, она у меня одна, как порох в глазе. Так надобно же его выкупить из залога. Срок придет, вас выгонят, пойдете по чужим людям… Господи! и не обдумаешь, сколько горя окружает бедность!
Иван (сцепив руки ). Что же мне делать? Посоветуйте мне, матусенька! Чувствую, что не переживу своего горя! Не могу подумать жить без Наталки!

Наталка рукавом утирает слезы.

Орина. Что же и мне делать с тобою? Как‑нибудь попривыкнете друг без друга.
Наталка. Не говори этого, матусенька! Можно ли жить без жизни? Как бы тебе это растолковать: можно ли назвать то жизнию, когда ни около себя, ни в будущем не видишь никакой радости? Знаешь, что милый мой сокрушается, тоскует и будет горевать вечно…
Орина. Не говори мне, доня; ты мне душу раздираешь.
Наталка. Вспомни, матусенька, свою любовь, как любила моего пан‑отца.
Орина. И любила его много; но нам не было никакого препятства. Мы полюбились и скоро «побрались». Имели достаточен; довольно было бы его и теперь, чтобы устроить судьбу вашу, так же за этою злодейкою, городничихою нашею, ничего не сберегли, все вытянула.
Иван. Рассказывали люди, что не усмирилась после урока Гаркушиного.
Орина. Сначала было пошло все хорошо. Всем защита и правда пошла; кто ни придет к ней с жалобою, идите, говорит, к мужу, мне не след в ваши дела мешаться. Как же этого харцыза не стало слышно, изловили его, что ли, так она опять разобралась.
Иван. Жаль, если этого злодея кто поймал; уже если бы мне это счастье!
Наталка. Какое ж тут счастье – поймать человека, которого все гонят?
Иван. А тоже и не счастье? Сто рублей обещала городничиха тому, кто поймает этого изверга.
Наталка. Такой ли он еще злой, как про него слава идет?
Иван. Что он угостил на порядках городничиху, за это все ему, стар и млад, все благодарят; а другие дела его – о! нехороши. Попался бы он мне, так я на все пошел бы, а сцапал и получил бы деньги; вот и счастлив стал бы.
Наталка. И уж такое счастье! чрез чужую беду.

Стучат в окно, и человек кричит: «Отоприте, бога ради, скорее! Околеваю совсем».
Наталка (бросилась в сени отпирать дверь ). Ах, беда! человек замерзает.
Орина (к окну ). А кто такой?
Голос за окном.  Я Гаркуша, когда слыхали. Отоприте, пока не околел еще. Или в крайности зажгу все и перебью всех.
Орина (дочери кричит ). Цур ему, не отпирай; это Гаркуша. Пусть злодей пропадает.
Наталка (продолжая отпирать дверь ). Вот еще. Ведь он же все человек.
Иван. Впусти, впусти его. Схвачу его, тут мое счастье.
Орина (между тем схватившая дочь за руки, не допускает ее отпирать двери ). Говорю тебе, не отпирай этому проклятому харцызу! Лучше станем кричать «гвалт», так он и отбежит от нашей хаты.
Наталка (вырываясь от нее ). А между тем замерзнет на улице. Да это не кто другой, как проказник Тимоха. Он часто такие шалости делает. (И в это время отперла дверь. Что‑то ввалилось в сени. Нельзя было счесть его за человека, но за движущуюся массу снега .)
Наталка (увидев такое чудовище, сцепив руки, вскрикнула ). Ах, Мати Божия!.. (Дрожит от страха и не может сойти с места .)
Привидение.  У‑у‑у!.. Еще немного, пришлось бы пропадать!.. Кто тут в сенях?.. веди меня скорее в хату, а то я скоро упаду. А‑а‑а!..

Наталка подходит к нему с большим страхом, едва осмеливаясь взять его за руку, и вводит в избу. Орина от испуга взлезла на печь, а Иван покойно сидит на лавке.
Вошедший проворно скинул с себя шапку и шубу, потер руки, растер замерзавшие пальцы и, первое дело, обратился в угол к св. иконам, сделал три крестных знамения и положил земной поклон, сказал с большим чувством: «Боже, благодарю тебя за спасение от явной смерти!» Но, силясь приподняться от земли и не могши сам по себе встать, начал просить Наталку, чтобы та помогла ему. Наталка бросилась к нему и поддерживала его.
Вставши, он начал ходить по хате сперва тихо, пока расправились члены, а наконец уже и довольно скоро. Потом сказал: «Вот уже прошла мучительная дрожь, я согреваюсь сам по себе. Уже безопасно погреться и у печки».
Грея лицо и руки, он начал рассматривать все по избе, и, увидя Наталку со сложенными руками у дверей и все еще боящуюся, он начал говорить к ней: «Спасибо тебе, доня, что впустила меня и избавила от смерти. Еще немного, я точно околел бы. Какие жестокие в этом городе люди! От самого въезда стучался у каждой хаты, именем Бога просил, чтобы впустили меня, и везде отсылали меня далее. Они достойны быть под властию такого чудовища, какова у них городничиха. В крайности решился сказаться своим настоящим именем, надеясь, что если уже не из сострадания, так от страха впустят меня отогреться. (Увидев Ивана, по‑прежнему сидящего.)  А ты, парень, и не пошевельнулся, чтобы пособить мне. Девка сама хлопотала около меня. Это брат твой?»
Наталка (в замешательстве ). Нет… это… Иван.
Приезжий  (осматривая его ). Иван? – гм. А есть у тебя, девка, отец или мать?
Орина (из‑за печи, шепотом ). Скажи, что нет никого, сама себе живешь.
Приезжий  (рассмеялся ). Ну, хорошо; теперь все знаем. Когда же нет у тебя никого, так ты сама, доня, угощай меня. Найди мне прежде всего, что бы поужинать, чего‑нибудь перекусить.
Наталка. Ох, горечко мое, бедность наша крайняя! Нечего вам подать. Хлеб святой есть, больше ничего; а паляницы и не спрашивайте.
Орина (так же из‑за печи, шепотом ). А забыла соленые огурцы с хреном, что на «полице»? Поставь ему.
Уже не только гость, но и сама Наталка рассмеялась такой осторожности Одаркиной, желающей угостить заезжего, но боящейся выйти из так безопасного места. Начались убеждения, уверения, что ей бояться нечего, что никто и не думает сделать ей малейшее зло и что, знавши, где она скрывается, можно бы очень свободно вывести ее оттуда, но приезжий хочет видеть ее как настоящую хозяйку и просит побеседовать с ним и усладить скудную трапезу, по усердию, с каким она предложена, принимаемую им за самую роскошную и изобильную. Употребив все свое красноречие и даже украсив речь свою в некоторых местах латинскими изречениями, из Цицерона заимствованными, гость успел наконец убедить Орину выйти из засады.
После первого страха оправившись, Орина уже без боязни осматривала приезжего; далее, слыша его приветственные слова, она могла свободно глядеть на него, а потом уже могла сказать ему: «Как же мне, человек добрый, и не испугаться было, когда ты назвал себя таким страшным именем?»

Приезжий.  Каким же это таким страшным именем?
Орина. Как же? Ты сказал, что будто ты… пусть Бог сохранит тебя от такой беды… что будто ты – Гаркуша.
Приезжий.  Я же действительно и есть Гаркуша. Какая же в этом беда?
Орина, вскрикнув: «Ах, боже мой!», помертвела от страха. Наталка поправляла в то время «каганец» и не обратила никакого внимания на объявление приезжего. Иван, внимательно все слушавший и рассматривавший приезжего, как будто обрадовался и, встав с своего места, начал ходить по хате.
Гаркуша.  Чего же ты так боишься моего имени, когда не боишься самого меня? Выкинь, тетушка, все пустяки из своей головы. Гаркуша не злодей и добрым людям, богобоязливым и честным, не сделал никому никакого зла. Пусть боится меня ваша городничиха, не исправляющаяся и после данного ей мною урока. Пусть боятся все подобные ей. Не злых же, но только дурней, не умеющих пользоваться благом, от Бога им данным, я, попугав по мере заблуждения каждого, наставляю на истинный путь. Тебе же за добрую дочь твою я обязан очень много. Так мне ли делать какое зло? Я совсем не располагал быть в вашем городе. К вечеру усилилась метель, и я, потеряв дорогу, нечаянно очутился в том городе, где владычествует моя «приятелька». Некогда мне с нею управляться, а то побывал бы у нее. Переночую у вас хорошенько и – даст бог, дождемся света, – раненько от вас…
Иван (схватив Гаркушу сзади за руки, кричит ). Попался ты мне! Мамо, Наталка! Подайте пояс… веревку… я его свяжу…
Гаркуша (не освобождаясь и оборотясь, смотрит на него со вниманием и спокойно спрашивает ). Что тебе надобно? Не сумасшедший ли он?
Наталка (вскрикивает ). Иван! не боишься ли ты Бога? Что ты делаешь?
Орина (так же ). Можешь ли ты с ним справиться? Через тебя он и нас всех порежет.
Иван (все держа Гаркушу за руки, не перестает кричать ). Пояса, скорее пояса!.. я не выпущу его!..

Наталка бросается к Ивану, чтобы отвлечь его от Гаркуши.

Гаркуша (хладнокровно ). Не мешай ему, доня; пусть малой натешится. Однако, Иван, что ли ты, пусти уже меня. По милости хозяев я поужинал, теперь привык трубку выкурить. Не шали, пусти меня.
Иван. Ни за что не пущу. Я и не думал о таком счастье.
Гаркуша.  Сделай милость, пусти меня, и скорее пусти; ты и не воображаешь, какая тебе случится беда.
Иван (торжествуя ). Не боюсь никакой беды, когда завладел тобою.
Гаркуша (с небольшою досадою ). Отвяжись же! (Стряхнулся, и Иван стремглав упал к печке .) Вот тебе. Связался же комар с медведем. (Подошел к нему, поднял его и осматривает .) Видишь ли, как ты стукнулся о землю! Если бы так ударился о печку, то и я не поднял бы тебя. Скажи мне на милость, с чего вздумалось тебе вязать меня? Что я сделал тебе?
Иван. Ничего не сделал, но ты Гаркуша.
Гаркуша.  Я Гаркуша, а ты Иван. За что же нам злиться друг на друга?
Иван. Как бы я тебя схватил, так бы великое счастье нашел себе.
Гаркуша.  Какое это счастье? Нельзя ли мне объяснить?
Иван. Наша городничиха сказала, что кто объявит ей, что Гаркуша в городе, тому даст сто рублей; а кто схватит его и представит к ней, тот получит двести.
Гаркуша (качает головою ). Дурень, дурень! И ты поверил бабе, злой, глупой бабе, вмешивающейся не в свои дела? Что ей за нужда так хлопотать обо мне? Она не есть начальство. А тебе, молодому парню, стыдно так быть привязанному к деньгам и из‑за них брать грех на душу свою: человека, не сделавшего тебе никакого зла, предавать в руки врагов его.
Иван. Но ты объявленный разбойник, тебя везде ищут.
Гаркуша.  Ищет начальство; к нему бы представить меня, а не к городничихе, из корысти. Тебе нужны деньги? Работай, трудись, приобретай честным образом.
Иван. Я тружусь, работаю, у меня есть все нужное; но мне нужно денег на первое обзаведение…
Гаркуша.  А чем ты думаешь завестись?
Иван. Люблю Наталку, женился бы на ней; но как я беден и она также, то нечем нам «зацепиться» на хозяйство.
Гаркуша.  Так бы ты, дурень, сказал мне давно. Ну, тетушка, сядем теперь к столу. Хотя есть нечего, так будем разговаривать. Садись, Иван, и ты к нам. Вот там, подле Наталки. Тебе веселее будет, не уснешь, слушая в сотый раз рассказ, отчего твоя будущая теща из богатой свелась на такую мизерность, что нет и борщу для заезжего человека. По всему видно, что ты была «заможненькая». У тебя хата большая, Божее благословение вижу в св. иконах, устроенных благолепно. Отчего ты обеднела? (Закурив трубку, сел к столу .)

Пристыженный неудачею в своем намерении, признанном ближними его за недоброе, Иван, хотя и сел, по указанию Гаркуши, подле Наталки, но не смел и взглянуть на нее, видя ее сердящуюся. Орина между тем начала описывать по обыкновению, как она от богатого отца вышла за весьма достаточного и красивейшего во всем городе парня; как они жили‑поживали; как нажились в любви и согласии и между любовью все богатели; как муж умер и она осталась во вдовстве с подрастающею Наталкою. «Как вот на бед у на шу, – так говорила Орина, – определилась к нам городничиха такая, что и боже сохрани всякий город от такой. Тут и пошла драча!» И тут Орина со всею подробностью начала исчислять, что, когда и по какому случаю взято у нее, как у вдовы беспомощной, за которую никто не смел заступиться. «Злая городничиха, узнавши о моем достатке, – продолжала Орина, – и беззащитном сиротстве, начала придираться ко всему. Дай за то, что у меня некому работать; дай за то, что другие по найму обрабатывают мое поле; дай за то, что другие за меня, по моему же найму, несут общественное дело; дай служащим; дай за то, что от меня некому служить; одним словом, дай за свет божий, за тепло, за холод, за воздух, за жизнь, за все дай. Кроме того, увидит что мое, сейчас и шлет с приказом: „На что ей, вдове, одинокой, то и то? взять и представить ко мне“. Таким‑то побытом так меня скоро успела обобрать, что я уже с трудом имею дневное пропитание, и если бы не Наталка трудами своими поддерживала меня, то я не знаю, что бы и было с меня. Посудите же и то: Наталка моя на возрасте; все знают ее, что из нее будет хозяйка и работница в семье; много сыскивается женихов, а она ни за кого не хочет, как за Ивана; полюбились еще с детства, как и мы с покойным Гаврилом, мужем моим».

Гаркуша.  Иван же каков? Почему не отдашь за него?
Орина. Иван «милая дитина», можно без греха сказать. Разумнее, работящее его трудно между парнями в городе найти. Услужлив, почтителен, все его знают за отличного; но как за него отдать? Наша бедность, его недостатки – чего доброго ждать? Хоть бы им на первое обзаведение сколько‑нибудь, пошли бы помаленьку жить и приобретать трудами своими.
Гаркуша.  А много ли по твоему расчету нужно им на первое обзаведение?
Орина. Известно, мало ли чего надобно! Как ни думай, а необходимо нужно рублей пятьдесят. А где взять такую сумму?
Гаркуша.  О владыко господи! А сколько тысяч рублей проигрывают, проматывают, пускают на ветер без всякого удовольствия себе и другим! Здесь же только и нужно пятьдесят рублей, чтобы за эту ничтожную сумму устроить благо и спокойствие целого семейства! (Задумывается. Стучат в окно особым образом. )
Гаркуша (встрепенувшись ). А! это из наших. Наталка! впусти его сюда.
Орина (испугавшись ). Ах, нам лихо!.. Теперь как ваши товарищи пришли, то вы нас возьмете и порежете.
Гаркуша (с досадою ). Полно пустяки городить. Стара, а нерассудлива. Видела, как швырнул Ивана? а вас бы ногтем раздавил, не дожидаясь товарищей. К чему мне душить вас… Отопри скорее, Наталка. (К Ивану, крепко струсившему. ) А ты чего так жмешься? Не получил ли ты от меня урока? Ну, и кончено. Счастлив ты, что не при моих затеял ты свои проказы.

Входит Довбня.

Гаркуша.  Какими судьбами? А дети где?
Довбня.  Чуть не пропали, батьку! Пробирались порознь, как ты указал, мимо города, но как прижучила погода, тогда, нечего делать, аукнулись и в силу добрались до города.
Гаркуша.  Все ли и здоровы ли?
Довбня.  Жид з Горбанем где‑то пропадает, не отыскали. Жаль Горбаня, а жиду туда и дорога.
Гаркуша.  Что вы его не любите? Не замечаете, как он ретива желает услужить мне.
Довбня.  Их же брат, целуя, отдавал на смерть. Чуть и наш не из того ли колена. Товпыга, батьку, не сможет еще с печи слезть, перезяб очень; так я явился. Не будет ли какого дела?
Гаркуша.  Перезяб и кинулся на печь. По‑нашему ли это? Приказал бы себя обдать холодною водою, скорее бы вышел мороз. Как же ты меня нашел?
Довбня.  Добравшись до города, мы прямо к нашему шинкарю. Никого из прихожих не было, так мы, запершись, отогрелись и отдохнули порядком. Городничиха, батьку, вас никак не чает скоро в здешние места. Она считает, что вы на Запорожье.
Гаркуша.  Пусть надеется, а сама по‑прежнему проказничает; но упаду ей как снег на голову. Кто же сказал, что я здесь?
Довбня.  Горобец привел меня сюда.
Гаркуша.  Я его отправил отсюда с моим конем к нашему Максиму и не надеялся, чтобы вы там были. Conduxit nos fatum. (Судьба нас свела.) Теперь пока за погодою нет дела никакого, только кого бы послать к городничихе объявить ей память мою об ней. Товпыга недужает, а жид где‑то пропадает. Не придумаю, кого бы послать?
Довбня.  Я же у вас на что?
Гаркуша.  Тебя узнает сразу как адъютанта гостившего у нее генерала.
Довбня.  Пусть узнает. За мною пойдут из наших сколько человек.
Гаркуша.  Правда твоя. Нам не след бояться ее. Сбегай же к Максиму, спроси бумаги и чернил, да в кобуре у меня там сверток. Принеси сюда и наряди охотников для охранения посла моего к пани городничихе. Нечего делать. И дурень может наделать столько зла, что десять умных не исправят.
Довбня ушел, а Гаркуша, продолжая расспрашивать хозяйку, когда и на сколько чего отнято, считал по пальцам что‑то. Потом трунил над ретивостью Ивана услужить городничихе, не одобрял поступка его, но в то же время внушал ему, что если бы начальство послало его за чем, то он уже, несмотря ни на что, хотя бы на явную смерть идти, но должен приступить к исполнению приказанного.
Затем возвратился Довбня с бумагою и чернилами; принес также небольшой сверток, зашитый в клеенку. Гаркуша тут же написал сле дующее:

«Приятелька моя, Степанида!
Ты все не перестаешь беситься. Гляди, чтоб не было паче первого. Ради дружбы нашей пришли мне чрез сего подателя пятьсот рублей. Погода отбила меня от моих, и при мне денег ни гроша, а нужда встретилась неожиданно. Знай, голубка, что сим ты платишь часть старого долга. Остальное я сам получу с процентами. Остаюсь
всегда тебе добра желатель
Гаркуша ».

Свернув записку и дав Довбне секретно наставления, как вести себя в этом щекотливом посольстве, отправил его, а сам продолжал беседовать с хозяйками, обращаясь иногда и к Ивану с наставлениями, прикрашенными, как водится у малороссиян, шуточками.
Часа через два возвратился и Довбня с деньгами и положил их на столе.

Гаркуша.  Что, успел?
Довбня.  Благополучно, и все сполна.
Гаркуша.  Не было какого смятения?
Довбня.  Все тихо и смирно. Жалко, что хлопцев своих водил по такому холоду. Сердечные! без дела продремали под забором городничего.
Гаркуша.  Стало, приятелька моя приняла тебя ласкаво?
Довбня.  Как прочитал ей муж твою, батьку, записку, то крепко побледнела, затряслась и не знала, что делать. Метавшись сюда и туда, не скоро уже вынесла деньги и, отдавая, сказала: «Доложи пану Гаркуше, что я с ним сосчитаюсь».
Гаркуша.  Невыгодный для тебя, Степанида, будет счет со мною! Ну, так ты так без счета и принял деньги?
Довбня.  Как то уже, батьку, без счета? Я при комиссарстве когда служил, то находился по счетной части. Взявши деньги, я сказал ей: «Не прогневайся, пани, а я деньги пересчитаю. Не взыщи за порядок, я человек посланный». А она мне в ответ: «Правда, твоя правда. Посла, говорит, ни секут, ни рубят, с добрым словом отпускают. Жаль, говорит, что сам пан Гаркуша не пожаловал, я нашла бы его чем угостить теперь». А я ей на это сказал: «Не беспокойся, пани. Наш батько любит сам воздавать каждому должное». И с сим словом пошел от нее, но, не веря хитрой бабе, переходя через двор, кинжал имел напоготове и запустил руку под черкеску к пистолету. Однако прошел двором покойно и не заметил ничего подозрительного.
Гаркуша.  Сполать тебе, козаче. Теперь иди к своим и дожидайте меня скоро к себе. Максиму скажи, чтобы приготовил мне чего поужинать. Судьба привела меня к таким людям, что и сами скоро помрут голодною смертью. Но вижу, что приход мой был недаром. (Довбня ушел .) Ну, старая мати! Теперь примемся рассчитываться, когда ты так расхваливаешь Ивана и надеешься, что он будет тебе добрым сыном. Наталка же любит его без души; а она, я вижу, девка с толком, худого не полюбит, то и отдавай ее, с Божиим благословением, за него. А чтоб им было чем на хозяйство подняться, так вот тебе пятьсот рублей…

Орина, Наталка и Иван бросаются к ногам его, благодаря каждый своими словами.

Гаркуша (поднимая одну Орину ). Бог с тобою, старуха, что ты делаешь? Встаньте и вы, нуте вас совсем. Вам не за что меня благодарить, деньги не вам даются, а матери вашей. Да и это, старушка, я даю тебе деньги не свои, а рад очень, что имел случай отнять у городничихи заграбленное ею у тебя. По рассказам твоим, она отняла у тебя всего ста на три; городничихе это безделица, а тебе все состояние. Может, считая, ты кое‑что и забыла, да полагая процент, так вот тебе для ровного счета пятьсот рублей. Сыграй дочернину свадьбу да и прибери деньги к рукам плотно. Не верь ни ласкам детей, ни просьбам. Дети удивительно покорны и почтительны, когда в руках родителей имение, а выпросив его себе, не хотят знать их, не только почитать. То когда хочешь, чтоб дети по смерть твою были к тебе покорны и послушны, не отдавай им всего, а отделяй по часточке на заведение какого торга или промысла да и спрашивай самого верного отчета в самой безделице. Иначе не будет у вас порядка. Молодые, что дурные, от неопытности спустят все, а ты опять останешься при прокислых огурцах. А вы, дети, любите друг друга, как вам и при венчании скажут. Более всего почитайте, уважайте и слушайте мать свою. Бог у нас на небе, а родители – образ его – на земле. Как мы все под властью милосердного Бога, так дети во всем должны зависеть от родителей. Без воли и одобрения матери не предпринимайте ничего, и тогда, что ни начнете, Бог вам благопоспешит за уважение родительской власти по закону его святому. Иван! Ты один у них кормитель. Трудись, работай, защищай их от всякой нужды. Не бросайся действовать по первой мысли, как, было, связался со мною. Всякое предприятие обдумай, спроси совета у знающих, благословения у тещи, что уже тебе, сироте, мать родная. Я буду узнавать, как вы поживаете, и заеду полюбоваться житьем вашим или взыскать на нерадивом. Видите ли, я и такому страшному зверю, как есть ваша городничиха, не спустил за ее непорядки. Затем прощайте, люди добрые!.. Нет, постойте; вот было и забыл. (Развертывает сверток, принесенный Довбнею. Там серьги, перстни брильянтовые, нитки жемчуга .) Как невесте быть под венцом без украшения? Отдать тебе все, так тогда и лучший пан не погнушался бы жениться на тебе…
Наталка. Так я же не пошла бы за него, ей же то богу, не пошла; хоть бы сын самого полковника, то не пошла бы. Выбрала себе Ивана, и с ним повек буду счастлива без ваших цац.
Гаркуша.  Умно рассуждаешь, моя голубка. Но как мать не даст из денег ничего на украшение тебе под венец, то вот от меня: пять ниток жемчуга, вот эти серьги и перстень. Надень все это под венец, и кто будет спрашивать, откуда ты такие дорогие вещи взяла, скажи, нашла или хоть и прямо скажи, от меня получила. (Укладывает прочее .) Это еще пригодится где и кому‑нибудь. Теперь прощайте, живите здорово, благополучно. Вспоминайте Гаркушу добрым словом и не давайте безвинно поносить его. Non frusfra adveni. (Приход мой был недаром.)

Уходит, провожаемый благодарениями изумленных хозяев.

Весна. Помещичья деревня. Вечер. Господский дом освещен, и слышна в нем музыка.
У сада река. На плотине, обсаженной вербами, прохаживается взад и вперед молодой человек, закутанный в плащ. За плотиною на пригорке показался всадник, посмотрел на дом, встал с лошади, отдал ее кому‑то, а сам пошел к плотине. Встретясь на ней с молодым человеком, окинул его быстрым взором, поклонился и вступил в речь.
Неизвестный.  Позвольте узнать, государь мой, отчего такое освещение у Омельяна Никитича?
Молодой человек.  Свадьбу празднует.
Неизвестный.  Дочери или сына?
Молодой человек.  Дочери. Сына женить будет после.
Неизвестный (всматриваясь в лицо молодого человека ). Кажется… он выдает ее за здешнего исправника?
Молодой человек.  Да.
Неизвестный (все больше всматриваясь ). Как же это согласить?.. Сколько знаю, вашиц, то вы здесь капитан‑исправник…
Молодой человек (отворачиваясь ). Так что ж?
Неизвестный.  Весьма удивительно, что молодой на другой день своей свадьбы, оставя новобрачную и веселящихся родных и гостей, прохаживается один в пустом месте.
Молодой человек.  Что же тут удивительного? Может, я имею нужду в прохладе или имею о чем размышлять. Какое вам до этого дело? Ехали бы или шли своею дорогою. И кто вы сами такой?
Неизвестный.  Я?.. Если нужно вам знать, я промышленник, и промысел мой честный и благородный. Вы весьма справедливо заключаете, что постороннему человеку нет дела вмешиваться в ваши обстоятельства. Но Омельяну Никитичу я очень непосторонний, и мне хотелось бы знать, не произошло ли у вас чего с ним или семейством, тогда я берусь вам кончить все в двух словах.
Молодой человек.  Благодарю вас за участие, но, признаюсь, предмет так щекотлив, что я не имею духа объяснить его вам.
Неизвестный.  Напрасно скромничаете. Честью вашею – моей вы не знаете, следовательно, и не поверите – уверяю, если что вышло между вами, окончить для меня совершенная безделица. Ради же пользы вашей прошу объяснить мне все дело, и я вступлюсь только за правого. Не откроетесь, уеду, но вряд ли скоро встретится вам человек, могущий так скоро вас успокоить.
Молодой человек (подумав ). Быть так. Хоть и незнакомому человеку, открою мое беспокойство, но, уверенный в благородстве его, надеюсь, что если вы и не можете мне помочь, все останется между нами.
Неизвестный.  Именно.
Молодой человек.  Я полюбил дочь Омельяна Никитича. Матушка моя нашла мне другую невесту и не соглашалась на мой выбор. Узнав все от Омельяна Никитича, я представил матушке и любовь мою, и число приданого. Последнее поколебало матушку, и она согласилась на желание мое. Свадьба вчера сыграна; сегодня я должен известить матушку о том и о принятии мною приданого по условию. Я получил все сполна, но не выдали мне серебра, которого обещано было три пуда. Я объяснился с тестем, но он прехладнокровно мне отвечал, что время впереди и я получу его когда‑нибудь. Я верю ему и готов ожидать, но каким я покажусь перед матушкою? Или обманувшим, ее, или поссорю оба мои семейства. Все это крепко меня смущает, и я, не придумывая, что писать к матушке, ушел от всех и размышляю, но ничего не выдумываю.
Неизвестный.  Идите, вашиц, за мною к тестю получать обещанное вам серебро.
Молодой человек.  Неужели?.. И вы это сделаете?..
Неизвестный.  По‑пустому не старался бы вас выпытывать. Когда могу что сделать, услужить кому, никогда не откажусь… Омельян Никитич иногда пошаливает… знаю как… мне и довлело бы его посетить, но озабочен был другими делами далеко отсюда.

Пошли к дому чрез большой необделанный сад. Дорогою говорят о сем и том. Неизвестный расспрашивает, какова должность его, привык ли к ней и приятно ли служить?

Исправник.  Должность почетная, благородная, но отяготительна мно госложностью своею, особливо по новости учреждающегося порядка. По времени обойдется и будет хорошо; но теперь пока тягостно по обширности уезда на одного начальника. Если бы еще заботиться вообще о порядке, так оно бы и ничего; но нам всем не дает покоя этот ужасный злодей Гаркуша.
Неизвестный.  Разве вы знаете, что он в здешних местах?
Исправник.  Черт его знает, где он именно находится! Будет здесь, наделает проказ, бросятся все туда, а он в другом уезде с своею ватагою все вверх дном переставляет. Не знаем, где и как его схватить. Все дела бросили, нарядили людей преследовать его, оторвали от работ, как между тем простой народ боится помыслить сделать ему какое зло. Одни верят, что он колдун, оборотень; другие превозносят его; тому дал на подушное, другого одарил и извлек из бедности; и скажу вам откровенно, что если где, как слышно, наедет и ограбит кого, так точно поделом. Но не наше дело судить о том. Мы должны исполнить строжайшее предписание начальства: во что бы ни стало схватить этого изверга и шайку его истребить.
Неизвестный (в размышлении).  Sorte casuve omnia gubernatur (всем управляет случай).

Между тем подошли к дому, и неизвестный просил исправника провести его так, чтобы никто не заметил, что он хочет с Омельяном Никитичем поговорить секретно.
Исправник ввел его в особую комнату, обыкновенно у помещиков называемую «кабинет», где ничего кабинетного не увидите, кроме чернильницы с заплеснелыми чернилами и пером, починенным домашним цирюльником к новому году. Еще на стенке на гвоздике висят счеты, каждого вечера употребляемые господином, когда «отаман» приходит с донесением, сколько было на гумне молотильщиков, сколько сбили копен и сколько получено зерна. Сосчитав все это, помещик скажет «так», повесит счеты на гвоздик, ляжет на тут же стоящую, черною кожею обитую софу, закурит трубку и, дочитывая № «Московских ведомостей», начатый им еще на прошлой неделе, тешится в мыслях, «какой‑де я хозяин!»
В такой кабинет введен был неизвестный, и исправник просил подождать здесь, пока он, отыскав Омельяна Никитича, приведет к нему.
Скоро вошел Омельян Никитич, быстро взглянул на неизвестного, на коем малороссийская одежда, так ясно описанная в объявлениях, от правительства еженедельно рассылавшихся, бросилась ему в глаза. Неизвестный почтительно поклонился ему и сказал приветствие в отборных словах по радостному случаю в семействе его.
Хозяин  (продолжая рассматривать его).  Благодарим покорно. Конечно, вашиц, ходили до школ, что так штатски изъясняетесь?
Неизвестный.  Cupiditas discendi est attributum hominls. (Желание просвещения врожденно в человеке.) Но я не экзаменоваться прибыл к вам. Мне поручено принять приданое, которое вы назначили за любезною дочерью вашею.
Хозяин.  Оно уже все сдано зятю. Тут не маетности какие, а деньги и вещи. Целое утро занимались счетом червонцев и дукатов и… сдачею вещей. Кому какое дело? Кто вашиц прислал?
Неизвестный.  Domina justitia, сиречь, пани справедливость, с которою вы вовсе не знакомы, пане бунчуковый товарищ. А от незнания ее напрасно утверждаете, что якобы вещи все сданы. Без политики дозвольте сказать вам, что вы сбрехали, пане бунчуковый товарищ!
Хозяин.  Как сметь так говорить со мною? Кто ты такой, дерзкий?
Неизвестный.  Я не дерзкий, а присный раб справедливости. По ее законам, тебе не известным, я опять повторю тебе, что ты и в сем случае так же сбрехал, как сбрехал перед судом, что проценты Семену Дмитриевичу заплатил. Стыдно! и в том побожился, грешно! Сбрехал так же, как выпрошенного тобою жеребца на время у молодого есауленка запровадил в свою дальнюю деревню, а ему сказал, что он издох. Стыдно! А что грешно, так ты и сам почувствовал, когда лучшие кобылы в твоем заводе пропали. Много я имею подобного на тебя, но мне еще не время управляться с тобою; есть больше тебя бездельники. К ним пробираюсь. Теперь же по дороге, заехал к тебе, пане бунчуковый товарищ, сказать, что ты во многом бездельник и в том, что не отдаешь зятю обещанных за дочерью в приданое трех пудов серебра.
Хозяин.  Так это он тебе нажаловался и пригласил в посредники? Кто ты такой и по какому праву вмешиваешься в чужие дела?
Неизвестный.  Зять твой вовсе не знает, кто вызвался помочь ему; тогда я действовал бы иначе. Вмешиваюсь же я в чужие дела по тому зароку, данному мне самим мною, чтобы истреблять все несправедливости, о которых только узнаю.
Хозяин.  Пожалуйте… Так я теперь догадываюсь…
Неизвестный.  Что я Гаркуша? Справедливо. Вы отгадали. Я Гаркуша.
Хозяин  (торопливо ). Так позвольте же… (Хочет выйти.) 
Гаркуша (удержав его за руку, равнодушно ). Не турбуйтесь, пане бунчуковый товарищ. Вы намереваетесь схватить меня? Напрасные хлопоты. Произведете пустой гвалт, и день радости вашей обратите в общий страх, и не ручаюсь, чтобы не было кому и беды. За какого вы дурня почитаете меня, чтобы я без всякой осторожности пришел в такое многолюдное собрание, где, может быть, есть люди, знающие меня по данным им от меня наставлениям? Скажу вам, государь мой, что я от плотины вашей пришел сюда один, как видите. Но дети мои наверное тишком и тайком все за мною; часть их есть и между приезжими и вашими людьми везде, другие обсели дом и не спускают меня с глаз. Да вот попробуем. (Стучит в окно особым образом. В тот же миг являются к стеклу три лица и ожидают приказания. Гаркуша делает знак, чтобы они скрылись. ) Видите, пане бунчуковый товарищ, что тщетны будут все ваши усилия? Такими хлопцами окружен дом ваш; и не угодно ли прогуляться со мною, так вы ни одного не откроете. Это истинные невидимки. Стоит мне подать знак, и они все явятся здесь. К чему же вы в такой развеселившейся беседе будете заводить шум? Все перепугаются, а найпаче паньи и панночки, расположившиеся веселиться, а мне ничего не сделаете. Бывали опыты, и я, как, верно, слышали, везде выходил без беды. То‑то же. Останемся приятелями. Сдайте серебро зятю при мне, потом исправьте свои погрешности; буду мимо ехать, заеду, скажу спасибо, а не то… тогда не прогневайтесь. Насмерть не люблю неправды. Не силкуйтесь от меня уйти. Призовите кого сюда, прикажите принести серебро, пусть примет при мне, а мне пора уже в мой путь.
Хозяин  (в большом смущении ). Да оно… оно… знаете, пан Гаркуша, я вас очень чту за ваши правила… и потому дозвольте вам сказать самую истинную правду…
Гаркуша.  Да, да – самую правду. Пожалуйста, уже хоть передо мною не бреши, пане бунчуковый товарищ.
Хозяин.  Нет… вот уже вам всю правду скажу… и пусть это, по‑приятельски, останется между нами. Вам известно, как предосудительно нашему брату помещику, и еще с таким достатком, как я имею, быть должным хотя бы сто рублей. Тотчас соседи узнают и разнесут нелепую молву, что я не хозяин, что у меня все в расстройстве, доходов не получаю и по уши в долгах. А когда имение заложено в банке, так и между людей не являйся. Решительно кричат: «Мот, промотал все имение». Вот мне по случаю дочериной свадьбы понадобились деньги, а доходы с имения не подошли. Должен был прибегнуть к крайности, занять, чтоб не упустить выгодного жениха. Занял так секретно, что не только кто, но и шуйца моя, сиречь жена, не знает. А занял у ближнего соседа, Степана Федоровича, рублевиками восемь сот…
Гаркуша (прерывая его ). Да он же бедняк. Едва пропитывается.
Хозяин.  Не говорите этого, почтенный друг! Он скрытен, а денег у него бездна. Как же он не дает взаймы без залога, то я… ох… избегая одного стыда, впал в другой – заложил ему серебро…
Гаркуша.  Будто все три пуда за восемьсот рублей?
Хозяин.  Именно. Скряга без того не хотел; да еще ужасный процент насчитывает. Скоро из маетностей получу доходы, в то же время выкуплю, а до того перед зятем изворачиваюсь.
Гаркуша (подумав ). И все это истинно?
Хозяин.  Честь моя вам порукою. Подвергаю себя вашему взысканию.
Гаркуша.  Последнее принимаю, а первое хоть за окно выкинь. Jnfamia mordet dente iniquo ipsam famam. (Честь бесчестна у бесчестного.) Дайте мне записку заложенному серебру. (Хозяин достает. ) Хорошо. Покличьте ко мне зятя вашего. (Хозяин хочет идти, Гаркуша удерживает его. ) Постойте, исполняйте мои требования буквально; я сказал: «Покличьте», а не «сходите за ним». Вы, конечно, не были в школах, что превратно толкуете предложение. Отпусти вас, так тут же впадете во искушение. Покличьте сюда.
Хозяин.  Только, пожалуйста, не открывайте ему…
Гаркуша.  Я не вы; я сказал и слово сдержу.
Хозяин кличет несколько раз зятя; наконец он приходит.
Гаркуша.  Видите, молодой человек, тут вышло маленькое dimidia intelligentia (недоразумение). Следуемое вам серебро у меня, и вы получите его непременно в эту же ночь. Верный человек доставит вам его, а вы не очень любопытствуйте, не расспрашивайте, откуда и как что произошло. Себе навлечете одни неприятности. Теперь вы, Омельян Никитич, уверились ли, что зять ваш незнаком со мною и никак не подозревает, что я Гаркуша?..
Зять  (с большим удивлением ). Как?.. Вы?..
Гаркуша.  Что же тут удивительного? Не думаете ли меня схватить? Те сть уверит вас, что это отнюдь невозможно. И за что преследуют меня? О, если бы гонящие меня постигли цель и намерения мои!.. Не близки ли вы, господин капитан‑исправник, с вашим губернатором?
Зять.  Как это?
Гаркуша.  То есть, не имеете ли вы от него доверенности, оставя обязанности служебные, говорить ему прямо мысли ваши, догадки, что вы заметили, что слышали?
Зять.  Нет, я очень далек от того, и его превосходительство по правилам своим из непосредственно подчиненных ему едва ли позволит кому свободно объясняться с собою.
Гаркуша.  Жаль, очень жаль. Давно ищу такого человека, который бы, поняв меня совершенно, передал правительству, кто есть Гаркуша и для чего он так действует. (Ходит по комнате в размышлении; потом вздохнув .) А! не так я начал. Теперь трудно вразумить, очень трудно!.. Ну, прощайте, добрые люди; спасибо вам, пан бунчуковый товарищ, за доверенность; я сделаю еще одно доброе дело. А вы, молодой человек, получите серебро все сполна. Будьте знакомы на будущее время.
Зять.  Одолжение принимаю, как следует; но тут же, по долгу моему, буду преследовать вас.
Гаркуша.  Frustra laboratur. Напрасно будете беспокоиться и в эти восхитительные для вас дни оставлять в скуке молодую жену. Возьмите бумагу и донесите начальству, что, по вернейшим известиям, вы знаете, что Гаркуша из сих мест отправился в Хорольский уезд. На что вернее, когда сам Гаркуша вам сказал? Я и действительно следующую ночь там буду.
Зять.  Не знаю, как вы явитесь там? Весь уезд на ногах, и военные команды везде рассеяны.
Гаркуша.  Неоднократно проходил я между ними и доселе безбеден. Чего лучше, когда и теперь имею честь говорить с господином капитан‑исправником в его уезде и, почитай, в доме? Прощайте, господа, до побаченья. Мне еще предстоят хлопоты.
Ушел. Хозяин и зять его, оставшись одни, долго смотрели друг на друга и, не сказав ни слова, вышли к веселящимся гостям, но не могли ничем развлечься…
Та же ночь. Хутор в степи. Три‑четыре крестьянских избы и между ними почти такая же изба, немного больше и несколько опрятнее от прочих. Ее окружает высокий плетень. Ворота изнутри заперты. Ночной сторож, ходя по двору, стучит в ручную доску. Цепная собака, вылезши из конуры, начинает ворчать. Сторож, продолжая стучать в доску, дошел почти к избе, в которой сквозь запертые ставни виден свет.
Мальчик, отворив изнутри сенные двери, выглядывает и кричит сторожу: «Гаврило! не подходи близко к панским окнам. Они от твоего стука жахаются  (боятся), и мешаешь им Богу молиться. Разве когда приедет Денис, так тогда под окном застучи крепче. Да еще пан спрашивает, на кого Покот ворчит?»

Сторож.  А кто его знает? Известно, собака глупая, всего боится. (Отошед к воротам .) Не хуже, как и сам пан. Сам не спит и нам спать не дает. (Стучит крепко в доску. Собака залаяла горячо, но тут же захрипела и смолкла. Два человека схватили сторожа, не дав ему крикнуть, завязали рот и утащили. Третий выхватил у него доску и начал стучать, подходя к господской хате .)
Мальчик  (опять выглядывая ). А что, приехал?
«Приехал», – сказал стучавший, швырнул от себя доску, схватил мальчика за волосы и кинул его в руки следующих за ним. Сам вошел в сени и далее в хату вошел свободно.
Изба и расположением, и убранством ничем не отличалась, как бы и у крестьянина, притом еще бедного. За столом сидел старичок небольшого роста, сухенький, плешивый. При сальном огарке он пересматривал тетрадь, в коей вписаны были все должные ему. Против каждого из них он отмечал, сколько по тот день следует получить процентов. На шум вошедшего он снял очки, бывшие у него на носу, и, выглядывая из‑за свечи, спрашивает спокойно: «А что, Денис, ты уже и воро‑ро‑ро‑ро»… Увидев незнакомого и вооруженного, он помертвел, дрожит и не может встать с места.
Незнакомый  (вошед в избу, по обычаю помолился иконе и, кланяясь хозяину, сказал приветливо ). Дай бог вам, Степан Федорович, вечер добрый!
Степан Федорович ни жив ни мертв, протянув руки вперед, разинув рот, не может проговорить ни полслова.
Незнакомый.  Дозвольте мне, Степан Федорович, присесть. (Садится у другого конца стола .) Признаться сказать, целый день в пути, так требуется и отдыха.
Степан Федорович  (понемногу собираясь с духом ). А… кто… вы такой?
Незнакомый.  Я? Как бы вам лаконически сказать? Я чистильщик.
Степан Федорович  (все дрожа ). Чего же вы ко мне?
Незнакомый.  Проезжая в окрестности, увидел у вас свет, то и рассудил по‑приятельски заехать к вам отдохнуть и по возможности услужить вам.
Степан Федорович.  А чем это?
Незнакомый.  Видите ли, я сказал вам, что я чистильщик. Так я рассудил поочистить у вас дом от всего, не принадлежащего вам, а чрез то очистится и душа ваша, которая, как знаю, крепко запачкана. (Видя, что Степан Федорович более еще испугался .) Да не беспокойтесь так. Я у вас недолго прогощу. Во‑первых, позвольте мне по‑приятельски попросить чего поужинать!
Степан Федорович  (силится встать ). Вот я позову кого‑нибудь…
Незнакомый.  Я сказал вам, не беспокойтесь. Вы – никого не отыщете. Все ваши люди перевязаны и под надзором моих товарищей. Последнего хлопца вашего я вышвырнул из сеней в кучу.
Степан Федорович  (сложив руки, хочет броситься на колени ). Помилуйте!.. Умилосердитесь!..
Незнакомый  (встав и удерживая его ). Да ну‑те же, Степан Федорович, не тревожьтесь. Вы и бог знает, что предполагаете. Я прошу у вас прежде всего закусить что‑нибудь.
Степан Федорович.  Ей! ничего не имею… Такая бедность, такая мизерность!.. едва сам могу пропитываться… чуть с голода не умираю!..
Незнакомый.  Ну, и нужды нет. На нет суда нет. Я ужин найду в другом месте. А чтоб нам не скучно сидеть было вечер, так достаньте ваши деньги. Станем скуки ради пересчитывать их.
Степан Федорович.  Какие у меня деньги? Божусь вам, что в такой крайности живу, что почти…
Незнакомый.  И то правда. Раздавши столько денег, конечно, у вас их немного окажется в наличности. Но вот что, домине… учились вы по‑латыни?
Степан Федорович.  Куда мне учиться! Едва кусок хлеба имею.
Незнакомый.  Жаль мне вас, любезный друг! Позвольте мне хоть договорить с вами дружелюбно. Нехорошо вы сделали, что раздали свои деньги и теперь живете как истинный бессребреник, не имеете не только необходимого для себя, но и чем угостить странника. Жаль мне вас, искренно жаль.
Степан Федорович  (ободряясь ). Что же делать! Такая моя сострадательная натура. Узнав человека в крайности, я свое последнее отдаю ему.
Незнакомый.  Прекрасно, похвально и благородно. Надеюсь, что мой приезд будет не вотще. Знаете ли, любезный друг? Все те, которые вам отдали свое серебро и другие вещи в залог, крепко нуждаются в них и прислали меня просить вас о возвращении.
Степан Федорович.  Где, какие вещи? У меня нет ничего.
Незнакомый.  Неоднократно прошу вас быть покойным. Вы до того растревожились, что и не знаете, есть ли у вас что или нет. Потрудитесь отпереть вот те сундуки, так мы и сами достанем. Правда, вы крепко встревожены, дрожите; я найду, кому прислужить нам. С позволения вашего, любезный хозяин! (Отодвинув стекло, отпирает ставень и кричит в окно: ) А что, дети? Кто есть свободный, идите послужить нам.
И мигом небольшая хата Степана Федоровича наполнилась нежданными гостями. Несчастный хозяин, ожидая скорой смерти, пал на колена и читал молитвы, какие в этом положении только мог припомнить.
Гаркуша.  Да ну, старый хрен. Не задерживай моих хлопцев. Им время нужное. Давай‑ка, голубчик, ключи.
Степан Федорович  (плача и ломая руки ). Ох, пощадите!.. Ох, умилосердитесь!..
Гаркуша.  Да в чем тут милосердовать? Лиха не будет. Возьмем заграбленное тобою. (Увидев книгу, берет ее к себе .) А вот и записка твоему сокровищу. Всего лучше, примем по описи, как будто судовые. Давай доброю волею ключи, а не то…
Один из шайки, хлестнув Степана Федоровича плеткою: «Давайте же скорее».
Гаркуша (грозно вскрикнул ). Кто смеет руку поднимать на – уже и без того – жалкого? (Потом с большим хладнокровием .) Товпыга! отсчитай виновному за дерзость пятьдесят барбар да двадцать прибавь для памяти.
Товпыга, схватя провинившегося за шиворот, вывел его из избы; а Гаркуша между тем, не могши убедить, чтобы Степан Федорович отдал добровольно ключи, приказал разбить замки у сундуков, вынул из них серебро, поверил против тетради, разложил в кучи – и принадлежащее Омельяну Никитичу приказал одному из своих хлопцев немедленно отвезти к нему в деревню и сдать все зятю его со всею исправностью. Потом, обратясь к Степану Федоровичу, сказал: «И все прошу тебя об одном: не беспокойся и не сетуй так много. Кроме отправленного к Омельяну Никитовичу, я раздам все каждому по принадлежности».
Степан Федорович  (плача горько ). Но мои деньги… мои деньги… пропал я!..
Гаркуша.  Отчего же пропадать? Мы и тут тебе поможем. Кроме того, что я, возвращая вещи каждому, напомню о заплате должных тебе денег, а вот тебе еще открытый лист, с которым ты явись к твоим должникам.
И, оторвав от тетради листок, написал:

«Кто должен Степану Федоровичу, прошу возвратить ему половину суммы, а другую взнести в Переяславскую бурсу на вспоможение бурсакам, от них же один позаботится о точном исполнении сего.
Гаркуша, 
Не советую ожидать от меня напоминания».

Потом, обратясь к Степану Федоровичу, начал говорить: «Не обманывай Бога и добрых людей. К чему ты притворялся нищим и обманул даже меня? Справляясь о жизни здешних панов, о тебе я только и слышал, что ты беднейший, мизернейший. Я и не трогал тебя. Но лишь узнал, что ты имеешь деньги и тайком ссужаешь ими, кому трафится нужда, – ну, это бы еще и ничего: почему не пособить ближнему в горе, – но ты берешь ужасные проценты, насчитываешь большой рост и тем разоряешь вверяющихся тебе. Это не годится. Это не может быть терпимо. Такое зло надобно искоренять. И мне ли оставить это без наказания? Я знаю, что у тебя денег в наличности очень мало; а если бы стоило того, я взял бы их. Впрочем, не сетуй. Должники твои хоть по небольшим частям, но по моей просьбе взнесут. Ты же привык к умеренности, к воздержанию; тебе немного надобно, чтоб докормить себя по смерть. Жить ты не умел и не сумеешь. Еще вот что: продолжай молиться и читать акафисты; но не забывай, что так же свято служить ближнему и во всяком случае быть ему полезным. Прощай, помни слова смиренного Гаркуши. А ну, дети, в путь. Серебро и обоз до случая. Развезем мимоездом».

По большой дороге едет берлин отличной отделки. Шесть коней, одношерстных, породных, в богатых шорах, управляемые одним кучером с бичом, везут его довольно тихо. За берлином четыре человека, легко вооруженных, едут верхами и ведут доброго коня в богатой сбруе, покрытой красивою попоной. В берлине стекла со стороны пыли подняты, а на другую сторону опущены. На роскошных подушках в берлине лежит пан в малороссийском богатом платье. Около него заметны штуцер, пара пистолетов и сабля, все в богатой, одно другому отвечающей оправе.
Навстречу едущему берлину показывается толпа крестьян, вооруженных косами, топорами, вилами, дубинами; у весьма немногих есть ружья без кремней, курков, шомполов и тому подобной исправности. В куче между ними идут пятнадцать человек настоящих солдат с ружьями. За всею этою командою идет шагом тройка с колокольчиком. На тележке капитан‑исправник сидит и дремлет.
Чтобы дать так пышно едущему пану свободно проехать, команда с дороги своротила в сторону, и когда проходили мимо берлина, то, заглядывая в него, лишь усматривали лежащего пана, то по своему обычаю снимали шапки и почтительно кланялись.
Два казака, едущие верхами по сторонам тележки исправничьей, долгом сочли предостеречь своего начальника, и один из них, наклонясь к исправнику, начал донесение, разбуживая его: «Ваше… ваше благородие. Не во гнев вам будет: неякаясь  персона изволят шествовать. Не соблаговолите ли им решпект  отдать?»
Исправник поспешил протереть глаза, взглянул вперед и удостоверился, что нечто важное едет ему навстречу, да еще и цугом; поспешил, все на марше, вынуть из коробки свою треугольную шляпу и вздеть на себя по форме; потом начал стягивать с себя дорожный сюртук, чтобы в параде проехать мимо шествующей особы. Пока привел себя в порядок, как уже экипаж его поравнялся с вельможеским берлином. Чтобы оказать видимо знаменитой особе должное уважение, исправник, сняв шляпу, приветствовал его почтительным поклоном и внимательно смотрел, не будет ли удостоен каким отзывом.
И хорошо, что он так был предусмотрителен. Вельможа, заметив исправника, из берлина важно махнул ему рукою, подзывая к себе.
Мигом соскочил исправник с тележки и со всех ног подбежал к берлину, придерживая одною рукою треугольную шляпу, едва держащуюся на голове, а другою болтающуюся у бока шпагу, чтобы не мешала ему бежать с явным почтением.
Остановясь у берлина и поклонясь почтительно, спросил: «Что угодно приказать вашему…», далее не договорил, не зная, как возвеличить такого барина. Генерал ли он, князь или граф? Кто его знает, а что‑то очень непростое; и потому, чтобы не унизить и не возвеличить, титулующее слово пропустил сквозь зубы, чтобы вельможа не услышал и не прогневался, если в случае не к ладу будет сказано.
Пан, не снимая шапки, потягиваясь и зевая, как будто после сна, важным голосом спросил исправника: «Не чиновник ли вы нижнего земского суда?»
Исправник.  Капитан‑исправник здешнего уезда.
Пан.  Что это у вас за команда, и куда вы с нею следуете?
Исправник.  По предписанию начальства отрядился искать злодея Гаркушу.
Пан.  А‑а‑а! Сколько в команде вашей людей? Да вижу, и военные есть?
Исправник.  Точно так‑с. Сто семьдесят человек мужиков из ближних селений, да от военного начальства прислано ко мне пятнадцать человек при унтер‑офицере, для примера и порядка.
Пан.  Скажите, пожалуйста, разве Гаркушина шайка так значительна, что с таким многолюдством надобно преследовать его?
Исправник.  В каком числе шайка его, совершенно неизвестно. Иные говорят, что он имеет человек пятьдесят, а другие утверждают, что не более двадцати. Но он сам ужасно хитер! Сколько раз – это было в других уездах, а не у меня – совсем его окружат, захватят на месте, и только чтобы взять его, он тут подпустит какую хитрость, то переоденется, то произведет в стороне тревогу, развлечет внимание и уйдет из рук. Поверите ли, ваше… ство: до сих пор ни одного из шайки его – нигде не схватили. Их трудно настигнуть, а еще труднее схватить. Словно вода из рук уплывают, так пишут ко мне соседние исправники. Увидим, как‑то он станет от нас отделываться. (Последние слова исправник проговорил с насмешкою .)
Пан.  Признательно скажу вам, г. исправник, о Гаркуше я не имею никакого понятия. Что он, разбойник, душегубец, грабитель?
Исправник.  Сказать о нем этого нельзя. Не слышно, чтобы шайка его где убила кого. Главные его действия – наезжает внезапно к помещику; под предлогом, что деньги нажиты кем‑либо неправедно, он оберет их, вещи и все ценное; а потом слышно, наделил кого из бедных и недостаточных.
Пан.  Но… как слышно, наезжая на проезжающих, останавливает их?
Исправник.  Всего случается. Во всех почти уездах здешних наместничеств наделал столько тревоги, что иначе не смеет никто выезжать, как в препровождении значительного конвоя. Везде его преследуют, ловят; но как все без плана, без соображений, то и не удается никому схватить его. Посудите, как действуют мои товарищи, исправники других уездов: лишь заслышат, что в уезде их показался Гаркуша, они, собрав толпу крестьян, преследуют его по пятам, а он идет себе свободно вперед. Правда и то, что он неуловим и трудно заманить его; сегодня он здесь, завтра слухов нет никаких, нигде не проходил, никто не видал ничего, могущего дать подозрение. Вдруг узнают, что он в Конотопском уезде и проказничает свободно. Не знаю, долго ли удастся ему шалить. Дали мне знать, что он намерен побывать в моем уезде, и я взял свои меры.
Пан.  Как же вы поступите с таким хитрецом, который, не замечаем нигде, является везде, переряжается, ускользает?..
Исправник.  Хоть бы он чертом – извините – нарядился, я его везде узнаю. Описаны все приметы, по чем можно узнать его. У меня своя диспозиция. Я собрал людей поболе, вооружил их, чем мог, вытребовал военную команду и смело иду на него. Недалеко отсюда, верст десять, подметили мои собирающихся в лесу конников. Вот я и нагряну на них, окружу своими и по рукам их разберу. Самого же молодца Гаркушу непременно схвачу. Я его везде узнаю.
Пан.  Там ли он еще, где вы предполагаете? Быть может, пока вы собрались, он уже перекочевал?
Исправник.  Там; знаю наверное, что там. Куда бы ни обратился, где бы ни явился, я тотчас буду знать.
Пан.  Похвальна ваша деятельность и сметливость. Заранее поздравляю вас с успехом. Будучи в Чернигове, не премину сказать о вас губернатору. (Исправник благодарит за лестное внимание .) Но… позвольте сказать вам, г. исправник, о моем беспокойстве. По делам моим я еду, и здесь со мною все… понимаете вы меня, что должно разуметь под этим? К огорчению моему, я выехал в ваш уезд, когда в нем такой страшный гость. Согласитесь, что очень неприятно впасть в его руки и видеть все, решительно все свое состояние им отнятое. Мне воротиться невозможно, вперед ехать опасно. Ну что если Гаркуша с шайкою уже впереди меня, и я, где‑нибудь далеко от вас, попадусь ему в руки? В отвращение такой беды не можете ли вы меня снабдить хотя небольшим конвоем?
Исправник.  Весьма охотно, ваше… ство. Десять человек сейчас отделю. Извините, что пешие, конных при мне нет. Вы изволите тихо ехать, а они за вами будут следовать до первого села. Туда и далее по дороге дам приказание, чтобы вас двенадцать человек конвоировали до границы моего уезда. Далее не имею власти. Где вы изволите отдыхать? Я сам туда явлюсь и доставлю приказания.
Пан.  Я буду кормить лошадей вон близ того леска, что видно. И что же вам самим беспокоиться? пришлите.
Исправник.  Помилуйте, ваше… ство, я за счастье поставлю, что имел честь встретиться с вами и могу оказать вам хотя малую услугу. Люди дойдут до назначенного места, станут отдыхать, а я, написав, что нужно, прискачу к вам.
Очень усердно благодарил пан за внимание к нему исправника, а тот в восторге, что так легко приобрел себе милостивца, покровителя, заступника пред его превосходительством г. губернатором, отделив десять лучших мужиков с своим вооружением, приказал препровождать генерала и отправился за командою.
Берлин тронулся, и поезд нога за ногою, чтобы конвойные имели возможность следовать, подвигался вперед. Вершники, препровождавшие берлин, встали с коней и, смешавшись с конвойными, вступили в разговор, и скоро речь спала на Гаркушу. Люди едущего вельможи пересказывали все, что слышали по дороге о Гаркуше; как его совсем было окружили, но он своих товарищей превратил в волков и приказал разорвать на куски ловивших его. В другом месте вышли против Гаркуши три полка. Он махнул рукою – где взялись реки, и полки потонули до одного человека. Однажды вот его, казалось, и поймали; исправник сам связал и вел на веревке; вдруг и Гаркуша, и исправник стали воробьями и полетели себе. Гаркуша же нашелся после, как Гаркуша, а исправник где‑нибудь и поныне воробьем летает, и бедного, его не знает никто.
«Цур же этому Гаркуше и с его шайкою! – вскрикнули конвойные, выслушавши такие и подобные рассказы. – Дай бог благополучно довезти вашего пана, то мы тотчас и уйдем в домы, и уже нас исправник ни за что не вышлет на войну с Гаркушею. И, не видавши таких див, а только слушая про них, можно умереть; так страшно!»
Подвигаясь все далее и далее, берлин со всею свитою достиг леска, при коем пан рассудил отдохнуть и дождаться вечерней прохлады. В тени для пана разостлали богатые ковры и мягкие подушки, на коих он и лег роскошно. В стороне люди развели огонь и принялись стряпать из имевшейся у них провизии. Конвойные, не оставляя оружия, легли в куче, ожидая обещанной от пана порции.
Часа через два прискакал исправник и почтительно донес пану, что он нашел указанное ему место и что по всем приметам Гаркуша должен находиться там с шайкою. Он тесно окружил это место и поспешил просить у его… ства человек двух верховых в помощь к своим казакам, чтобы в случае, когда разбойник прорвется сквозь цепь, так догонять его. «При вас же останутся конвойные, и вам будет безопасно», – примолвил он, располагая на ковре писать что‑то.
«Bene, domine», – сказал пан и тут же приказал своим двум человекам приготовиться.
Между тем исправник, расположив все для писанья, вежливо спросил пана: «Приказание о препровождении вашем готово, оставлен только пробел для вписания титула и почтенного имени вашего. Как прикажете?»
Пан.  Что до титула? Довольно и одного имени. Впишите просто: «Гаркуша».
Исправник  (в недоумении ). Как это?..
Пан.  Так, просто; потому что я есмь именно Гаркуша. Как это, г. исправник, вы меня не узнали, имея верное описание примет моих? Гонором моим уверяю вас, что я Гаркуша, и в доказательство того распоряжусь с вами, как знаю.
«Гаркуша!.. Гаркуша!.. это Гаркуша!.. пропали мы!..» – так вскрикнули конвойные, слышав слова Гаркуши, и, побросав свое все оружие, каждый побежал куда зря, крича во все горло: «Ой лихо!.. ой лишечко! Гаркуша, Гаркуша!..»
Гаркуша (с улыбкою ). Видите, г. исправник, что сделалось? И вы с этим народом хотели схватить меня с детьми моими? Напрасен труд. Теперь я должен распоряжаться по своей воле. (К одному из своих. ) Довбня! Садись на повозку пана исправника и ступай к той команде, что пошла нас брать, и объяви им приказание пана исправника, чтобы каждый шел домой, а военные к своему начальству, потому‑де, что Гаркуши в указанном месте нет уже, а где он находится, про то знает сам господин капитан‑исправник.
Исправник  (едва пришедший в себя ). Но как же?.. мне лошади очень нужны… Я должен поспешить…
Гаркуша.  Ох, за кого же вы меня почитаете? Как вы думаете, что Гаркуша не знает политики? Вы мне сделали отличную честь, с таким решпектом относились ко мне, называли меня что‑то вроде превосходительного и даже сиятельного, для препровождения моего отрядили конвой и предписали во всем уезде охранять меня. Другие господа исправники не были так предусмотрительны; не правда ли? И за все это мне вас отпустить ни с чем? Напротив. Теперь прошу покорно разделить со мною дорожную хлеб‑соль, а там увидим. Подавайте, дети, что есть у нас.

Подали обед, довольно порядочный для дорожного. Достали из берлина бутылку рейнского. Но сколько гостеприимный хозяин ни упрашивал гостя покушать того, другого, выпить вина, исправник отказывался от всего, сидел как на иголках, не мог сообразить, как он с такою многочисленною партиею не только не схватил Гаркуши, но еще очутился у него в плену и не может придумать, что ожидает его впоследствии.
Со всею ласкою и приветливостью Гаркуша начинал говорить с ним о разных предметах, вводил его в разговор, но все было напрасно; исправник мог иногда проговорить несколько слов, и то невпопад.
Воротился Довбня с уведомлением, что он отыскал команду, из коей большая часть уже разбежалась до его приезда, остальных он именем исправника отпустил, как приказано.

Гаркуша.  Сполать, сын. Теперь попроси исправника сесть с тобою на его повозку и отвези в пасеку к Кузьме. Кучер не знает дороги; посадить на место его нашего Левка. Кузьме скажи, чтоб угощал пана исправника ровно семь дней, не давал бы скучать ему и заставлял ловить рои. По прошествии же семи дней по порядку вывез бы его, куда следует. Не скучайте там, г. исправник, место отменно приятное. Лес и небо делают вид единственный. Общество ваше будут составлять пчелы; от них много полезному можно научиться. Впрочем, не тревожьтесь: вам не будет ни малейшей неприятности. В сказанный срок вас выпустят, и вы тогда похвалитесь успехом распоряжений своих против Гаркуши. Видите ли, как ничтожны все ваши против меня расчеты? Там, где вы полагали, что я нахожусь с моими, там я был точно; но там же и узнал о всех ваших секретных предприятиях и поспешил встретить и угостить вас. Да послужит вам это уроком, что с Гаркушею надобно умеючи обходиться. Sapienti sat. Прощайте… но я с вами не вовсе расстаюсь. Вы мне понравились; я надеюсь найти в вас человека, какого давно ищу. Может, вы сведете меня с господином губернатором. О, как я жажду того! В путь!
Немедленно все бросились убирать, укладывать и изготовлять берлин в дорогу, а Довбня, приняв исправника в телегу, пустился с ним в сторону от дороги…
Во всем уезде отыскивали исправника целую неделю и, к немалому всех удивлению, нигде не могли его отыскать, ни дома, ни по службе где. По прошествии недели он прибыл к должности, но где все это время был, не открывал никому, из чего многие заключили, что ему от начальства дано было секретное поручение.
Со всем старанием он разыскивал около какого‑то буерака; рассказывал очень верно, что там есть, но не находил, и слышавшие от него не могли никак указать его. «Расскажите нам хотя, что окружает его?» – спрашивали его.
«Мог ли я что заметить, когда меня и привезли и вывезли с завязанными глазами?» – так проговорился он однажды, придя в досаду от неудачи открыть интересующее его место.
Постоялый двор на дороге к Киеву. Гаркуша в виде простого торговца, взъехавши туда, остановился кормить лошадей. Три человека, с ним приехавшие, занимаются своими делами у кибитки, сам же он в общей комнате пишет перевод из одной латинской книги. Чрез несколько времени въезжает туда же на простой тележке в одну лошадь пожилой человек с сыном лет двадцати. По наружному виду и экипажу видно было, что они недостаточны. Хозяин, как водится, не встретил их и не заботился спрашивать, что нужно им.
Свободно вошли они в комнату, где занимался Гаркуша, и, расположась в ней, осматривали один другого, а далее, как водится у съехавшихся, пошли расспросы.
Гаркуша свободно рассказывал, что он по торговым делам своим едет в Киев, уже, конечно, не сказавши настоящего имени своего; а пожилой человек, в свою очередь, объяснил, что он из дворянского сословия, имеет самый мизерный хуторок, который едва может пропитывать его с женою, тремя дочерьми и сыном. Что он очень хотел бы, чтобы сын его вступил в службу, преимущественно в военную, как следует дворянину; но сын не хочет слышать и говорит, что без наук офицер тягость для службы и не полезен себе. «На сей конец, – продолжал рассказывать дворянин, – я, снисходя желанию моего Петра, отдавал его в Переяславскую семинарию, где имел отличных благодетелей, и помощию их сын мой, без малейших издержек моих, прошел все семинарское учение. Казалось бы, и довольно. Довлело бы пользоваться плодами ученья, вступить в службу и исполнить долг свой отечеству, пока здоровье и молодость позволяют; но что же? Петр мой одно твердит, что надобно каждому науку пройти всю, иначе нельзя извлечь никакой пользы. Чего бы ему, кажется, желать? Пример перед глазами. Я обучался в семинарии, и довольно для меня. Проживаю век мой хотя и в недостатке, но покойно; а в это время, пока он располагает заниматься высшими науками, успел бы что‑нибудь выслужить и облегчить издержки мои. Не слушая моих убеждений, все отвергнул и пристал ко мне отвезти его в Киев. Как‑нибудь доеду и ворочусь; но как мне его устроить там, не приложу ума. Все представлял сыну; он твердит одно: „Дайте мне средство питать душу, а о теле не думайте, равно как и я не забочусь. Не найду благодетеля, который бы из милости содержал меня, буду жить подаянием, но любезных наук, не постигши их совершенно, не оставлю“. Все это он твердит, и заставил меня везти себя в Киев; там пущу его в Академию, и как знает, так пусть и пробывается».
Гаркуша (встает и с почтением подходит к молодому человеку ). Приветствую тебя, юноша, одаренный истинными сокровищами души. (Обнимает его .) Не унывай, шествуй вперед. Науки не оставят возлюбившего их и сами позаботятся о участи твоей теперь и в будущее время на всю жизнь твою.
Сказавши такое приветствие на латинском языке и расцеловав молодого человека, он посадил его подле себя и начал говорить диссертацию, как науки полезны человеку во всех обстоятельствах жизни его. Подтверждал примерами из разных случаев, ссылался на известных авторов, приводил из них целые цитаты и был необыкновенно одушевлен. Казалось, наслаждался давно желанным удовольствием говорить на любимом языке и о предмете, постигнутом им в совершенстве.
Молодой человек ясно понимал все, делал иногда, также на латинском языке, возражения, просил изъяснить подробнее и наконец, восхищенный рассказчиком, воскликнул: «Вы, домине, не то, чем называете себя!»
Гаркуша (остановясь, подумал, прискорбно вздохнул ). Что же делать, когда меня не понимают, не дают мне средства уверить о благородной цели моей! (Поведя рукой по лицу, как будто желая удалить неприятные рассуждения. ) Да, я не то, чем я в душе моей!.. Скажу вам коротко, я учился со всем жаром. В Академии, где вы будете, имя мое известно… обстоятельства заставили меня быть, чем меня видите теперь… Но довольно об этом. Не угодно ли вам почтить меня разделить со мною трапезу? Для вас, как я примечаю, хозяин не скоро позаботится, а у меня уже готово. Прошу не отказать.
В продолжение обеда разговор был о разных предметах, и как необходимо было в то время, то и начали говорить о Гаркуше, показывавшимся с своею шайкою неожиданно в разных местах и уже пробирающимся к Киеву, и что уже дорога в этот город делается небезопасною. «Это заставляет меня, – сказал помещик, – заблаговременно до вечера останавливаться на ночлег, чтобы не впасть в руки разбойника».
Гаркуша.  Какого это разбойника? Позвольте спросить вас, государь мой.
Помещик.  Разбойника Гаркуши.
Гаркуша.  Расскажите мне, где сделал Гаркуша разбой и пролил хотя каплю человеческой крови?
Помещик.  Как? Этот изверг? Весь край наш в страшной тревоге, все дрожит при одном имени его. Только и слышно о грабежах, убийствах, им сделанных. Имея многочисленную шайку, он доселе счастливо отделывается от преследований правительства. Но придет его час. Слышно, что располагают проклясть его публично в церкви, надеясь, что тогда некоторые из шайки оставят его.
Гаркуша (содрогнувшись при последних словах помещика ). Проклясть! выслушайте меня со вниманием, государь мой!.. Кричат все: «Гаркуша разбойник, убийца!» И никто не скажет, никто не знает, чтобы не только сам Гаркуша, но кто‑либо из товарищей его убил кого. Гаркуша человек с душою и сердцем, каким желательно было бы, чтобы многие одарены были. Людей любит горячо, как следует братий. В каждом человеке, не разбирая звания, состояния, вероисповедания даже, он видит ближнего, и, чтобы устроить благо его, он жизнью готов пожертвовать. Знает людей, видит все несправедливости их, как они утесняют слабого, невинного, как рука сильного подавляет все во вновь благодетельным правительством учрежденных для общего блага судах; правосудие не может водвориться; корысть попирает законы, приличия; одним словом, Гаркуша увидел, что зло сильно владычествует между людьми, что из блаженной жизни, данной в удел каждому, враги добра, не страшась преследования закона, превратили ее в мучительное истязание и, услаждаясь стенаниями ближних, забыли мыслить о возмездии, – и вот Гаркуша, одушевленный на истребление зла, изшел на дело. Он не убивает, но, узнав о лихоимстве судей, корыстолюбии их, несправедливом управлении, является, выставляет пред ними пороки, злоупотребления, неправды их, стремится еще навести их на истинный путь убеждениями, увещаниями, угрозами – и воздать не кающимся по делам их. Говорят, Гаркуша – грабитель. Вот с какою целью отнимает он у иного достояние. Услышав о скупце, собравшем или, правильнее сказать, содравшем, из чего только мог, великое богатство и не обращающем его на общую пользу; проведав о зловредном ростовщике, пользующемся слабостью ближнего и разорившем его непомерными процентами и лихвенными начетами, Гаркуша является у таких, отбирает неправедно ими нажитое, берет к себе, но не для себя. Объезжая сам и имея великое число во всем здешнем крае верных людей, узнает бедные семейства, худо устроивших дела свои, небольших помещиков и других, впавших в несчастное положение, он снабжает их из денег, отнятых у тех, которые не умели из них сделать общеполезного употребления, наставляет, как устроить дела свои, – и слышит от них благодарность, сам имеет душевное наслаждение, видя их прежде бедных цветущих состоянием. И за это Гаркушу проклинать, преследовать, уготовлять заранее казнь, как возмутителю общего спокойствия? А сколько Гаркуша истребил, переловил шаек гайдамак, настоящих харцызов, набежавших сюда из вольницы запорожской и разбойничавших во всем крае, и разглашавших, что они из шайки Гаркуши? Нет, он, не любя и малейшей неправды, не потерпел такого зла и отбил у настоящих разбойников охоту набегать сюда на промыслы; одним словом, Гаркуша иско реняет зло, преследует пороки людей.
Молодой человек (слушавший его с большим вниманием ). А кто дал ему право судить деяния других? Кто уполномочил его действовать?
Гаркуша (посмотрев на него с удивлением ). Ум, душа и сердце.
Молодой человек.  Неужели он одарен необыкновенно проницательным умом, сердцем и душою, более других сострадающих бедствиям ближних? Если он сам в себе сие ощущает, то он гордец, а гордость заглушает в нас все добрые качества. (Гаркуша хотел говорить, но остановился; молодой человек продолжает: ) Гаркуша заслуживал бы извинение в неустроенном обществе. Но в благоучрежденном государстве, где для каждого сословия есть свой суд, свое правление, для каждого рода и вида преступлений положена законом и справедливая мера наказаний; в государстве, где учреждена особая власть, пекущаяся о[б] общем благе и спокойствии каждого, где все части разнородно и независимо одна от другой действуют с желанием обеспечить спокойствие каждого и сохранить всеобщую целость, и когда все эти звенья составляют одну крепкую, неразрывную цепь, поддерживающую все и ведущую к одной цели, в таком порядке управления Гаркуша есть злодей, возмутитель общего спокойствия, требующий всеобщего преследования и искоренения зловредных действий его.
Гаркуша (с изумлением ). Как?.. Что ты говоришь, юноша?
Молодой человек (с жаром ). Я говорю, что Гаркуша есть государственный злодей, заслуживающий примерное наказание. (Смотря на него значительно .) Горе тому, кто не поймет и не возвратится! Самоуправство нетерпимо нигде, и оно разрушает все меры правительства, для блага нашего устраиваемые. Сегодня действует Гаркуша; по его разумению судьи несправедливы, начальствующие невнимательны, помещики нерасчетливы, соседы неужиточны, в семействах он предполагает неустройство и, поборая правде, гонит и карает виновных в его мнении. Назавтра я, принимая вещи уже по собственному понятию, начну преследовать то, что устроил Гаркуша, и буду требовать от людей действий по моим понятиям. Далее является третий, ниспровергающий все, нами введенное; за ним четвертый; далее каждый из могущих действовать пожелает, чтобы все шло по его хотению, примется также наклонять, к тому силою, подобно Гаркуше; угрозами и наказаниями все станут требовать исполнения воли своей. Что выйдет из того? Всеобщая путаница, хаос, разрушение всякого порядка, уничтожение власти правительства. (Гаркуша силился что‑то сказать; молодой человек выжидал, но, видя, что Гаркуша не находил слов, продолжал говорить :) Решительно я не признаю в Гаркуше ума, а почитаю его возгордившимся ложными понятиями своими и, при непозволительных средствах, дерзнувшим поступать самовольно. Он гордится, что не убил никого? Но из слов ваших видно, что он не доверяет правительству, следственно, он враг его и потому всех вообще. Одна гордость Гаркуши утвердила в нем мысль, что он понимает вещи яснее других, видит предметы с настоящей точки и имеет право искоренять зло. Допустив каждого действовать свободно, к чему будут распоряжения властей, так чинно, стройно и, не забудьте, человеколюбиво последующих? Узнают о преступлении, исследуют все действия, все причины, побудившие к тому; обсуживают, полагают меру наказания, взносят на рассмотрение высшего суда; кроме того, не отнято у подсудимого, даже у явно виновного, представлять все, что может послужить если не к оправданию, то хотя к облегчению участи его. Мало того: он может жаловаться на несправедливое решение. Не истинно ли семейственное рассмотрение, отеческая попечительность о впавшем в вину? А как действует Гаркуша? Избрав людей из отверженных обществом, уполномочивает их разыскивать все неправды по их понятию, принимая за истину клеветы, что кто‑нибудь живет, действует, даже мыслит не так, как бы желалось ему; он наезжает со всею видимостью как истый разбойник, одолевает всех внезапностью; не разобрав, не исследовав в точности сказанного ему, приступает к непозволенным действиям; усиливает наказание существенно, отнимает достояние, отдает его другим также по произволу. Но допустим, что Гаркуша прав в своих заключениях: зло действует сильно и требует искоренения; так. Кто дал ему на это право? Кто уполномочил его действовать? Если он одарен необыкновенною прозорливостью и имеет дар видеть там зло, где все полагают добро, он мог бы приезжать явно, не скрываясь, не принимая никаких личин, говорить с замеченным им в чем – а он имеет дар слова, – с кротостью убедил бы его исправиться, оставить неприличные деяния, поступать по долгу своему, и, наконец, угрожая, что известит о нем начальстве и будет просить обуздать его. Послушал бы его виновный, исправился? Какое наслаждение Гаркуше, какая слава о нем! Появление где‑либо Гаркуши услаждало бы добрых, а злых заставляло бы осматриваться. Не послушал бы кто его? Какая ему нужда? Есть люди, призванные оберегать всеобщее спокойствие; они властью закона обуздают его, и тогда – поверьте или, лучше, разберите сами, и вы согласитесь со мною – Гаркуша был бы везде превозносим, свидание с ним доставляло бы истинное наслаждение, а не как теперь, что одно имя его произносится с ужасом, везде преследуют его и, наконец, готовы во храме Божием призвать на него месть праведного судии небесного за все то зло, которое он, один почитая добром, разливает во всем здешнем крае.
Гаркуша (в большом смущении ). Зло, говоришь ты?
Молодой человек (с таким же жаром ). Говорю и утверждаю, что Гаркуша рассеивает у нас величайшее зло, и потому он изверг, злодей. Все мы, благоденствующие под кровом мудрого правительства, ревностно должны ополчиться против врага, нарушающего общее спокойствие, отнимающего у правительства драгоценное время, нужное для распоряжений к общему благу. Разбойничай, грабь Гаркуша, он меньше причинил бы в обществе зла; но настоящие действия его превышают всякое злодеяние, убивают нравственность людей, поселяют в них мысли о слабости сил правительства и бездействии законного порядка, а в подобно дерзких, буйных умах могут поселить мысль, что и каждый может действовать так же свободно. Тогда‑то может возникнуть всеобщее бедствие, о котором сказал я. И потому‑то следует Гаркушу гнать, истребить, проклясть его!..
Так говорил молодой человек с большим жаром, опровергая возражения, кои Гаркуша иногда делал ему, а большею частью не слушая его, а продолжая высказывать, что было у него на душе. В конце рассуждений молодого человека Гаркуша был неравнодушен; встал, ходил, погрузясь в размышления; потом сказал мрачно: «Ori juvenis praesidet veritas!» (Истина говорит устами юноши.)
Молодой человек продолжал еще говорить в таком же тоне, Гаркуша, казалось, уже не слушая его, был занят своими мыслями, но часто повторял: «Истина говорит устами юноши». Потом вдруг приказал людям своим готовиться к отъезду, и вскоре кибитка подана была ему. Гаркуша, собравшись в дорогу, помолился Богу и, обратясь к отцу молодого человека, сказал: «Я полюбил сына вашего. В нем много доброго. Жаль, что нужда и недостаток будут стеснять его дарования. Его нужно поддержать. Вот триста рублей; на них он может иметь квартиру, стол и быть одет прилично. Это будет он получать ежегодно. Не стесняясь ничем, пусть идет далее к утешению вашему».
Отец стоял в нерешимости и не брал денег.
Молодой человек.  Благодарите, батюшка, за усердие, но не принимайте.
Гаркуша (с удивлением ). А почему бы это?
Молодой человек.  Это деньги не ваши. Они вами отняты. Слезы, а может быть, и кровь, пролитые при похищении их, вопиют о мщении.
Гаркуша (с жаром ). Как?.. Что ты это говоришь, юноша?
Молодой человек.  Вы Гаркуша; я вас узнал по всему и не могу принять от вас никакого одолжения. Я изъяснился уже, как я разумею о вас; но если бы вы уму вашему, душе и сердцу дали направление другое, благородное, законом одобряемое, я бы сам вас отыскал, из отдаленного места пришел бы к вам пешком поклониться вам. Теперь же вы не что другое, как я описал вас. Спросите не ума своего, а рассудка, и он вам подтвердит слова мои. А если дадите волю совести говорить все, что она знает, так вы от нее услышите еще более, нежели я сказал вам.
Гаркуша затрясся, скомкал в руках деньги, швырнул их оземь и бросился стремительно из комнаты. Сидя в кибитке своей, погруженный в размышления, он иногда проговаривал: «Истина говорила устами юноши!.. Не тот путь я избрал!.. Проклятие мне?.. О, если бы не поздно!..»

Густой лес, удаленный на большое пространство от всякого селения и дороги. В нем расположился Гаркуша и вся шайка его. Из всех мест, где только находились посланные им для разведываний, о чем ему нужно было знать, все, имевшие какие‑либо поручения, все призваны, собраны. Несколько дней кочуют на одном месте, не получают никаких приказаний, ни слова не слышат от Гаркуши, всегда удаляющегося от всех, ходящего по лесу в глубокой задумчивости. Вдруг спросил он к себе Довбню, первого исполнителя всех его приказаний и поверенного во всех замыслах и предприятиях Гаркуши, преданного ему неограниченно, готового пожертвовать всем, лишь бы исполнить волю повелителя своего, сделать угодное ему. Довбня, несколько дней не слышавший от Гаркуши ни одного слова и томившийся от необыкновенного положения его, поспешил явиться к нему.
Гаркуша.  Полагающийся на разум свой заблуждается. Я жестоко ошибся, и тем прискорбнее, что умом своим введен в эти ошибки. Что науки, что ум наш без истинного света рассудка! Гордость, самонадеяние… оттого и все зло. Горько сердцу моему! Много пало на него, но не могу и не имею времени высказать всего. Надобно спешно действовать. Я собрал сюда всех детей, приказал свезти, что приобретено нами. Деньгами одели всех и отпусти с миром, кто куда желает. Тяжко мне с ними прощаться; благословляю их и… не забуду их усердия. Впрочем, когда прослышат о действиях моих где, могут отыскать меня. У меня им всегда и везде дело будет. Не оставлю их никогда. Уплати всем семействам, получающим от нас пособия, за год вперед и, смотря кому по нужде, и более; остается на твое распоряжение. Прочее же все наше имущество, уложив в чумацкие фуры, насыпать солью. Ты, жидок, Товпыга, Липник и Стягайло в виде чумаков везите эту соль в Киев. Я встречу вас там. Там скажу о намерении своем, которое теперь обдумываю. Распорядись сам, чтобы ко мне ничто не доходило. Я зайду от вас далеко, пока придумаю что. Завтра в эту пору чтобы никого уже здесь не было. При мне остается Лавренко и хлопчик Горобец; довольно для меня. Иди.
Довбня.  Твоя воля, батьку; как приказал, все будет исполнено. Только позволь мне избавиться от жидка и отпустить его с прочими. Дай на место его другого.
Гаркуша.  Странное дело, почему из вас никто не любит его, когда я вижу в нем много усердия, расторопности и готовности в самой малости служить мне и исполнить волю мою?
Довбня.  Все так, батьку, но он – сказано – жид. Чисты ли его усердие и верность? Зачем же по временам отлучается от нас на несколько дней?
Гаркуша.  Известно, жид. У него суббота и другие праздники. Надобно их провести с своими.
Довбня.  В других же местах бывает, так ему и суббота нипочем, наряду с нами гуляет.
Гаркуша.  Я за него порукою. Я оставил бы его и при себе, но все лучше, как в небольшом вашем числе будут все расторопные и верные. Всякий случай может вам встретиться, а жид на выдумки и увертки хитр. Не забудь, что в руках ваших будет все, собранное нами и так необходимое для будущих планов моих. При мне остается только незначительная сумма на всякий непредвидимый случай, потому вам в дороге надобно быть крепко осторожными. Надеюсь, что не забудешь уложить в фуры ружья и прочее необходимое на случай крайности. Иди, собирайся; в Киеве только увидимся.
Довбня, поцеловав руку своего начальника, пошел распоряжаться по его велению, а Гаркуша быстро удалялся в лес… но потом тихо пробрался к табору и из‑за кустов смотрел на действия Довбни. Всякий из шайки, получив от него деньги, посылал заочно Гаркуше благодарения и, съев горсть земли, клялся отыскать «милостивого батька» и служить ему с прежним усердием.
Из‑за кустов смотрел на все это Гаркуша и рыдал горько.
Пять дней прошли после отправления Довбни с фурами. В продолжение этого времени Гаркуша все был мрачен и ходил по лесу. Изредка подходил к тому месту, где кочевала его шайка; останавливался там, думал, тосковал, утирал глаза от слез и опять скрывался в чащу леса.
На шестой день пришел к оставшейся при нем малочисленной прислуге. Один из отпущенных ни за что не хотел оставить Гаркушу, и сколько тот ни отсылал его, сердился на него, грозил даже ему, но он упадет перед ним и просит: «Убей меня, батьку, а волею не пойду!» И так против воли Гаркуши он остался при нем.
Гаркуша, пообедав приготовленного ему Горобцом, сидел задумавшись, как вдруг из‑за кустов въехал на добром, но измученном коне Товпыга с подвязанною рукою и перевязанною головой.
– Все пропало, батьку! – вскричал Товпыга, проворно вставая с коня.
Гаркуша.  Как?.. Что хочешь сказать?
Товпыга.  Ничего хорошего, а много худого. Вышли мы из лесу благополучно, взошли на дорогу, скоро сошлись с другими чумаками, к утешению нашему также «идущими с солью». Долго ли нам, тобою воспитанным, сойдясь с ними, подружиться? «Скинувшись по слову, стали приятели», свои фуры разместили между их фурами, «палим люльки», песни поем и идем весело от места до места. Дорога лежит нам на тот город, где ты, батьку, проучил городничиху; мы и ничего. Посоветовавшись с Довбнею и своим ничего не сказавши, объявили чумакам, что нам надобно завернуть в сторону верст пятнадцать от города. Почему же мы не пошли через город? Уж ли бы не стало у нас сметливости? Не могли бы мы обмануть городничихи? Эге! Оно так, да не так. Городничиху обманули жиды и между дровами провезли знатные товары. Городничиха взяла с них за провоз дров, и как узнала, что товары прошли мимо ее рук, то, прибивши мужа с сердцов, приказала все, везомое через город, объявлять ей, и сама все осматривает. Вот мы и побоялись попасться ей в руки. Хорошо сделали, да вышло нехорошо. Отстали от чумаков и расположились в поле ночевать, от города верстах в трех. После первого сна Довбня будит меня и говорит: «Беда! Жидка нашего нет с нами, чуть ли не с вечера ушел!» Нечего делать, видимо, измена. Как только можно скорее вооружась, запрягли фуры и поспешили отъехать от того места, где ночевали, и начали запутывать путь свой. Ничто не помогло. На заре набежали верховые. Первое дело – Довбню убили… Что мы могли против такой силы? Нас окружили… Ссадил и я несколько человек; вижу, что я уже почти один, схватил свободного коня и к тебе, батьку!..
Гаркуша (закрыв лицо руками, рыдает горько ). Довбня, Довбня!.. Оставил ты меня сиротою!.. Первая кровь за меня и чрез меня!..
Товпыга.  Фуры наши тут же поворотили в город, и при них поехала городничиха на своей таратайке, а с нею и предатель жид, как видно, известивший ее и наведший на наш ночлег. Получила добра немало!.. Батьку! Все наше пропало. Собери детей, разорим город, возьмем свое и потешимся над городничихою.
Гаркуша (рыдая ). Все прах!.. Вдвое, вдесятеро дал бы столько, лишь бы Довбня был со мною!..
Горесть Гаркуши была невыразима. Совершенно потерянный, он не внимал ничему… Сколько Товпыга ни спрашивал у него, что он предпримет теперь, сколько ни представлял, что нужно действовать и взять предосторожность на будущее время, Гаркуша все говорил одно, что он в эти часы не может придумать ничего, подумает, обдумает… и, упав на землю, опять плачет, вспоминая о Довбне. «Я, я один виноват за него! – говорил Гаркуша. – Я, избрав ложный путь, увлек и его в погибель! О, если бы он был со мною! Действуя по новому плану, я стер бы с себя пятно… и Довбня был бы понят!..»
Не сделав никаких распоряжений, остались ночевать на том же месте.
– Что вы, дети? Откуда взялись? – спрашивал Гаркуша бежавших к нему с разных сторон отпущенных им прежде товарищей.
– Беда, батьку! – кричали они в большом волнении, бросаясь к нему, целуя полы платья его и все крича: – Беда! где наши все, где оружие? Подавайте нам его!..
Едва одного из них мог остановить Гаркуша, чтоб расспросить, что случилось. «Нам изменил жидок, – говорил он. – По известным ему приметам он ведет к нам большое число вооруженных солдат… Мы тебя, батьку, не оставляли, мы не выходили из леса, стерегли тебя… куда бы ты ни пошел – и мы бы за тобою. Теперь помрем за тебя… где наше оружие?.. Мы дадим себя знать…»
Оружие было сложено в чаще леса… Второпях едва вспомнили место; отыскали, поспешно вооружались, торопливо заряжали ружья; шайка Гаркушина никогда не действовала вооруженно, а потому и обращаться с ружьями и саблями не всякой в ней умел. С пришедшими всего составилось не более тридцати человек.
Товпыга со слезами умолял Гаркушу скрыться в густоту леса: «Мы все поляжем, – говорил он, – а тебя, батьку, не выдадим».
Гаркуша.  За последнего из вас жизнию пожертвую. Моя жизнь ничего. Скорее, скорее. Не ожидайте нападения, идите против них. Утешьте меня: повалите жида… отмстите за Довбню!..
Гаркуша был окружен совершенно военною командою. Не привыкших к битве, но все‑таки нападающих, почти шутя отбивали; по необходимости убито несколько, прочие все взяты…
В городе суматоха. Мужчины, женщины с детьми бегут, даже немощные старики, едва передвигая ноги, все идут к одному месту.
Женщина  (подошла к соседке) . А что тут будет такое? Не будут ли кого штрафовать?
Соседка.  Нет, то будет после, а теперь только этою улицею повезут лютого харцыза Гаркушу.
Женщина.  Разве уже схватили его?
Соседка.  Живого схватили. Да еще как? Из самой Москвы проявился один полковой офицер да пошел против него с солдатами; вот и сошлись, начали биться… бились, бились, бились, бились; то‑то уже бились!.. Как видит Гаркуша, что не сила, превратился в ястреба и полетел… а офицер себе – молодой, да великую силу знает! – превратился в орла и сбил его назад. Гаркуша стал собакою, а офицер волком, и загрызлись между собою. Гаркуша видит, что плохо ему, стал мышью, вот чтоб ловче уйти в лесу, а офицер себе стал кошкою, за ним, за ним… и поймал его. Это было в виду всех солдат. Кум Демьян все это мне рассказывал.
Женщина.  Когда б хорошенько стерегли его! а то чтоб не стал невидимкою, как он часто делал.
Соседка.  Не в такие руки попал. Видишь ли, вон везут его, закованного и по рукам, и по ногам; за шею к колодке прикован и еще привязан к телеге…
Когда заковывали Гаркушу и Товпыгу особо, то Гаркуша сказал: «Как ни жалка смерть моего Довбни, но завидую ему! Он избежал посмеяния от злой городничихи. А мне эта участь предстоит!» – и, скрежеща зубами, тряс цепями в ярости.
По снятии допросов Гаркуша заключен был в тюрьму, и караул приставлен уже не из обывателей, а из военной команды, поймавшей его.
Городничий с военным офицером и другими членами, устроивши все, пришли в дом. Городничиха долго не выходила из комнаты, где была запершись с кем‑то. Наконец вышла, а бывший у нее прокрадывался под окнами.
Выходя к гостям, городничиха говорила сама с собою: «Мало и запросил, бестианский сын! Половину! Я тебе дам половину! Счастье мое, что попался мне в руки». Вошедши же напала на мужа с криком:
– Чего вы смотрите? Вон крадется тот жид, что содержался за делание фальшивых ассигнаций и ушел от нас. Неужели его не схватите?
– Где он, где? – закричал городничий и прочие, бросаясь к окну.
– Он, он, точно он! Ловите его, ловите!
И не ожидавший ничего худого, а еще надеявшийся на получение чего‑либо, жид тут же был пойман…
– Смотрите, не участвовал ли он с Гаркушею? Не вместе ли с ним разбойничал? Не сводите их вместе, а издали покажите Гаркуше, что он скажет?
Жида закованного и, по приказанию городничихи, с завязанным ртом подвели к окну тюрьмы, где содержался Гаркуша.
– Гаркуша! Знаешь ли ты этого жида? – спросили его.
Гаркуша выглянул, изменился в лице, цепи на нем страшно загремели, и он заревел:
– Иуда!.. предатель!.. Довбня…
Жида поспешили увести и, написав к прежнему его обвинению в делании ассигнаций, что он ушел из тюрьмы и пристал к Гаркуше, не замедлили осудить к должному наказанию.
При поимке Гаркуши и шайки его найдена у каждого из них значительная сумма, а у Гаркуши были еще жемчуг и другие ценные вещи. Все это описали и, обратив внимание на явку городничихи, поданную после первого посещения Гаркуши о забранных у нее вещах, по мере показанных цен вещам, уплатили ей все сполна. Об отнятых же возах с солью и прочей принадлежностью умолчано и по бумагам о том нигде не значилось.
Вскоре после того, когда известилось начальство о управлении городничего и наряжено было следствие, он умер скоропостижно.

Когда объявили Гаркуше решительный о нем судебный приговор, он, поклонясь присутствующим, сказал: «Справедливо. При всем учении моем я ложно понял вещи, а пред законом и в том уже преступник, что принялся действовать самовластно. Участь мою еще прежде вас истина изрекла устами юноши».

Примечания Л. Г. Фризмана

«Солдатский портрет» 

Впервые напечатана на украинском языке в альманахе «Утренняя звезда», (кн. 2, Харьков, 1833, с. 9–43) с подписью «Грыцько Основьяненко» и подзаголовком «Побрехенька». Существенно доработанный вариант – в МП‑1, с. 1–60. Первая редакция перепечатана в «Зібранні творів у семи томах» (т. 3, с. 417–429). Автограф неизвестен, как и точное время создания повести. Поскольку написанная в качестве предисловия к ней «Супліка до пана іздателя» датирована 5 июля 1833 года, следует думать, что сама вещь была создана несколько раньше. Цензурное разрешение М. Каченовского дано 1 декабря 1833 года.
На русском языке опубликована впервые в переводе В. И. Даля под его псевдонимом «В. Луганский» в журнале «Современник» (1837, т. VII, с. 108–138).
Как известно, хотя Квитка писал, что его повесть «прекрасно передана» Далем, у него была и неудовлетворенность некоторыми его «выражениями», что побудило писателя перевести ее самому и опубликовать в третьем томе альманаха «Сказка за сказкой» (СПб., 1842, с. 5–32) собственный перевод «Солдатского портрета». Этот перевод и воспроизведен в данном издании.

«Маруся» 

Впервые – МП‑1 (с. 63–314), с посвящением Анне Григорьевне Квитке. Небольшой отрывок из повести был под названием «Украинское утро» напечатан в альманахе «Утренняя звезда» (кн. 2, Харьков, 1833, с. 44–48). Автограф неизвестен. Неизвестно также точное время создания произведения. Цензурное разрешение М. Каченовского датировано 4 октября 1833 года. Первая публикация в автопереводе на русский язык с криптонимом «В. Н. С.» – «Современник» (1838, т. ХІІ, с. 1–148 третьей пагинации).

«Праздник мертвецов» 

Впервые – МП‑1 (с. 315–380). В русском автопереводе – «Современник» (т. 13, с. 127–161) с криптонимом В. Н. С. и посвящением: «Казаку Владимиру Луганскому».

«Делай добро, и тебе будет добро» 

Впервые – МП‑2 (с. 3–106). Цензурное разрешение М. Каченовского – 11 ноября 1834 года. Автограф неизвестен. Автоперевод с криптонимом «В. Н. С.» – «Современник» (1836, кн. 2, с. 3–106).

«Конотопская ведьма» 

Впервые – МП‑2, в автопереводе на русский язык с криптонимом «В. Н. С.» – «Современник» (1839, т. XIV, кн. 2, с. 1–60) с посвящением Михаилу Яковлевичу Бедряге. Сведений об этом лице найти не удалось.

«Вот тебе и клад» 

Впервые – МП‑2 (с. 348–441). В русском переводе – «Литературная газета» (1840, № 1, 2). В письме от 8 февраля 1839 года Квитка обещал Плетневу прислать ему автоперевод этой повести для публикации в «Современнике». Но после критического отзыва Н. А. Полевого на «Праздник мертвецов» он изменил свое намерение и отдал ее А. А. Краевскому для помещения в «Литературных прибавлениях к „Русскому инвалиду“». Как она попала в «Литературную газету», нам неизвестно.

«Божии дети» 

Впервые – «Утренняя заря», год 11 (СПб., 1840, с. 1–99). Украинский текст с заглавием «Божі діти» – впервые в изд.: Григорий Федорович Квитка . Сочинения (т. ІІ, Харків, 1887, с. 197–236). Автограф на украинском языке – в ОР.

«Вот любовь!» 

Впервые в автопереводе – «Современник» (1839, т. XVI, кн. 4, с. 1–115). Украинский текст с заглавием «Щира любов» опубликован в изд.: Григорий Федорович Квитка . Сочинения (т. II, Харків, 1887, с. 139–304). Автограф – в ОР. Первоначально повесть была написана по‑украински и предназначалась для третьей книжки «Малороссийских повестей». 8 февраля 1839 года Квитка писал Плетневу: «…„Щирая любовь“ поступила в цензуру к П. А. Корсакову. Но явится ли она у меня особняком – еще не знаю» (Письма, с. 140). Цензурное разрешение было дано 14 февраля 1839 года. На основе повести Квитка в 1839–1840 годах написал пятиактную драму «Щира любов, або Милий дорогше шастя», которая была опубликована в «Южном русском сборнике» (Харьков, 1848).
Повесть стала предметом переписки Квитки с Плетневым, в результате чего ее концовка подверглась переделке. Измененное окончание было опубликовано в следующем томе «Современника» с обширным предисловием Плетнева, разъяснявшим историю его создания. (См. «Современник», 1840, т. XVII, с. 107–111). Первоначальный вариант концовки сохранился в рукописи на украинском языке и напечатан в «Зібранні праць» (т. 3, с. 471–475).

«Перикатиполе» 

Впервые – «Маяк» (1840, ч. VII, гл. II, с. 114–131). На украинском языке впервые в альманахе «Молодик» (ч. II, Харків, 1843, с. 51–90). Известно, что Квитка принимал активное участие в подготовке к печати двух первых частей «Молодика». Автограф на украинском языке – в ОР.

«Козырь‑девка» 

Впервые – отдельным изданием: «Козир‑дівка» (СПб., в типографии 3‑го отделения Государственных имуществ, 1838) с посвящением Ольге Яковлевне Кашенцовой, племяннице Г. Ф. Квитки. Цензурное разрешение П. Корсакова – 9 февраля 1837 года. Посвящение датировано: «11 июля 1836. Основа». Печатание повести длительное время задерживалось, и письма Квитки отразили его беспокойство по этому поводу. Лишь в апреле 1839 года издание появилось в Харькове и сразу вызвало эмоциональные отклики. 26 апреля он писал Плетневу: «Вышла „Козир‑дiвка“ – и судья сердится на меня, что он никогда бубликов не принимает от просителей…» (Письма, с. 144). Автоперевод повести на русский язык был опубликован в «Современнике» (1840, т. XVIII, кн. 1, с. 1–103 (третья пагинация)).
Повесть вызвала также и сочувственные отклики современников. Е. Гребинка писал автору 14 марта 1838 года: «Еще недавно я вам сказал, да и не я один, а все наши, – превеликое спасибо за „Козырь‑девку“» (Данилевский Г. П . Украинская старина. Харьков, 1866, с. 273). Плетнев откликнулся на нее рецензией, в которой, в частности говорилось: «Среди современных творцов повестей, автор, который взял себе имя Грицка Основьяненка, без сомнения один из первых талантов, даже и не только в России. Природа наделила его тонкой наблюдательностью характеров, странностей и всех сторон жизни, что прекрасное зарождается под его пером без наименьших усилий <…> Изображая простонародный быт – этот камень преткновения для счастливейших писателей, он и черты не внесет лишней и ни одним словом не помешает искушению» («Современник», 1838, т. XII, с. 64–66).
К лучшим произведениям Квитки относили «Козырь‑девку» В. Белинский и И. Франко.

«Украинские дипломаты» 

Впервые – «Современник» (1840, т. XVIII, кн. 2, с. 1–212), с посвящением П. В. Зворыкину. Автограф неизвестен.

«Сердешная Оксана» 

Впервые – альманах «Ласточка» (СПб., 1841, с. 32–207). Автограф неизвестен. В русском автопереводе – «Москвитянин» (1842, № 2, с. 411–474).
Рецензент «Литературной газеты», откликаясь на первую публикацию повести, заметил: «Такую уж бог дал натуру уважаемому Грицку Основьяненко: он не может не рассмешить до упаду, когда захочет рассмешить, не может растрогать до глубины души, когда захочет взволновать» (1841, № 56, с. 223–224).

«Головатый» 

Впервые – «Отечественные записки» (1839, т. VI, отд. 2, Науки, с. 1–29) с подписью: Грыцько Основьяненко.

Предание о Гаркуше 

Впервые – «Современник» (1842, т. XXV, кн. 1, с. 1–89; т. XXVI, кн. 2, с. 1–86).

Л. Г. Фризман